Едва ли кто-нибудь усомнится в том, что гнев, ярость и злоба как-то отражаются на отношениях между людьми и на нашем ближнем. Однако немногие осознают, что больше всего вреда они причиняют самому носителю этих пороков.

«Ярость: похищение рассудительности,

крушение [внутренней] крепости,

смятение природы,

дикость внешнего облика,

плавильная печь сердца,

вырывающееся пламя,

право ярости,

озлобление из-за всякого оскорбления,

мать диких зверей,

безмолвная борьба,

препятствие для молитвы»311.

Что касается последствий для молитвы, упомянутых в конце, то мы поговорим об этом в следующей главе. Здесь же мы хотим, прежде всего, остановиться на определенных последствиях в сфере «психе», иррациональной части души.

Как мы видели, Евагрий определяет ярость как «кипение яростного начала [души]»312. Следствием его является смятение или помутнение (tarassein) ума313— состояние души, диаметрально противоположное кротости. Евагрий определяет кротость как «невозмутимость (ataraxia) яростной части души»314. Эта невозмутимость, сохраняемая и тогда, когда все вокруг ополчается против нас, — необходимое условие для молитвы315. И потому становится понятным, почему бесы прилагают все усилия, чтобы «поколебать» эту невозмутимость. В «психологическом» плане это внутреннее волнение приводит к явлению, о котором Евагрий часто упоминает, — к ужасным кошмарам.

«"Солнце да не зайдет во гневе вашем»316, дабы приступающие ночью бесы не испугали душу и не сделали ум более робким в [духовной] брани, [предстоящей ему] на следующий день. Ведь из смятения яростного начала [души] возникают ужасные ночные видения, и ничто не делает ум [таким трусливым] дезертиром, как приведенная в смятение ярость»317.

Естественно, что для «психолога» Евагрия то, что мы переживаем во сне, имеет огромное значение. Сон интересует Евагрия — в отличие от воззрений его эпохи — не как предсказатель грядущих событий, но как индикатор нашего нынешнего психического состояния.

Евагрий знает, что наши «сонные видения» (phantasiai) вызваны различными причинами.

«Одни из них рождаются в разумной части нашей души, когда возбуждена наша память, другие — в яростной части, третьи — в желательной части»318. Чтобы разобраться в этом, Евагрий посвящает некоторые главы своего «Слова о духовном делании» тому, что происходит с человеком во время сна319. Для возбужденной ярости характерны внушающие страх кошмары.

«Бывает, что когда гнев надолго задерживается и превращается в злобу, то он и ночью причиняет волнения, изнеможение и бледность тела, а также нападения ядовитых гадов. Эти четыре [явления], вытекающие из злобы, сопровождаются, как [легко] можно обнаружить, многочисленными помыслами»320.

Аналогичные наблюдения Евагрий делает относительно печали321и гордыни322. Евагрий часто возвращается к этой теме, очень важной для него. Его описания, иногда достаточно подробные, предоставляют нам возможность заглянуть в то, что было пережито им лично, или в опыт, который поверили ему другие отшельники. В особенности, в Antirrhetikos Евагрий часто рассказывает о явлениях, которые он наблюдал собственными глазами323-либо потому, что испытал их сам лично, в своем теле, либо потому, что был их свидетелем в других. От Палладия мы знаем, что его посещали многие люди, ищущие наставления324.

Читая различные описания этих кошмаров в совокупности, нельзя не удивиться их определенным общим чертам. Часто говорится о диких зверях, изрыгающих яд, которые не раз упоминаются в IV главе Antirrhetikos «О печали». Оставим современным психологам более точный анализ этих переживаний.

«Когда в ночных сновидениях бесы... приводят в смятение яростное начало [души], то заставляют [нас] шествовать [труднодоступными] горными путями, наводят [на нас] вооруженных мужей, ядовитых [змей] и плотоядных зверей. Мы же, устрашаемые [этими] путями, пустившиеся в бегство от страха перед зверями и [вооруженными] мужами... »325

В других текстах говорится, что отшельники «ночью во сне сражаются с крылатыми гадюками, что их окружают хищные звери и вокруг них извиваются змеи, которые падают с высоких гор...»326И постоянно повторяется, что подобные «устрашающие явления происходят прежде всего с гневливыми и впадающими в ярость братьями»327.

«Тревожные сны

видит гневливый,

и нападение диких зверей

испытывает впадающий в ярость»328.

В своих писаниях Евагрий постоянно обращается к монахам и прежде всего к отшельникам, то есть тем, кто, подобно ему самому, в великом уединении ведет чисто созерцательную жизнь. При такой жизни контакты с другими людьми отнюдь не исключены, однако они остаются сравнительно редкими. Но они ни в коей мере не являются малозначимыми, напротив, для отшельника они приобретают особую важность, ибо переживаются и осмысливаются с огромной интенсивностью. Поэтому при уходе не только из мира, но даже и из монастырской общины необходимо соблюдать определенные условия. Кто не придерживается соответствующих правил, но поступает по собственному желанию, лишается плодов собственных усилий. Ибо его нерешенные проблемы, те, которые вырастают из совместного пребывания с другими, неизбежно настигнут его и в одиночестве и отзовутся ночными кошмарами, о коих мы здесь говорим. Или, если выразить это более точным образом: кто не в состоянии ужиться с другими в обществе или общине,

не будет в состоянии ужиться с самим собой, оставшись в одиночестве. В целом верно, что:

«Лучше [жить] в любви

среди тысячи [людей],

чем, преисполнившись ненавистью,

[проводить жизнь] одному в заповедных пещерах»329.

Неслучайно записывает Евагрий в книге гостей это предупреждение, обращенное к «монахам, которые живут в ки-новиях или в [маленьких] общинах» и, возможно, стремятся к мнимому покою в пустынной келье. Там же мы читаем у него:

«Отшельничество, соразмерное любви, очищает сердце,

а отшельничество, сопровождаемое ненавистью, приводит его в смятение»330.

И неслучайно первый афоризм является цитатой из одного писания Пахомия331, который сам начинал отшельником, а затем стал отцом монашеской общины, исчисляемой тысячами братьев. Евагрий ссылается на него не потому, что сам критически относится к отшельничеству, но потому, что хочет защитить эту форму жизни от злоупотреблений. Следующее определение дает нам первое указание на то, в чем для него заключается положительный смысл этого удаления в пустыню:

«Отшельник есть тот, кто благочестиво и праведно живет в мире, заключенном в его духе»332.

Всякий христианин, как говорит Апостол, должен жить «целомудренно, праведно и благочестиво в нынешнем веке». Поэтому, прежде всего, он должен отвергнуть «нечестие и мирские похоти»333, которые материальные вещи способны возбудить в нас, если душа наша не достигла внутреннего единства. Однако «отшельник» — это человек, который живет праведно и благочестиво не только во внешнем мире, но также и во внутреннем духовном его отображении, то есть в том внутреннем космосе, который возникает в нашем духе из многообразных умственных представлений, которые материальная действительность оставляет в нем [духе] как «отпечатки» в форме «образов».

Внешнее отшельничество, то есть удаление от мирских дел, — это, в конечном счете, всего лишь вспомогательное средство, употребляемое ради достижения этого внутреннего отделения.

«Тело отделить от души может только Тот, Кто их сочетал, а отделить душу от тела может и тот, кто стремится к добродетели. Ибо отцы наши называют отшельничество попечением о смерти и бегством от тела»334.

«Тело отделить от души» — означает не что иное, как освободить его от тирании страстей, чтобы иметь возможность жить в добродетели. Но страсти души преследуют нас до самой физической смерти335. И потому преждевременное отшельничество- может быть опасным. Опасность возникает в том случае, когда не удается установить правильных отношений с ближними. Отношения с людьми для того, кто живет в общине, предоставляют бесам основательную возможность для нападений336.

«Не должен отшельник уединяться под действием гнева, гордыни или уныния и бежать от братьев, когда на него нападают эти помыслы. [Ибо уходить в пустыню в этом состоянии значит оказаться жертвой коварного лукавства бесов]337. Ибо от названных страстей возникают условия для отчуждения (ekstaseis) сердца, когда оно [скользит] от помысла к помыслу, от одного к другому, и от другого к третьему, впадая таким образом в пучину забвения»338.

Как мы видели, помыслы гнева без труда рождаются из помыслов гордыни339. Об этом говорится и в следующем тексте:

«Эта страсть по большей части происходит от помыслов гордыни. Ибо если кто-то уединяется в таком состоянии, то прежде всего видит воздух своей кельи воспламененным огнем, а ночами молнии освещают ее стены. Затем [следуют] голоса преследователей и преследуемых, и колесницы с лошадьми являются в воздухе, и [он видит] весь дом свой, заполненный эфиопами340и ужасом. И побежденный малодушием, он выходит из себя, голова его идет кругом, и, объятый страхом, он забывает о том, что он человек...»341

Хотя современному читателю это описание может показаться слишком уж живописным, все же важно отметить, что искаженные отношения между людьми, спровоцированные гневом, гордыней, но и печалью и порождаемой ею депрессией, имеют наихудшие последствия для человека, страдающего от них, когда он оказывается наедине с самим собой. Разумеется, эти последствия из опыта прекрасно известны и бесам, и потому они, сначала подтолкнув нас к этим страстям, затем меняют тактику.

«Когда, ухватившись за какой-нибудь повод, яростная часть нашей души приходит в смятение, тогда бесы начинают внушать нам, что отшельничество есть [дело] доброе, дабы мы, не устранив причины печали, не избавились и от смятения...»342

Если мы оглянемся назад, то увидим, что последствия вспышки неконтролируемого гнева часто находятся в парадоксальных отношениях с самой этой вспышкой. Если днем гневливый ведет себя как «лев рыкающий»343или «одинокая дикая свинья»344, готовая броситься на кого угодно, носящаяся «с налитыми кровью глазами»345, то ночью он превращается в существо, запуганное безумными припадками страха и ночными кошмарами [во сне]. То же самое говорит Евагрий о последствиях гордыни346, которая фактически тесно связана с гневом. Но если мы присмотримся внимательней, этот парадокс станет нам ясен. Ибо если тот, кем днем владеет гнев, превращается в «беса»347, то ночью он сам мучим этим бесом. И потому тот, кто стремится к духовной жизни, должен остерегаться гнева! Текст, который мы приводим ниже, может служить введением к следующей главе.

«Тот, кто стремится к достижению чистой молитвы и хотел бы принести Богу ум без помыслов, тот да владеет гневом и остерегается помыслов, которые рождаются из него. Я хочу сказать, что помыслы, которые возникают из подозрения, ненависти и злобы, суть те, что ослепляют ум и разрушают его небесное состояние. Так нам советует и ап. Павел. Он говорит, что следует «произносить молитвы, воздевая чистые руки без гнева и сомнения»348.

Однако дурная привычка последовала за монахами [в пустыню], нередко они начинают судиться со своими родственниками и ссориться из-за денег или имущества, которые предназначены для помощи беднякам. Над таковыми, как мы сказали, смеются бесы, и они сами делают для себя более тяжким монашеский путь тогда, когда загораются гневом из-за денег, а затем спешат погасить его с помощью тех же денег, как если бы кто выколол себе глаза для того, чтобы наложить глазную мазь. Господь предписал нам продавать наше имущество и раздавать [вырученное] беднякам349, однако же не с помощью ссор и судов. «Рабу же Господа не должно ссориться»350, но тому, «кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду» и «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»351. Нужно прикладывать усилия к тому, чтобы не только не уйти из жизни с накопленным, но и не умереть, пав жертвой помыслов злобы, поскольку, как говорит мудрый Соломон: «путие же злопомнящих в смерть»352.

Да будет известно тому, кто удерживает такое богатство, что он украл пропитание и кров у слепых, хромых и прокаженных, и что в день суда он должен будет дать отчет в этом Господу»353.