Все пороки рождаются от злоупотребления [естественными] силами души, которые сами по себе являются добрыми. Чтобы излечиться от этих «болезней» души, необходим практический навык в добродетелях, противоположных соответствующим им порокам. В случае болезни или, как говорит Евагрий462, «воспаления» яростного начала души такие добродетели суть «мужество и терпение»463, но, прежде всего, особая христианская «любовь»464, которая конкретно являет себя как «кротость» и «смирение»465. Эти добродетели захватывают порок у самого его корня. Кроме того, как показывает опыт, существует целый ряд других целительных средств. С их помощью названные добродетели реализуются на практике. С них мы и начнем.

«Дело терпения и мужества — не бояться врагов, ревностно и стойко противостоять опасностям»466.

Естественно, что эти «враги» суть бесы, а не люди. «По природе своей яростному началу [души] свойственно сражаться с бесами»467, — было сказано выше. Ибо эти «противники» невидимы для нас468, и, в общем, мы воспринимаем их дела только через дурные помыслы, «посредством которых они ведут брань с душой»469, наша схватка с ними происходит преимущественно в этой области470. И потому здесь может помочь «гнев, соответствующий естеству».

«Для борьбы с помыслами исключительно действенно, когда вскипает наш гнев, обращенный непосредственно против беса, ибо, прежде всего он боится гнева, вскипающего против помыслов, гнева, который разрушает все его замыслы. И сие-то и значат слова: «гневайтеся, и не согрешайте»471. Полезное целительное средство, прилагаемое к душе во время искушений»472.

Это применимо и к [духовному] деланию. В духовной жизни «умозрителя», созерцателя мужество помогает сохранить «твердость в истинах [христианского вероучения], даже когда воюют [против них еретики], и невхождение в область не-сущих [вещей]», что Евагрий усвоил от своего учителя Григория Назианзина473.

«Господь доверил человеку, как овец доброму пастырю, помышления века сего. Ибо Он, как сказано, «вложил мир в сердце их [людей]»474, придав вместе с тем [человеку] для помощи ярость и вожделение, дабы ярость помогала ему обращать в бегство помышления «волков»475, а вожделение — нежно любить «овец» [добрые помышления], даже если при этом его часто настигают ливни и ветры. Сверх того, Он дал ему «пастбище», дабы пасти овец, «злачные пажити» и «тихие воды»476, «псалтирь и гусли»477, «жезл» и «посох»478, дабы он кормился и одевался от этого стада и собирал «сено нагорное»479. Ибо сказано: «Кто, пася стадо, не ест молока от стада?»480

Итак, отшельник должен днем и ночью стеречь это стадо, дабы ни одно из [добрых] помышлений не оказалось добычей «диких зверей» или не попало в руки к «разбойникам». Но если где-нибудь в долине и случится что-либо подобное,.он должен немедленно «отнять [похищенное] из пасти льва или медведя»481...»482

«Пастырь», чью многотрудную жизнь рисует здесь Евагрий, — это Иаков, образец ветхозаветного «практика»483, который, прослужив семь лет ради нелюбимой Лии, а затем еще семь лет ради любимой Рахиль, которые суть символы молитвы «деятельной» (praktike) и «созерцательной» (gnostike)484, становится «Израилем», то есть созерцателем485, «человеком, видящим Бога»486.

Добродетель мужества научает действовать яростное начало души в соответствии с ее природой, то есть «сражаться с бесами и бороться за какое-либо наслаждение»487. Яростное начало души подобно «сторожевому псу» души, который должен истреблять «волков» [т.е. бесов]488. Всю нашу агрессивность мы должны направить против них.

«Ненависть к бесам во многом содействует нашему спасению и полезна для упражнения в добродетели. Однако сами мы не в силах питать ее в себе как добрый росток, ибо духи сластолюбия уничтожают ее и вновь призывают душу к содружеству [с ними] и доверительным отношениям. Это содружество или, скорее, эту с трудом излечимую раковую язву Врач душ исцеляет посредством оставления ее в небрежении.

Ибо Он попускает, чтобы мы днем и ночью терпели от них [бесов] что-либо ужасное для того, чтобы душа вновь поспешно возвращалась к первоначальной ненависти [к ним] и была научаема обращаться к Господу словами Давида: «совершенною ненавистию возненавидих я: во враги быша ми!»489Ибо тот ненавидит врагов совершенной ненавистью, кто не согрешает ни делом, ни помышлением, что является признаком первого и наивеличайшего бесстрастия»490.

Эти «удары», которые яростная часть души наносит бесам, достойны похвалы и суть знаки природной силы этого иррационального начала [души]491. И потому Евагрий рекомендует этот метод также и для молитвы, во время которой грехи гнева мстят нам наихудшим образом.

«При искушении не приступай к молитве, не сказав несколько гневных слов угнетающему [тебя бесу]. Ибо душа твоя, обвыкнув в [худых] помыслах, не может отдаться чистой молитве. Но если ты с гневом скажешь что-нибудь бесам, то уничтожишь и изгладишь мысли, [внушенные твоими] супротивниками. Ведь гнев способен производить подобное уничтожение и [тогда, когда он обращается] на благие мысли»492.

Но и «гностик», который сам по себе должен быть владыкой над своими пороками, как мы видели, тоже нуждается в мужестве. Евагрий проводит здесь следующее тонкое различие:

«Весь гнев свой произносит безумный, премудрый же скрывает по части»:

«Тот, кто «скрывает гнев по части», — это тот, кто разражается гневом [только] по справедливым основаниям, или же, благодаря терпению, расходует лишь малую толику гнева. Простодушным преподается первое, ревностным — второе»493.

Следовательно, правило, применимое ко всем, звучит так: мы, согласно словам пророка Иоиля (3:11, слав, пер.), которые Евагрий охотно цитирует, должны быть «кроткими» и «храбрыми» одновременно: кроткими по отношению к нашим ближним, храбрыми по отношению ко врагу, «змею»494. Таким образом мы не причиним никакого вреда нашей душе, этому Евагрий научился от Макария Великого495.

Цитата из пророка Иоиля учит, что мы не должны довольствоваться простым сопротивлением бесам. Чтобы излечить больную яростную часть души, необходимо, чтобы к этому сопротивлению добавилась как некий позитивный элемент истинно христианская кроткая любовь. Ибо, поскольку «и в любви и в ненависти участвует яростное начало души»496, то, стало быть, «духовная любовь»497должна врачевать «воспалившиеся части яростного начала [души]»498.

Эта простая и, тем не менее, столь великая истина непрестанно повторяется Евагрием:

«Гнев и ненависть способствуют росту яростного начала [в душе], а сострадание и кротость уменьшают его»499.

Человек — это «дух в теле»500, а тело — это неотъемлемая составляющая часть материального космоса, с которым оно «породнено» [и вместе с которым оно возникло]501. Из взаимоотношения иррациональных частей души, связанных с телом, с окружающим нас чувственным миром рождаются страсти, если мы проявляем соответствующую «предрасположенность» к ним.

«Страсти могут приводиться в движение чувствами, и если есть любовь и воздержание, то они не приводятся в движение, а если нет — то приводятся. И [для излечения] яростного начала [души] требуется больше лекарств, чем для [излечения] желательного начала. Потому любовь и называется большей, что она является уздой ярости. И святой Моисей в сочинении, посвященном естественному созерцанию, символически именует любовь офиомахом»502.

Эта «святая любовь»503, которая многообразно проявляет себя и как милосердие, сострадание, доброта, смирение, великодушие, благожелательность, и особенно как кротость, предполагает со стороны того, кто обладает или стремится обладать ею, прежде всего, глубинную готовность к примирению, чему научил нас сам Христос.

«Задолжавший десять тысяч талантов пусть служит уроком тебе: если ты не простишь должнику [своему], то и сам не получишь прощения [долга]. Ибо [Писание] гласит: «Отдал его истязателям»!»504

«Эту кротость [Моисееву] принеси в дар своим братьям, и тогда тебе будет нетрудно принять [их] покаяние в гневе»505.

Без этой готовности к примирению, которая вовсе не спрашивает о том, кто прав и кто виноват, не может быть никакой «чистой молитвы». Ибо злоба, «памятозлобие» (mnesikakia) неизбежно оскверняет молитву, в чем мы уже убедились.

«[Писание] гласит: «оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим»506; тогда, придя, будешь молиться невозмутимо. Ибо памятозлобие затемняет владычествующее начало души (heghemonikon) молящегося и омрачает молитвы его»507.

Евагрий еще раз обращается к этому евангельскому тексту для развития своей мысли.

«Если Самодостаточный и Нелицеприятный не принимал пришедшего с даром к алтарю до тех пор, пока он не примирился с ближним, огорчающимся на него508, то заметь, сколь великой должна быть [внутренняя] бдительность и различение, чтобы мы могли кадить благоприятным Богу фимиамом на духовном жертвеннике»509.

Разумеется, что под этим «духовным жертвенником» имеется в виду наш ум510, на котором мы приносим Богу наши молитвы как «благовонный Богу фимиам»511. Но не любую молитву, но ту высочайшую и совершенную молитву в «духе и истине», которую мы приносим Господу, как двадцать четыре старца из Апокалипсиса, в «чаше» «совершенной и духовной любви»512. Ибо здесь речь идет о самой цели духовной жизни!

Кто внимательно читает работы Евагрия, должен заметить, что он постоянно и без каких-либо дальнейших пояснений уравнивает любовь с кротостью. Что он имеет в виду под кротостью — добродетелью плохо понимаемой и столь мало ценимой сегодня — легко понять. Кротость имеет две грани в зависимости от того, как на нее смотреть.

«Помяни, Господи, Давида и всю кротость его»: «Того поминает Господь, в кого Он входит513, того не поминает, в кого не входит. Если Господь поминает кротость, то должен быть совершенно негневливым тот, кто хочет принять Господа. Ибо кротость — это невозмутимость яростного начала души, которая рождается при отказе от преходящих радостей»514.

Стало быть, кротость — это, прежде всего, отсутствие гнева и всего, что из него следует, «невозмутимость (ataraxia) яростного начала души», которая бесстрастна даже посреди всех искушений. Но это только одна ее грань. Упоминаемый здесь Давид — это один из ветхозаветных прообразов Христа, Который Сам о Себе сказал: «Научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем»515. Другой, постоянно вспоминаемый прообраз, — это Моисей, о котором Писание говорит, что он был «кротчайший из всех людей на земле»516. На примере Христа и Его ветхозаветных прообразов становится ясно, что эта добродетель кротости не содержит в себе ничего от слабости. Напротив, это добродетель сильных. Таким, согласно словам пророка Иоиля (3:11), Евагрий видит своего гностика: «кроткий да будет храбр» (слав, пер.)517«Будь готов быть кротким и храбрым, кротким — с тебе подобными, храбрым — с врагом. В этом заключается [должное] использование яростного начала души: в борьбе против змея518. И мягкость кротости состоит в том, чтобы из любви быть снисходительным к брату и бороться против [дурного] помысла. Итак, «кроткий да будет храбр», причем его кротость отделена от коварных мыслей, как и его храбрость — от тех, кто близок ему по природе. Не используй яростное начало души вопреки природе, гневаясь на брата своего «по подобию змиину»519, тем самым связывая себя дружбой с ним [змием] в том, что касается одобрения помыслов!

Кроткий не оскудевает в любви, даже если ему приходится испытывать самое худшее. Ибо благодаря этой [любви] он остается великодушным и терпеливым, мягким и терпимым520. Ведь если любви присуще великодушие, то, следовательно, ей несвойственны гневные ссоры. Гнев возбуждает печаль и ненависть, тогда как любовь уменьшает и то, и другое, и третье.

Если ты крепко укоренен в любви, обрати все свое внимание на нее, а не на того, кто тебя обижает. Служи Богу со страхом и любовью: прежде всего, потому, что Он Господь и Судия, во-вторых, потому, что Он любит и питает людей. Кто стяжал добродетель любви, тот сумел взять в плен страсти, насылаемые злыми [бесами], и кто получил от Святой Троицы три этих [дара]: «веру, надежду, любовь»521, — тот уподобился граду за тремя стенами, который защищен добродетелями, как башнями...»522

На примере Христа и двух Его ветхозаветных прообразов, Моисея и Давида, легко можно увидеть, в чем состоит сущность этой «кроткой силы». Ни в слабой уступчивости, ни в безоглядном использовании своей силы и превосходства, но, напротив, в отдании самого себя, дабы другой обрел жизнь. Писание учит нас, что «даже только один такой святой, как Моисей, в состоянии отвести гнев [Бога], тяготеющий над всем народом»523.

«Ответь же мне, почему Писание, захотев воздать хвалу Моисею, оставило в стороне все чудесные знамения и обратилось только к его кротости? Ибо оно не говорит о Моисее, наказавшем Египет двенадцатью казнями и выведшем из него избранный народ. И не говорит оно о Моисее, который первым получил закон и удостоился видения прошедших миров524. И не говорит оно о том, что жезлом своим он разделил Чермное море и, ударив им о скалу, извлек из нее воду, напоившую народ, страдавший от жажды. Но оно говорит о том, что в пустыне он один предстоял лицом к лицу с Богом, когда Бог хотел уничтожить Израиль, и просил, чтобы Господь и его истребил вместе с сынами его народа. Он явил перед Богом свою любовь к людям и, увидев преступление их, сказал: «Прости им грех их. А если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал»525. Так говорил кроткий! Тогда Бог предпочел простить тех, кто согрешил, нежели несправедливо поступить с Моисеем»526

.

Благодаря этой кротости, Моисей стал единственным, кто говорил с Господом «лицем к лицу»527, от Него он узнал «явно, а не в гаданиях»528основания творения529. Ибо кроткая любовь, «матерь ведения»530, — это «дверь в естественное ведение»531, о чем как раз и свидетельствуют пять книг Моисеевых532. Итак, «дружба с Богом» и «совершенная и духовная любовь» есть именно то место, где «осуществляется молитва в духе и истине»!533

Любовь в таком понимании — это высокий идеал. Чтобы постепенно приблизиться к нему, нужно каждодневно делать маленькие шаги. Гнев проявляет себя в людях — в отличие от бесов — не в каких-то закоренелых установках, но в небольших повседневных происшествиях. Как всегда, так и в этом случае Евагрий руководствуется Священным Писанием.

«Гнев и ярость отвращают любовь,

а памятозлобие ниспровергает дары [Божий]»534.

Об этом говорит уже мудрый Соломон535, и Евагрий следует за ним. И как призывает тот же Соломон, «даяние» должно быть по возможности «тайным», «пусть левая рука твоя не знает, что делает правая»536, так, чтобы тщеславие, которое стремится воспользоваться каждой возможностью, не могло бы сюда вкрасться.

«Дары тушат памятозлобие. И пусть тебя убедит в этом Иаков, укротивший дарами Исава537, который шел навстречу ему с четырьмястами [мужами]...»538

Но дары может раздавать лишь тот, кто обладает необходимыми средствами. «Но мы, бедные, [монахи] можем исполнить потребное трапезой»539, и тем более, когда видим нашего врага «в горькой бедности»540. Стих Писания, на который ссылается Евагрий, на первый взгляд отнюдь не кажется столь примирительным.

«Если голоден враг твой, накорми его хлебом, и если он жаждет, напой его водою: ибо [делая сие], ты собираешь горящие угли на голову его...»541

Однако Евагрий не затрудняется в расшифровке «мистического смысла» этого отрывка, истолковывая его в «умопостигаемом и духовном»542смысле: «[таким образом] ты очищаешь его ум посредством добра и благоволения»543. «Огонь» в «умопостигаемом и духовном» понимании — это средство не истребления, но очищения и, таким образом, спасения грешника544.

«Если раздражает тебя брат твой, введи его в жилище свое и не медли войти к нему есть свой кусок с ним. Это станет избавлением для души твоей, и она уже не будет соблазняться во время молитвы»545.

Кто не готов проявить эту готовность к примирению, того Христос, умный «Врач душ», даже не будучи о том попрошенным, станет лечить горьким лекарством обиды546, оскорбления и презрения со стороны наших ближних, которые будут резать нашу плоть как хирургические щипцы547, прижигая воспаленную рану, чтобы тем самым излечить ее. И здесь наша кротость будет подвергаться жесточайшему испытанию.

«[Скажи] душе, которая не разумеет, что когда Бог попускает ее искушение, то она подвергается оскорблению со стороны наших ближних»548.

Душе, искушаемой гневом и местью, Евагрий предлагает пример кроткого Давида, который смиренно вынес злословие Вениамитянина Семея549. По такому поведению узнается и истинный «умозритель».

«Для умозрителя постыдно вести тяжбу, как становясь жертвой обиды, так и нанося ее: в первом случае потому, что он не смог потерпеть обиду, а во втором — потому, что сам нанес ее»550.

Нечто подобное мы уже читали в другом месте551. Испытание становится еще более трудным, когда оскорбляют и несправедливо обвиняют нас лично552. В этом случае «следует молиться за врагов, дабы не оказаться жертвой злобы»553, но также и «закрывать уста злословящим в уши твои»554. Еще лучше поступает тот, кто закрывает свои уши555— и молчит. Как мы еще увидим, Евагрий хорошо знает по собственному опыту то, о чем он говорит. Ибо и его в течение жизни не пощадила ни неправедная критика, ни клевета556. Однако вместо того, чтобы с криком броситься на свою защиту, он, к немалому удивлению своих современников, а также последующих поколений, молчанием ответил на оскорбления, без всякой злобы по отношению к клеветникам, которых он счел скорее своими «благодетелями».

Сердцу его были совершенно чужды всякие дрязги и препирательства557.

«Далее ты написал мне, как наши враги боролись с нами. Я не боюсь людей, но боюсь «Исава», который может придти и убить меня и мать с моими детьми558, умертвив мой ум для ведения и лишив мое сознание детей, то есть отняв у него плоды добродетели. Что касается врагов видимых, то их я считаю благодетелями. Ибо они своими обидами приучают к скромности мою тщеславную душу. И потому я не осуждаю моих оскорбителей и не гоню от себя Врача душ559, Который возвращает мне здоровье, накладывая повязку пренебрежения. Я знаю, что случается с теми, которые сопротивляются врачу, их связывают ремнями и оперируют против их воли!»560

Авва Зосима, который в VI веке цитирует и комментирует этот текст, заключает свой комментарий следующими меткими словами: «Никто не говорит нам правды, кроме тех, кто умаляет нас!»561

Этим горьким лекарством Христос, «Врач душ», хочет привести людей к добровольному отказу от себялюбивых желаний.

«Вооружаясь против гнева, никогда не допускай к себе похоть [здесь речь идет о естественной силе души (желание, влечение), которая при противоестественном употреблении превращается в греховную страсть. Ибо она поставляет вещество для гнева, который замутняет умное око, расстраивая молитвенное состояние»562.

Объекты этих желаний поставляют все те поводы для гнева, с которыми мы уже встречались: пища, одежда, имущество, тщеславное желание славы563. Легко понять, что тот, кто отсекает эти «поползновения яростной части души», становится недостижим для гнева564. Ибо «как любовь радуется бедности, так и ненависть услаждается богатством»565. «И бес гнева спасается бегством, когда ему не удается поколебать нас яростью. Ибо по какой причине стал бы предаваться ярости тот, кто не печется о пище, богатстве и не стремится к славе?»566

Как бы ни был высок этот предложенный идеал, он никогда не будет экзальтированным и чуждым реальности. Пусть даже «дело любви» состоит в том, чтобы «предоставлять себя каждому образу Божиему почти так же, как и Первообразу, даже если бесы и стараются осквернить эти образы»567, ибо и самый смрадный грешник, будучи «образом и подобием Божием», остается «достойным любви»568. Однако Евагрий знает, «что невозможно любить одинаково всех братии», и когда любви недостает взаимности, часто приходится довольствоваться тем, чтобы по возможности «со всеми обходиться бесстрастно, будучи свободным от памятозлобия и ненависти»569. То же он говорит и о гневе:

«Воспламенилось сердце мое во мне»:

«Вполне возможно не поддаваться гневу, когда бес

гнева входит в нас, но, скорее всего, невозможно не

воспламеняться»570.

Нам следует следить за нашим сердцем571, и мы не должны «задерживаться» на наущениях бесов572. Ибо «от нас не зависит то, чтобы все эти помыслы досаждали или, наоборот, не тревожили нас; однако от нас зависит то, чтобы они задерживались или, наоборот, не задерживались в нас, чтобы они приводили или не приводили в движение страсти»573, что зависит от нашего свободного «согласия»574.

Монашеская мудрость, вырастающая из опыта, знает также другое практическое средство, противодействующее этим невольным порывам гнева.

«Нападение ярости

умиряют долготерпение и псалмопение»575.

Псалмопение — это «благодатный дар»576, не менее значимый, чем дар молитвы577, который был неотъемлемой составной частью жизни первых монахов. Их «краткие службы», длившиеся от начала и до конца ночи, состояли каждая из двенадцати псалмов, за которыми следовала краткая молитва. В течение дня их ручной труд сопровождался безмолвной «медитацией» или тихим повторением отдельных стихов псалмов, дабы воспрепятствовать тому, чтобы дух, будучи праздным, впадал в «рассеяние»578. Кроме того, как учит нас опыт, псалмопение оказывает успокаивающее воздеи ствие на страсти в целом579и, в особенности, на вспышки ярости. Евагрий часто упоминает об этом его свойстве.

«Когда взбаламучивается яростное начало души, то его успокаивают псалмопение, долготерпение и милосердие»580.

«Бесовские песни приводят в движение нашу похоть и ввергают душу в постыдные мечтания. «Псалмы, славословия и песнопения духовные»581призывают ум всегда помнить о добродетели, охлаждая кипящую ярость и гася желания»582.

«Духовное учение», содержащееся в псалмах583, призывает ум к добродетели, тогда как те части псалмов, — а они многочисленны, — где говорится о всякого рода «врагах» и «нападениях», позволяют ему направить яростную часть души против бесов, что и соответствует ее естеству584. Даже столь нелюбимые и часто попросту забываемые «псалмы проклятий» оказывали на древних монахов оздоровительное действие. Разумеется, это известно и бесам, которые потихоньку отвлекают наше внимание от этих текстов, направляя его на что-либо другое.

«[Говорит] бесу, который возбуждает наш гнев на братьев и затем подстрекает нас петь тот гимн, в котором повествуется о заповеди долготерпения, которую мы не соблюли. Однако он делает это для того, чтобы обмануть нас, дабы мы псалмословили ту заповедь, которую на самом деле не исполняем:

«Как нам петь песнь- Господню на земле чужой»585«586.

Следует быть весьма внимательным к этим уловкам бесов, чтобы не попасть дважды в одну и ту же ловушку!587

Как мы видели, следствием вспышек ярости становятся ночные кошмары и всякого рода страхи. Они служат явным признаком того, что яростной части души не хватает либо добродетели любви, либо добродетели мужества588. Что сделать, чтобы освободиться от этих страхов? Знание, рождающееся из опыта, коим Евагрий обязан тем монахам, «которые правильно шествовали до нас», знает одно весьма простое средство: действенную любовь.

«[Один из этих отцов] избавил одного из братии от ночных кошмаров, приводивших [его душу] в смятение, повелев ему присоединить к посту еще и уход за немощными [иноками]. Вопрошаемый [на сей счет], старец сказал: «Ничто так не гасит подобные страсти, как милосердие""589.

Той же мудростью отцов пронизаны и другие его писания, хотя иногда и без указания на источники. Так, например, в Антиеретике, где монах (словами Псалма 118:98—99) благодарит Господа за понимание того, что ужасные ночные видения «угашаются милосердием и долготерпением»590. Поэтому Евагрий наряду с «усиленной молитвой»591постоянно упоминает и об этой конкретной любви к ближнему.

«Аще бо сядеши, безбоязнен будеши, аще же поспиши, сладостно поспиши. И не убоишися страха нашедшаго, ниже устремления нечестивых находящаго»:

«Отсюда узнаем мы, что милосердие удаляет страшные видения, осаждающие нас в ночное время. То же действие оказывают кротость, негневливость, долготерпение и все то, что служит умиротворению возбужденного яростного начала, ибо страшные видения рождаются обычно из возбуждения яростного начала души»592.