Анализъ культовыхъ явленій эллинскаго вакхизма обнажаетъ два основные феномена, какъ исконныя и коренныя особенности той оргійной религіи, которая уже была „діонисической”,прежде чѣмъ опредѣлилась какъ почитаніе Діониса, какъ религія „Діонисова” : это — жертвенное служеніе силамъ міра загробнаго и половой оргіазмъ, — два противоположныхъ полюса единаго экстаза*).

Культъ пола — одна изъ существенныхъ чертъ Діонисовой религіи. Обрядовыя процессіи, имѣвшія предметомъ ею прославленіе, составляли важную часть народныхъ вакханалій, которыя уже Гераклиту кажутся по этой причинѣ предосудительными. Богатая символика свидѣтельствуетъ о томъ же въ огромномъ числѣ діонисическихъ изображеній, причемъ самъ Вакхъ, являясь душою страстнаго оживленія окружающнхъ его природныхъ силъ, не принимаетъ участія въ ихъ вольной игрѣ и обычно чуждается аттрибутовъ, свойственныхъ божествамъ производящей силы.

Два объясненія возможны. Этнографіей и сравнительною

*) Вяч. Ивановъ, „Эллинская религія страдающаго бога”, глава V. „Новый Путь” 1904, сентябрь. Настоящая статья подводитъ окончательные итоги названнаго изслѣдованія.

186

миѳологіей завѣрено, что обоготвореніе пола входитъ въ культовой кругъ религій растительныхъ. Вошли ли элементы полового культа въ религію Діониса только съ сельскимъ оргіазмомъ, въ ту пору, когда она сдѣлалась религіей винодѣловъ, садоводовъ и пастуховъ? Или же они были ей присущи изначала? Намъ кажется, что въ тѣхъ богопочитаніяхъ, гдѣ мы встрѣчаемъ половое начало, оно всегда составляетъ ихъ первичный стержень и какъ бы становой хребетъ. Его корни проникаютъ всю психологію первобытнаго человѣка; и когда рѣчь идетъ объ оргіазмѣ,a prioriдолжно считать вѣроятнымъ его соучастіе.

Но если въ діонисическомъ культѣ первична тризна, — есть ли мѣсто на тризнѣ утвержденію полового начала? Несомнѣнно. Обширная и самостоятельная сфера эмоціональныхъ состояній, ему отвѣчающихъ, не только психологически, но и логически связана съ почитаніемъ душъ. Она противопоставляетъ смерти рожденіе и возрожденіе и, сочетаясь съ представленіями о существованіи загробномъ и о мірѣ ночного солнца, творитъ цѣлое двойственной идеи бога Діониса. Половое соединеніе полярно смерти, и похоронамъ отвѣтствуетъ свадьба. Именно культъ хтоническаго, подземнаго Діониса и соединяется съ оргіазмомъ чувственнымъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, поклоненіе полу приводится въ связь съ почитаніемъ божествъ хтоническихъ (напримѣръ, Деметры и Коры), какъ источниковъ плодородія, — избытка земныхъ произрастаній и дѣторожденія изобильнаго (τῆς τῶν καρπῶν γενέσεως καὶ τῆς τῶν ἀνθρώπων σπορᾶς). Гераклитъ порицаетъ безстыдныя пѣсни и торжества, исполняемыя въ честь Діониса-Аида. Таковы были, по свидѣтельству Климента, поминки надъ могилою Просимна, друга Діонисова, указавшаго путь въ Аидъ юному богу за посулъ его любви. По возвращеніи изъ преисподней, Діонисъ находитъ влюбленнаго въ него Просимна уже умершимъ и водружаетъ на могилѣ его смоковничный сукъ, символъ рождающей силы. Символъ этотъ отвѣчаетъ своимъ характеромъ подобнымъ же отмѣтинамъ, какъ столбъ или весло, на первобытныхъ курганахъ и надгробныхъ насыпяхъ. Половой культъ, какъ культъ

187

возрожденія, былъ обратною стороной обоготворенія смерти и почитанія бога умершаго.

Оъ другой стороны, древнѣйшій оргіазмъ и самъ по себѣ естественно подчеркиваетъ и выдвигаетъ начало пола. Религія разрыва и разлученія утверждала свою коренную идею въ противоположеніи половъ, основномъ и глубочайшемъ разъединеніи міра. Религія изступленія, выхода изъ себя, разрушенія личности и сліянія съ цѣлымъ живой природы находила исходъ своимъ восторгамъ чрезъ погруженіе человѣка въ хаотическую безпредѣльность пола. Чувство пола было чувствомъ всей тайны, подосновою всѣхъ боговѣщихъ, внѣчеловѣческихъ переживаній духа. Ибо въ то время, какъ любовь выбираетъ и обособляетъ личность, ея корни глубоко уходятъ въ хаосъ безличнаго. Половая страсть, на мигъ прозрѣвшая свѣтлымъ окомъ любви, остается сама по себѣ темной и слѣпой. Въ каждомъ отдѣльномъ соединеніи индивидуумовъ, весь полъ ищетъ всего пола, идея рода торжествуетъ надъ идеей особи, и любящіеся съ изумленіемъ и ужасомъ открываютъ въ своейстрастисимволы и эмоціи первобытной, первозданнойвражды,положенной между двумя полюсами животной природы.

Древнѣйшія указанія обнаруживаютъ первобытную войну половъ, соединенную съ оргіями Діониса. Дѣвы Ламоса нападаютъ, съ кинжалами въ рукахъ, на мужчинъ. Жрецъ Орхомена съ мечомъ преслѣдуетъ женщинъ. Если мэнады, по живописи на вазахъ, отбиваются тирсами отъ настигающихъ ихъ сатировъ или сами пускаются за ними во враждебную погоню, — должно сопоставить съ этими художественными мотивами миѳъ убійственнаго преслѣдованія Пройтидъ оргіастами-мужчинами, съ Мелампомъ во главѣ, и вспомнить первоначальное значеніе тирсовъ, какъ копій. Недаромъ Діонисъ — богъ, „радующійся на мечи” (χαίρων ξίφεσι), по орфическому гимну, и мэнады такъ часто изображаются съ лезвіями въ рукахъ.

Мы склонны думать, что эта сторона діонисической религіи повліяла на образованіе миѳа о Данаидахъ — гонимомъ сонмѣ женщинъ, вооруженныхъ ножами. Быть можетъ, дѣвы, непрестанно источающія воду изъ несомыхъ ими сосудовъ, —

188

нимфы влаги, нимфы-Гіады, какъ думаютъ нѣкоторые миѳологи, и тогда Данаиды непосредственно связаны ” съ дождевымъ Діонисомъ (Ὑης), съ „владыкою стихіи влажной”, какъ называетъ его Плутархъ. Онѣ убиваютъ мужчинъ, ими овладѣвшихъ, и бросаютъ ихъ головы въ озеро Лерну (то озеро, откуда на праздникѣ Агріоній вызывался Діонисъ), какъ въ пучину брошена и отрѣзанная голова діонисическаго Орфея. Этотъ мотивъ отрѣзанныхъ и въ воду брошенныхъ головъ, повидимому, окончательно обличаетъ въ Данаидахъ героинь діонисическихъ.

Голова Орфея пророчествуетъ на островѣ Лесбосѣ, въ Діонисовомъ храмѣ. Миѳъ о головѣ пріурочивается тамъ же и къ самому Діонису: рыбаки въ Меѳимнѣ (на Лесбосѣ) находятъ въ сѣтяхъ изображеніе головы бога, сдѣланное изъ масличнаго дерева. Голова Озириса, — онъ же для грековъ Діонисъ, — приплываетъ ежегодно по морю изъ Египта въ Библосъ. Въ этомъ кругѣ преданій вліянія культовъ Адониса и Аттиса (предметомъ одной, родственной легенды служитъ голова Корибанта) переплетаются съ исконными діонисическими представленіями: оторванная голова Пенѳея торжественно вносится въ Ѳивы на остріѣ тирса Агавы. По аргивскому преданію, Діонисъ умерщвленъ отсѣкателемъ головъ — Персеемъ. Культъ головы, иногда одаренной силою оракула, приплывающей но морю или иначе явленной, есть, очевидно, элементъ Діонисовой религіи. По свидѣтельству Геродота, ѳракійскіе Исседоны, почитатели Діониса, позлащаютъ черепа мертвыхъ и разсматриваютъ ихъ, какъ идолы (αγάλματα). Что обожествлялисьизображеніябожественной головы, не скрываетъ самъ миѳъ: голова Діониса — Кефаллена (т. е. Головаря, — скорѣе, чѣмъ Фаллена) въ Меѳимнѣ вырѣзана изъ маслины; но это изображеніе-фетишъ не различалось отъ бога. Родъ дерева въ фетишѣ не безразличенъ: онъ связанъ съ тѣмъ или другимъ аспектомъ божества, какъ мы видѣли на примѣрѣ двухъ Діонисовыхъ масокъ острова Наксоса. Изслѣдованіе роли маски въ вакхической религіи поможетъ намъ въ дальнѣйшемъ изложеніи вполнѣ осмыслить культъ отдѣленной отъ туловища головы.

Возвращаясь къ мужеубійцамъ — Данаидамъ, миѳъ о

189

которыхъ являетъ столько діонисическихъ чертъ, отмѣтимъ въ немъ характерную подробности одна сестра пощадила своего мужа, и именно за то, что онъ уберегъ ея дѣвственность. Вотъ мотивъ женской самозащиты, выступающій и въ цѣломудренной замкнутости женскихъ радѣній. Послѣдняя сцена Эсхиловой трагедіи, представляющей бѣгство Данаидъ, живо рисуетъ нападеніе мужского сонма на сонмъ женскій.

Въ этой связи должно оцѣнить и значеніе брака, мистическаго соединенія съ самимъ богомъ, параллельная” жертвѣ, въ религіи Діониса. Онъ — „женихъ” (νύμφιος, μελλόγαμος). „Радуйся, женихъ! радуйся, свѣтъ новый!” — поютъ ему на праздникѣ Анѳестерій, отдавая ему въ символическомъ обрядѣ невѣстою супругу воинскаго архонта-царя. На Кипрѣ и Наксосѣ изобразительно празднуется бракъ бога съ Аріадною. Покушеніе пастуховъ похитить Агаву въ трагедіи Эврипида, какъ и миѳъ объ Актэонѣ, намекаютъ на оргіастическій обычай умыканія женщинъ, и обособленіе женскихъ оргій, восходитъ къ доисторической борьбѣ половъ на оргіяхъ тризнъ. Доселѣ въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Франціи существуетъ свадебный обычай насильственнаго отнятія невѣсты женихомъ и его товарищами у толпы невѣстиныхъ подругъ, съ нею удалившихся и ее обороняющихъ. Та же бытовая сторона оргіазма сквозитъ и въ обрядѣ переодѣванія мужчинъ въ женскія одежды, принятомъ на нѣкоторыхъ Діонисовыхъ празднествахъ и наложившемъ свою печать въ эпоху, когда вся греческая культура прониклась діонисическими идеями, и на миѳы, чуждые Діонисова круга (примѣры: Тезей, Ахиллъ). Пенѳей наряжается въ женскія одежды, чтобы оказаться незамѣченнымъ въ станѣ мэнадъ; и въ женскомъ обликѣ мыслится на Агріоніяхъ Діонисъ, когда о немъ идетъ молва, что онъ спрятался въ сонмѣ Музъ.

Для діонисическаго жертвоприношенія характерно противоположеніе пола жреца и жертвы. Матери разрываютъ сыновей; мэнады растерзываютъ мужчинъ, или убиваютъ своего бога въ образѣ быка, — возставая, по закону раздвоенія, присущаго оргіастической жертвѣ, на одержащаго ихъ Діониса, какъ борются съ нимъ Амазоны, какъ ѳракійскія

190

вакханки умерщвляютъ Орфея. Орхоменскій жрецъ и Коресъ, жрецъ калидонскій, — убійцы женщинъ. Ликургъ нападаетъ на Мэнадъ, и дѣлается самъ жертвою мэнадъ. Тогда какъ предъ идоломъ Артемиды въ Спартѣ истязаютъ розгами эфебовъ, предъ кумиромъ Діониса въ Алеѣ бичуютъ дѣвушекъ; бичеваніе же въ означенныхъ культахъ было замѣною человѣческихъ жертвъ. Нѣтъ сомнѣнія, что жреческое убіеніе лицами одного пола представителей другого восходитъ своими корнями къ первобытной войнѣ половъ.

Но слѣдуетъ ли изъ того, что бытовая основа феномена древнѣе религіозной, что культовая особенность только пережитокъ первоначальнаго антропологическаго факта? Намъ думается, что мы съ большимъ проникновеніемъ возсоздадимъ въ себѣ духъ тѣхъ отдаленныхъ временъ, если сумѣемъ почувствовать, въ какой нераздѣльности религія и бытъ сливались тогда въ единое цѣлое. Каждая форма жизни была священна, и не было дѣйствія, которое не было бы вмѣстѣ служеніемъ силѣ божественной, какъ не было богослуженія, которое не было бы функціей жизни и потребностью существованія. Не было раздѣленія между молитвою и житейскимъ попеченіемъ; не жить богоугодно значило не жить; неизмѣнные спутники человѣка, боги, садились домочадцами у всѣхъ его трапезъ; какъ его гигантская тѣнь, божество было неразлучно съ человѣкомъ и было ему свое, родное, его властелинъ и его двойникъ; поистинѣ, все было „полно боговъ”. Такъ и умыканіе женщины было священнымъ дѣйствіемъ, война и корысть ея — обрядомъ и праздникомъ, убіеніе — жертвеннымъ убійствомъ.

Обрядовый” обычай древнѣйшихъ чтителей Діониса рядиться женщинами — вотъ, повидимому, коренное значеніе слова „обманъ” (ἀπάτη) въ техническомъ примѣненіи къ Діонису, богу — „обманщику” (ψεύστης, ψευδαλέος, σφάλτης). Исканіе бога и игра въ загадки справлявшихъ Агріоній женщинъ первоначально состояли, безъ сомнѣнія, въ розыскахъ спрятавшагося среди нихъ въ женскомъ нарядѣ мужчины; почему, не найдя бога, онѣ объявляютъ его ушедшихъ къ Музамъ, т. е. опять-таки скрывшимся въ сонмѣ таинственныхъ дѣвъ. Характеристично, что женщины въ Діонисовомъ

191

культѣ почти никогда не рядятся и не надѣваютъ маски. Діонисово служеніе — прямое служеніе женщинъ; онѣ стоятъ предъ богомъ какъ бы лицомъ къ лицу. Напротивъ, поскольку мужчины являются участниками оргій, они приближаются къ божеству не иначе, какъ ряжеными и въ личинахъ. Оргіастическій обрядъ полевого маскарада отразился на миѳѣ о Діонисѣ-дѣвѣ и въ обрядовомъ, поминальномъ чинѣ родинъ Аріадны на Кипрѣ, гдѣ роль любовницы Діонисовой исполнилась переодѣтымъ юношей, изображавшимъ роженицу. Несомнѣнно, черты его 'оказались и въ миѳѣ о воспитанія Ахилла среди дѣвушекъ, такъ какъ тотъ же миѳологическій мотивъ повторяется и въ священной исторіи самого Діониса. На аттическомъ празднествѣ Осхофорій въ честь бога мальчики одѣвались въ длинныя женскія одежды. Есть мнѣніе, что это были древнія, устарѣлыя одежды, сохранившій ея только въ обрядѣ и ложно истолкованныя впослѣдствіи какъ женскія; это невѣроятно, потому что Осхофорій были посвящены воспоминаніи) именно объ Аріаднѣ, спасшей Тезея и аѳинскихъ отроковъ и дѣвъ отъ критскаго Минотавра. Миѳъ послѣдовательно объясняетъ обычай тѣмъ, что среди дѣвъ, обреченныхъ Минотавру, скрывались два переодѣтыхъ юноши. Связь критскаго лабиринта, палатъ „бога двойного топора”, съ корнями Діонисовой религіи — несомнѣнна. Самый обликъ Тезея и преданіе о немъ, особенно поскольку оно сплеталось съ циклами Крита, Наксоса, Делоса, были сплошь стилизованы въ духѣ Діонисовой религіи. Такъ, въ диѳирамбѣ Бакхилида Тезей является съ чертами Діониса морского (πελάγιος, πόντιος), и вѣнецъ Амфитриты, который онъ добываетъ, спустившись на дельфинахъ вглубь пурпурной влаги, составляетъ параллель Діонисову вѣнцу, подаренному Аріаднѣ ея какъ бы вторымъ Тезеемъ, — богомъ въ вѣнкѣ изъ виноградныхъ гроздій, обрѣтшимъ ее, покинутую, на берегу Наксоса. Религіозная идея Діониса-дѣвы, женовиднаго (ϑηλύμορφος) или мужеженскаго (ἀρσενόϑηλυς), Діониса въ одеждахъ женскихъ — обусловливаетъ позднѣйшій художественный типъ бога-юноши съ формами изнѣженнаго, почти женскаго тѣла.

Что касается обряда фиктивныхъ родинъ въ культѣ

192

Діониса, обычай этотъ хорошо извѣстенъ этнографамъ и историкамъ права. Отъ Бразиліи и Караибскаго моря до селеній Басковъ, по словамъ Andrew Lang'a, распространена „la couvade”. Отецъ ложится въ постель въ пору родинъ его жены, иногда на нѣсколько дней; за нимъ ухаживаютъ, какъ за роженицей. Бахофенъ, знаменитый изслѣдователь матріархальнаго быта и Mutterrecht'а, видитъ въ этомъ обычаѣ юридическій символъ усыновленія, законнаго признанія отцомъ своего отчества по отношенію къ сыну. Это была стадія бытовой и правовой эволюціи, наступившая послѣ того періода, когда признавалось одно материнство, когда въ разсчетъ принималось только происхожденіе по женской линіи. Тотъ же ученый находитъ въ миѳѣ о двойномъ рожденіи ѳиванскаго Діониса, сначала отъ Семелы, потомъ изъ чреслъ Зевса, воспоминаніе объ этомъ символическомъ усыновленія. Нельзя отрицать, что и въ этомъ освѣщеніи религія Діониса обнаруживаетъ свою глубокую древность. Въ самомъ дѣлѣ, неслучайны миѳы о діонисическихъ матеряхъ (Миніады, Агава, Антіопа), забывающіе отцовъ; неслучайно, что Аѳамантъ предлагаетъ свои сосцы своему младенцу; неслучаенъ и только что разсмотрѣнный обрядъ фиктивныхъ родинъ. Если интерпретація Бахофена примѣнима къ кругу діонисическихъ явленій, она позволяетъ намъ заглянуть въ бытовую и соціальную сторону полевого оргіазма. Многочисленныя миѳы, приписывающіе одному герою двухъ отцовъ, одного — бога, напр., Зевса или Посейдона, другого — смертнаго, и объясняемые Узенеромъ исключительно изъ раздвоенія понятія бога, изъ забвенія одного изъ его именъ и изъ низведенія его же аспекта съ забытымъ именемъ въ разрядъ смертныхъ, — имѣютъ, быть можетъ, и иное основаніе. Въ ту эпоху, когда отчество стало признаваться, дѣти мэнадъ могли разсматриваться одновременно какъ дѣти смертныхъ отцовъ и божества, одержавшаго оргіастическихъ женщинъ, или демоновъ, ими овладѣвшихъ; еще Александръ Великій, сынъ македонской мэнады, повидимому, самъ вѣрилъ, что истинный отецъ его — Зевсъ. Общность женъ въ идеальномъ государствѣ Платона имѣетъ, какъ видимъ, глубочайшіе корни въ греческомъ прошломъ.

193

Такъ Діонисовъ культъ воскрешаетъ предъ нами тѣ первобытныя состоянія человѣческой души и человѣческаго общества, когда женщины убѣгали сонмами въ горы, спасаясь отъ преслѣдованія мужчинъ, когда нападеніе и защита принимали формы изступленныхъ боевъ и кровавыхъ истребленій. Діонисовъ культъ является, по преимуществу, женскимъ культомъ мужского начала: паѳосъ этой религіи не можетъ бытъ иной, чѣмъ паѳосъ женскаго отмщенія, богоборствующаго мужеубійства; мужское обоготворенное, овладѣвающее и на мгновеніе побѣдоносное начало не можетъ представлять ея инымъ, чѣмъ обреченнымъ и претерпѣвающимъ, чѣмъ аспектомъ божества страдающаго. Въ этихъ первобытныхъ половыхъ оргіяхъ еще живетъ и утверждается стихійная душа пчелинаго царства.

Можно идти и дальше. Женскія оргіастическія движенія были иногда, по всей вѣроятности, дѣйствительными походами, воинственными выселеніями. Мэнады приходятъ съ Діонисомъ въ Ѳивы издалека, изъ Фригіи, по Эврипиду. Аргивское преданіе помнитъ, что Діонисъ пришелъ въ Аргосъ изъ-за моря съ изступленными женщинами и что аргивяне подъ предводительствомъ Персея оказали имъ вооруженное сопротивленіе. Особенно знаменательно! миѳы объ Амазонахъ.

Образы этихъ загадочныхъ женщинъ, воительницъ и мужеубійцъ (ἀνδροκτόνοι, по Геродоту), связываются непосредственно съ культомъ двухъ убійственныхъ божествъ: Ареса, „бога женщинъ” (ϑεὸς γυναικῶν), какъ Діонисъ, и мужегубительницы Артемиды, постоянно мыслимой спутницы и какъ бы женской половины Діониса, — тѣхъ двухъ радующихся на человѣческія жертвы божествъ, которыя, по свидѣтельству Геродота, чтились наравнѣ съ хтоническимъ Діонисомъ діонисическими ѳракійцами. Аресъ и Діонисъ кажутся 'только аспектами одной и той же страшной и вырастающей изъ подземнаго, загробнаго сумрака силы, Артемида — ея женскою ипостасью. Амазоны локализуются преимущественно въ Малой Азіи (древнѣйшій культъ Діониса, по миѳу, также одинъ у родственныхъ ѳракійцевъ и фригійцевъ), но онѣ же являются и прямо ѳракійскими женщинами, „говорящими по-ѳракійски”. Ихъ отношеніе къ

194

Артемидѣ дѣлаетъ ихъ какъ бы сонмомъ, или ѳіасомъ, мужененавистническихъ подругъ и сверстницъ Артемиды (по Діодору, онѣ, — участницы охотъ богини), — сонмомъ, въ которомъ съ точностью отражается ѳіасъ дѣвъ-Діонисіадъ. Амазоны — дѣвы двойного топора, знакомаго намъ какъ символъ діонисическій. Ихъ имена, какъ Меланиппа, Антіопа, Пенѳесилея, Молпадія, имѣютъ діонисическій характеръ. По эфесскому миѳу, онѣ ищутъ защита у Діониса, и онѣ же имъ побѣждаемы. Онѣ представляются охваченными изступленіемъ, ведущими ночные хороводы, наконецъ родственными Гіадамъ, нимфамъ Діониса. Такъ, рядъ характеристическихъ чертъ, нѣкоторыя изъ которыхъ во всякомъ случаѣ черты исконныя, позволяетъ усмотрѣть въ нихъ какъ бы разновидность мэнадъ.

Въ весеннюю пору онѣ выходятъ изъ своихъ становъ для — несомнѣнно оргіастическихъ — сношеній съ мужчинами сосѣднихъ племенъ; этимъ онѣ обезпечиваютъ продолженіе своего рода; женское потомство онѣ воспитываютъ, мужское умерщвляютъ или удаляютъ изъ своихъ предѣловъ. Черты матріархальнаго быта и полового оргіазма, различимыя въ миѳѣ, даютъ намъ смѣлость утверждать въ ихъ идеализованномъ отображеніи присутствіе зерна нѣкоторой исторической дѣйствительности. Историки древности, особенно эпохи Александра, говорятъ, — правда, темно и сомнительно, — о племенахъ воинственныхъ женщинъ и гинекократіяхъ по берегамъ Чернаго моря, въ Малой и внутренней Азіи.

Изслѣдователи установили, что миѳы объ Амазонахъ постоянно сочетаются съ культомъ гробницъ и надгробныхъ кургановъ, съ культомъ смерти вообще, поскольку Аресъ и Артемида — божества смерти по преимуществу. По всей Греціи разсѣяны могилы Амазонъ, прославленныя каждая своимъ героическимъ преданіемъ. Уже Гомеръ упоминаетъ о курганѣ Мирины подъ Троей. Эти многозначительныя указанія являются новымъ свидѣтельствомъ, связывающимъ половой оргіазмъ съ оргіазмомъ тризнъ, вражду половъ съ обрядами и преданіями героическихъ похоронъ и поминокъ.

Такъ, миѳы объ Амазонахъ имѣютъ два постоянныхъ признака: съ одной стороны, они даютъ наиболѣе типическіе и яркіе примѣры той войны мужскихъ и женскихъ

195

оргіастическихъ сонмовъ, которая, исходя изъ потребности умыканія женщинъ и женской самозащиты, развивается въ борющихся до конечнаго взаимоистребленія; съ другой стороны, они повсемѣстно привязываются къ культу умершихъ. Чтобы вполнѣ осмыслить связь тризны и полового оргіазма, должно принять во вниманіе, что послѣдній естественно соединяется съ праздничными сборищами, а такими празднествами въ первобытную эпоху были преимущественно, если не исключительно, тризны и поминки. Ограничимся, оставляя многочисленныя этнографическія параллели, — областью греко-римской древности. Всѣмъ памятно преданіе о похищеніи сабинянокъ товарищами Ромула, первыми римлянами; фактъ умыканія оно связываетъ съ праздничными игрищами. Изъ тризнъ героевъ, какъ извѣстно, развились въ Греціи всенародныя празднества, національный игры и зрѣлища. „Надгробными торжествами” (ἐπιτυμβιους πανηγὺρεις) называетъ Климентъ Александрійскій четыре великихъ національныхъ учрежденія періодическихъ игръ и состязаній (агоновъ): Немейскія игры справлялись въ память Архемора, Истмійскія — въ память Меликерта, Пиѳійскія — Пиѳона, Олимпійскія — Ономая или Пелопса. Въ историческую эпоху дельфійскій оракулъ предписываетъ учрежденіе новыхъ повременныхъ агоновъ во имя павшихъ или прославленныхъ подвигами мужей (напримѣръ, убитыхъ фокейцевъ въ Агиллѣ, Мильтіада, Брасида, Леонида). Гомеръ еще не знаетъ, повидимому, періодическихъ игръ въ воспоминаніе почившихъ, но его подробное изображеніе игрищъ на тризнѣ Патрокла живо являетъ намъ стародавній обычай. Не слѣдуетъ только забывать, что бытъ гомеровскихъ поэмъ далеко не первобытный и не древнѣйшій бытъ эллиновъ.

Великій и общій феноменъ полового оргіазма слился съ оргіазмомъ тризнъ въ его двойномъ ликѣ: оргіазма трагическаго, и ликующаго оргіазма жизнеизбыточныхъ восторговъ. То состояніе души, которое такъ геніально рисуетъ Пушкинъ въ „Пирѣ во время чумы”, было слишкомъ вѣдомо древнему человѣку. Страхъ смерти и страхъ рока, вражда природныхъ и сверхприродныхъ силъ, безпомощность и случайность смертнаго существованія, безчисленныя опасности,

196

непрестанныя тайныя и явныя угрозы — все дѣлало его жизнь бѣгомъ по краю бездны. Но —

Оргіастическая религія, съ ея почитаніемъ душъ, живыхъ въ преисподней, и была главнымъ очагомъ, гдѣ закалялась вѣра человѣка въ вѣчность души, — по правильному наблюденіе) Эрвина Роде. Недаромъ впослѣдствіи Плутархъ утѣшаетъ свою жену въ утратѣ дочери открываемою въ діонисическихъ мистеріяхъ тайною личнаго безсмертія.