Воззрение, носящее название « материализма», имеет очень странную, можно сказать, почти загадочную судьбу.

Если брать материализм как теоретическое учение о сущности мирового бытия, как научно-философскую теорию, то он есть одно из немногих философских построений, о которых можно с полной достоверностью сказать, что ложность и несостоятельность его действительно неопровержимо доказаны — доказаны с той достоверностью и отчетливостью, которые присущи, например, математическим истинам. При наличии элементарной добросовестности мысли, при желании и умении отчетливо воспринимать реальность и употреблять точные понятая, несостоятельность — более того, совершенная бессмысленность материализма просто бросается в глаза, становится непререкаемой очевидностью. В этом отношении материализм подобен некоторым первобытным представлениям дикарей, — представлениям, которые держатся только на неумении мыслить, на постоянном недомыслии, вроде, например, представления, что земля стоит на большой слоне, слои — на черепахе. Стоит только задать вопрос: на чем же стоит черепаха ? чтобы все построение сразу разлетелось, как дым. И все-таки: несмотря на то, что эта несостоятельность материализма была не только раз доказана, но неоднократно, в разные эпохи и разными мыслителями показана и изобличена, материализм не только не исчез окончательно из состава человеческих воззрений, но даже влиятельность и популярность его, по-видимому, не ослабели. С чисто философской точки зрения представляется, например, совершенно непонятный, как немецкая философская мысль, достигшая в системах Гегеля и Шеллинга высочайших вершин умозрения, искушенная через них во всех тонкостях и сложностях лабиринта человеческого умозрения, могла внезапно — без того, чтобы кто-нибудь потрудился основательно опровергнуть эти достижения — снова провалиться в низины самого вульгарного и грубого материализма (как это случилось в 40-60-х годах XIX века). И точно так же нельзя понять с точки зрения чисто логической) развитая мысли, почему в России, после того, как в трудах Юркевича, Вл. Соловьева, Козлова, Лопатина и других, господствовавшие в 60-70 годах материализм и позитивизм были убедительно преодолены и заменены более глубокими и тонкими построениями, — материализм снова мог стать господствующей верой. Правда, можно сказать, что теперь уже не найдется ни одного философски хоть сколько-нибудь образованного человека, который использовал бы чистый материализм. И, конечно, исторически и в общей форме интересующая нас загадка постоянного воскресения материализма находит свое простое объяснение в том, что за последний век происходит непрерывный процесс демократизации, что к общественной жизни, к литературе и мысли приобщаются все более широкие слои людей, непривыкших и неспособный к тонкой и точной мысли и потому отдающих свои симпатии именно наиболее грубым и примитивным философским построениям. Такое объяснение, само по себе верное, однако неполно: оно не показывает, почему именно материализм, а не какое-нибудь другое заблуждение, более всего захватывает и привлекает к себе философски не изощренные умы. Объяснить это одной только грубостью и примитивностью материалистического учения было бы явно односторонне. Эти свойства материализма, конечно, облегчают возможность его усвоения и распространения: масса, толпа, полуобразованные люди всегда предпочитают грубые и упрощенные представления более тонким и глубоким. Но отсюда никак нельзя объяснить ту страстность, с которою исповедуется вера в материализм, и ту силу ненависти, с которою его исповедники отталкиваются даже от самых простых соображений, его опровергающих. Очевидно, в материализме есть еще что-то иное, кроме его логической грубости и примитивности, что не только делает его доступным массе, но и положительно привлекает и манит. Более того: нужно прямо сказать — в нем есть какая-то доля своей правды, — без которой он не мог бы быть предметом веры (ибо всякая, даже ложная и гибельная вера, созерцает какую-то частицу правды, которою одною она только и держится). Только правда эта плохо выражена и сметана с ложью. Материализм в этом смысле, не как научная теория, а как содержащіе веры, не обращая на себя доселе достаточного внимания; именно поэтому все логические его опровержения, при всей их логической же убедительности и очевидности, проходили, по-видимому, мимо самого существенного в нем, именно того, что неизменно влечет к нему простые и цельные натуры; и именно потому они оставались бессильными. Задача критика материализма должна поэтому быть двоякой: помимо чисто логической критики, она должна давать разъяснение того недоразумения, в силу которого материализм для множества людей содержит видимость новой жизненной и насущной правды, стоящей выше всяких логических соображений и недоступной для них.

Наш критический очерк естественно распадается, в согласии с вышесказанным, на две части: на критику материализма, как научно-философской теории, и на критику материализма, как предмета веры. Вторая часть при этом является наиболее существенной, первая же, в которой мы лишь коротко резюмируем давно известные аргументы, имеет для нас значение только, как предварительное расчищение пути для разрешения нашей задачи.

1. Материализм, как философское учение.

Материализм, как философское учение, утверждает, что единственная «субстанция» или основа бытия есть материя, что все подлинно сущее материально и что, следовательно, все «психическое», душевное и духовное по настоящему вовсе не существует, или существует только, как зависимое и производное проявление материальных вещей или процессов, как продукт материального мира, или как иллюзорная, кажущаяся видимость того, что на самом деле материально. Мы вынуждены дать такое многословное и многосмысленное определение материализма, потому что материализм по существу не допускает кратного и точного определения. Дело в том, что при всякой попытке такого точного определения, очень легко тотчас же обнаружить философскую несостоятельность — более того, логическую бессмысленность — его утверждения; но в ответ на такое изобличение материализм тотчас же придумывает новую, более туманную, менее легко уловимую формулу для своего содержащія. Его можно утверждать, только пользуясь какой-нибудь туманной, неотчетливой, многозначной формулировкой, которая умеет ускользать от критического анализа, как змея из рук. Попытаемся вкратце проследить за всеми или по крайней мере преобладающими оттенками, которые принимает обычно материалистическое утверждение. Для краткости и простоты представим это в форме воображаемого диалога между материалистом и его критиком.

Материалист. Все существующее есть материя, то, что нам кажется психическим, на самом деле тоже материально. Так, например, наши мысли и представления на самом деле суть не что иное, как химические, электрические и т. п. процессы в головном мозгу, зубная боль есть на самом деле гниение зуба и т. д.

Критик. Вот как ? Значит, можно, вскрыв мозг, например, при вивисекции, увидать саму мысль ? Или зубной врач, наставив зеркальце на больной зуб, увидит саму боль ? И значит, мысль такого же серого цвета, как корковое вещество мозга, и зубная боль сама выделяет гной ? И можно сказать, что геометрическое понятие круга или прямой линии на самом деле извилисто, ибо оно, в качестве моей мысли, есть извилина головного мозга или процесс в ней ? Или, если представления возможны только при достаточном притоке крови к мозгу, то можно, значит, сказать, что наши представления сами полны крови.

Материалист. Вы меня не поняли, или не хотите понять. Конечно, так называемое психическое по видимости отлично от материального. Этого никто и не отрицает. Я только утверждаю, что это отличие есть нечто субъективное, как и вся реальность психического, нечто вроде сна. Лучше, значит, сказать, что психического совсем не существует, оно только «кажется» нам. Так ведь и фантастические видения во сне на самом деле не существуют; существует только, например, прилив крови к голове, давление одеяла на спящего и т. п., что в мысли спящего превращается в великана, который его душит и т. д. Великан, если хотите, конечно, тоже непохож на одеяло, но в том-то и дело, что он вообще не существует, а есть только иллюзия, субъективный продукт воображения. Критик. Отметим и запомним на всякий случай признанную и вами ложность вашей первой формулировки. Психическое, как оно нам непосредственно дано в самом переживании — все равно, « субъективно » ли оно или есть на самом деле, — по своему содержанию глубоко отлично от материального и не может быть тождественно ему. Чувства, мысли, настроения, представления, желания — все, что составляет нашу душевную жизнь — так же мало (или еще менее) похоже на материальные вещи или процессы, как звук — на цвет, или как круг — на квадрат. Сказать, что психическое материально — так же бессмысленно, как сказать, что железо деревянно, или что квадрат кругл. А теперь обратимся ко второй вашей формулировке. Обозначение чего-либо, как только «субъективной)», «кажущегося» имеет разумный смысл только в отношении таких содержаний сознания, которые выступают с притязанием на выражение или отображение каких-либо предметов или явлений вне сознания; это обозначение тогда высказывает, что такое притязание ложно. Например, если « звон в ушах » я принимаю за звонок в дверь, или содержание сна принимаю за реальность вне меня, то имеет разумный смысл сказать, что здесь — заблуждение, что испытанное мною имеет только « субъективный » характер. Но когда я высказываю, например, что у меня болит голова, или, что я грустен, какой смысл имеет сказать, что « боль » или « грусть » есть нечто только « субъективное » ? Значит ли это, что этого состояния на самом деле нет ? Но если я верю правдивости высказывания, или говорю о своих собственных переживаниях, то я знаю, что сказанное истинно, значит то, что в нем высказано, действительно есть. Иначе между симулянтом или истеричным, «выдумывающим» свои чувства, и человеком, переживающим их подлинно, не было бы никакого различия, — что явно ложно. Значит «субъективное» может здесь означать только « существующее в сознании» или (оставляя для простоты в стороне вопрос о бессознательно-психическом) — « психическое ». Но тогда ваше утверждение есть чистая тавтология. Оно означает, что психическое есть именно психическое, что оно относится к той сфере бытия, которая называется «психической», и не должно смешиваться с чем-либо материальным. А это никто, кроме вас самих, именно материалистов, никогда и не отрицал. Но психическое, как таковое, т. е. именно во всем своеобразии его качества и формы его бытия, столь же объективно есть, как и материальное. И если человеку, действительно страдающему от боли, вы скажете, что « на самом деле » ему вовсе не больно, а это ему только «кажется», то вы нанесете ему несправедливое оскорбление и во всяком случае скажете неправду.

Материалист. Пусть будет так. Но во всяком случае нельзя же отрицать, что психическое не существует само по себе, как самостоятельная реальность. Только материальные вещи существуют сами по себе, как « субстанция ». « Психическое » же возможно только, как проявление, функция, продукт или свойство материального, именно организма, живого тела. В этом смысле материализм неопровержим.

Критик. Опять совсем новое утверждение; и мы опять запомним, что предыдущее утверждение, будто психического совсем не существует объективно, оказалось ложным. Что касается нового утверждения в которое отливается материализм, то в нем надо отделить верное от неверного или по крайней мере спорного. Верно прежде всего, что психическое никогда не дано нам в форме «вещи», как чего-то готового, пребывающего, тем менее — как чего-то видимого и пространственно данного. Психическое, во-первых, невидимо и неосязаемо, а только переживаемо и духовно воспринимаемо. В этом — его отличие от материального — лишнее подтверждение ложности материализма в его обычной формулировке. С другой стороны, психическое не носит характера «вещи» в смысле чего-то покоющегося и готового, а скорее характер процесса, действия, энергии, текучего становления. Но, если мы вспомним, с одной стороны, что наиболее проницательные и глубокие теории материн — как раз вновь подкрепленные в последнее время — сводят существо материн к «энергии», и, с другой стороны, что все психическое дано всегда, как принадлежность некоего целостного « я », « сознания », словом, некоего объемлющего его и как-бы несущего его конкретного единства, — то разница между психическим и материальным в отношении конкретности или « субстанциальности » бытия станет весьма относительной. И в этом смысле психическое подлинно есть и есть « в себе » не в меньшей мере, чем материальное.

Материалист. Да, но психическое производно от материального, создается последним, дано только в связи с материальным, а материальное существует самостоятельно. Мысль есть только продукт мозга, как желчь — продукт печени. Значит, основа мирового бытия все-таки материальна.

Критик. Если бы мысль была «продуктом» мозга в том же смысле, в каком желчь есть продукт деятельности печени, то она как раз была бы самостоятельной вещью, которую также можно собрать в склянку и отделить от органа, ее «произведшего», как это можно сделать с желчью. Но это и явно, до нелепости, ложно по существу, и противоречит собственному утверждению материализма о несамостоятельном, неконкретном бытии психического. Значит слово «продукт» означает здесь не « произведение » или « произведенное », а именно только производное. На это надо возразить двояко: Во-первых, эмпирическое наблюдение, свидетельствуя действительно о зависимости психического от материального (душевного состояния от состояния тела), в то же время свидетельствует и о случаях обратной зависимости телесных процессов от душевных. Всякий раз, как моя воля, мое желание приводит меня к действиям, т. е. определенным телесным процессам, мы имеем перед собой случай обратный, отрицаемый вами, зависимости тела от души; о том же свидетельствует, например, вся современная «психотерапия », уяснившая зависимость телесного здоровья от душевного состояния пациента. Все возражения против возможности такой обратной зависимости носят предвзятый, « метафизический » в дурном смысле характер и не могут устоять перед убедительным языком фактов. Но и бесспорная зависимость душевных явлений от телесных (даже оставляя в стороне обратную зависимость) может толковаться по разному и вовсе не совпадает с отношением, по которому тело производите из себя самого рождает душевные явления. Свет в комнате «определен» или «обусловлен » наличием окон. Можно ли сказать, что свет берется из окон, что окна рождают или производят свет ? Как раз новейшие точные эмпирические данные психологии и психиатрии (собранные и использованные, например, Бергсоном) свидетельствуют с большой убедительностью, что мозг не « производит » « представлений », а только регулирует их и определяет порядок их проникновения в сознание и преобладание одних над другим. Во-вторых. Допустим, что материя действительно производит психическое, рождает его из своих собственных недр, или — как это еще иначе формулируется — что психическое есть только «свойство» или « функция » материального. Тогда материализм опровергает сам себя. Ибо, что же за «материя», которая с самого начала одарена способностью рождать психическое, или к которой, в качестве одного из основных ее свойств или одной из основных функций, принадлежит «психическое» ? Тут кончается уже всякая определенность понятий. Материя есть материя в подлинном смысле, только если мы ее отличаем от психического и противопоставляем ему. Если же материя в своих основных свойствах, в своих собственных глубинах содержит и психическое, то это — уже не « материя » в обычном смысле слова, а нечто гораздо более глубокое и загадочное, объемлющее обе стороны бытия — и материальное и психическое. Вы видите — материализм сколько-нибудь точно выраженный, должен прийти к сознанию, что он вовсе не есть материализм, что субстанция или основа мирового бытия есть нечто более сложное и глубокое, чем только мертвая, слепая, чуждая всему психическому «материя» в строгом смысле слова.

Материалист. И все-таки вы меня не убедили и никогда не сможете убедить. Каковы бы ни были недостатки моих логических формулировок, и какова бы ни была сила ваших логических рассуждений — я остаюсь при своем жизнепонимании. Дело тут вообще идет не о логической точности, а о чем-то совсем другом. Мы, материалисты, знаем, что конкретное, воплощенное, подлинное бытие гораздо первичнее, существенное, важнее, чем всякое «сознание », « представления » и пр. А вы, противники материализма, идеалисты и спиритуалисты всяких толков, живете в мире призраков, бесплотных духов, в какой-то нереальной, невоплощенной, бесплотной, а потому и бесплодной среде. Ваша теория может удовлетворить разве только каких-нибудь профессоров философии, и то только доколе они сыты, и спокойно и праздно размышляют в своем кабинете. Наша теория, есть теория живых людей, желающих участвовать в жизни, реалистов, направленных на подлинную действительность, понимающих, что значит в человеческой жизни труд, борьба с природой, нужда в пище, крове, платье, что значит телесное здоровье и телесные болезни. В конце концов совсем не важны философские, теоретически разногласия о том, есть ли материя единственная субстанция бытия или нет, а важно, чтобы глаза наши и наша воля были обращены на реальный, воплощенный, материальный мир, а не на грёзы, сны и всяческие « представления », важно, чтобы мы понимали практическое значение материальной стороны жизни и участвовали бы в борьбе за ее совершенствование. Согласитесь, все наши философские рассуждения совсем и не затрагивают истинности этого единственно существенного нашего утверждения.

Критик. Вполне согласен с этим, но и вы должны согласиться и, в сущности, уже признали, что — если наша критика философского материализма не коснулась того, что вам важнее всего, — то и ваше утверждение того же « философского » или « теоретического » материализма, обнаружившееся, как ложное, в сущности совершенно не нужно для того морально-практического утверждения, которое вам так дорого и ради которого вы — по недоразуменію) — считали доселе необходимый проповедовать философский материализм. Этим обоюдный признанием исчерпана тема этого спора — спора о материализме, как научно-теоретическом учении о составе или природе мира. Выдвинутая теперь вами тема есть уже совсем другая. В ней тоже придется нам поспорить, но уже совсем на иной лад и с помощью других аргументов.

2. Материализм, как вера.

Приведенный выше типический спор между материалистом и его критиком приводит, таким образом, к двум результатам, предуказанным в наших вступительных соображениях: к изобличению совершенной несостоятельности материализма, как научно-философского учения о составе мирового бытия, и к уяснению, что существо и ценность материализма лежит для его приверженцев совсем не в этом теоретическом учении, а в практически-волевом моменте материалистического миросозерцания. Что это действительно так, можно убедиться еще из одного идейного соотношения, которое именно в настоящее время имеет особенной исторический интерес. Так называемый « экономический материализм », составляющій в настоящее время официальную веру, как бы господствующую государственную « церковь » советской России, и принудительно внедряемый в умы русских людей, не только тоже называет себя « материализмом», но как бы сосредоточивает в себе всё существо, весь яростный пафос материализма. Он связывает себя с философским материализмом (правда, отдельные экономические материалисты пытались одно время отречься от философского материализма и обосновать свое мировоззрение на релятивизме так называемого « прагматизма » или « эмпириокритицизма », но эта попытка была быстро отметена и отвергнута, как недопустимая ересь; между тем, по существу, т. е. чисто теоретически, экономический материализм, казалось бы, не имеет, кроме имени, ничего общего с материализмом философским. Что общего, в самом деле, между учением, что общественная жизнь людей определена всецело экономический интересом и учением, что мир состоит из одной лишь материн ? Если чисто теоретически проанализировать экономический материализм, то основа его может быть найдена в определенном психологическом учении — именно в учении о том, что последним двигателей человеческих действий и определяющим фактором человеческих идей является голод или корысть, но это учение ни в малейшей мере не предполагает философского утверждения о том, что материн есть единственная субстанция бытия, и чисто теоретически не имеет с ним ничего общего. (Точно так же, как, например, «идеализм» в обывательской, морально-психологическом смысле, т. е. как вера в высокие, бескорыстные побуждения, не имеет, как таковой, ничего общего с философским идеализмом, как учением, что « мир есть представление »). Чтобы отыскать подлинный корень и живую сущность материализма, как веры, надо поэтому, оставив совсем в стороне материализм, как теоретическую онтологию, сосредоточиться на том, что образует философское существо и пафос « экономического материализма ».

Материализм по существу есть не теоретическая онтология, не научное учение о составе мира, а вера в определенные ценности, утверждение определенной иерархии жизненных ценностей, некое волевое предпочтение, которое одному началу жизни отдается перед другим.

При этом критика материализма в этом смысле, чтобы быть и справедливой и плодотворной, должна, как уже было указано, отметать элемент правды, который присущ материализму, и лишь сплелся в нем с началом ложный и искажающим. Мы начинаем именно с указаний на то, что есть верного в материализме (в смысле учения о жизненных ценностях).

Материализм есть реализм. Конкретности и полноте реальности он отдает предпочтение перед всем « отрешенным », « только идеальным». Истинное бытие, на котором должно быть сосредоточено все внимание человека, есть для него бытие воплощенное, то полное, конкретное, массивное бытие, которое есть не только предмет чистого созерцания, но которое весьма чувствительно действует на человека и на которое он в свою очередь может действовать — бытие, которое, с одной стороны, есть условие человеческой жизни и, с другой стороны, препятствие, преодолеваемое человеком также в интересах его жизни. Существенно, коротко говоря, бытие, не как объект знания, а как момент действенной жизни. Напротив, все невоплощенное, « идеальное » есть как бы царство грез и снов, нечто вроде газообразного, расплывающегося, призрачно-неуловимого бытия, которое несущественно для человека и с которым он ничего не может поделать; интерес к такому бытию и сосредоточение внимания на нем есть дело совершенно бесполезное, зря растрачивающее силы человека и ни для чего ему не нужное, бессмысленная погоня за блуждающим огоньком.

Но материализм есть «реализм» еще в другом, более узком, именно морально-волевом смысле. Он опирается на требование трезвости, обязанности человека считаться с действительностью, как она есть на самом деле, во всей ее неприглядности, во всей ее тягостности для человеческих упований и желаний. Он содержит осуждение тому настроению, для которого « возвышающий обман» дороже «тьмы низких истин ». В интересах такой трезвости он требует открытого признания, что в мире, как он реально нам предстоит, силы и потенции низшего порядка — силы слепые, стихийные — фактически преобладаю! над силами духа и разума, и вместе с тем образуют необходимую почву, на которой только и могут произрасти начала высшего порядка.

Мы открыто признаемся, что в обоих этих отношениях материализм прав. Реализм, и в смысле признания преимущества конкретной полноты бытия над бедностью и призрачностью чисто идеальных абстрактных и невоплощенных содержаний, и в смысле требования трезвости и неумолимой правдивости в отношении низших и темных сторон жизни — правдивости, ведущей к признанию их фактического преобладания над силами высшего порядка в нашем мире, — этот реализм есть то, что действительно ценно в материализме, та правда в нем, которая покоряет и привлекает к нему многие чистые души и о которую постоянно разбиваются притязания всяческого «идеализма » овладеть человеческими душами. Очень характерно в этом отношении то внезапное крушение власти немецкого идеализма в 40 годах 19 века, о котором мы уже упоминали выше. Грандиозные построения проницательной человеческой мысли, подлинно могучие попытки творческих умов соорудить величественное здание невидимого, «идеального» бытия и в нем как бы растворить, растереть в ничтожную пыль эмпирическую реальность жизни — эти силы внезапно рухнули, без боя уступили простому сознанию, что все это как-то уводит человека от трезвого жизненного отношения к действительности; они были сразу побеждены неутолимой потребностью человека признать права жизни, практики, горькой жизненной нужды и необходимости трезвой и суровой борьбы с нею.

Весьма замечательно, — и это обыкновенно упускается из виду — что в обоих этих отношениях требования материализма совпадают с требованиями его духовного антипода — подлинно конкретной религиозной веры. Идеализму противостоит не только реализм материалистический, но и реализм религиозный (который люди, отравленные смутностью и ложностью материалистического миросозерцания, обыкновенно отождествляют с идеализмом или даже считают самым крайним и потому самым опасный видом идеализма). И притом реализм, которого требует и на котором настаивает религиозная вера, содержит в себе именно те два основныя момента, которые мы усмотрели в материалистическом реализме.

Прежде всего религиозная вера также сознает, что человеческая жизнь только тогда здорова и плодотворна, когда она опирается на подлинную конкретную реальность, в противоположность призрачности, слабости и отрешенности всего, что носит характер одной лишь « идеи » или « идеала ». Человек должен иметь настоящую опору для себя, эту опору он может найти не в своих собственныя « идеях », а лишь в том, что подлинно устойчиво и утверждено в себе в некой реальной почве, которая держит и питает человека. Религия также настаивает на том, что жизнь — подлинная, конкретная реальность бытия, осуществляемая в своих воплощениях, — первее, существеннее, чем идеи и всяческие отвлеченные содержания. Поэтому наиболее полные и глубокие формы религиозной веры также придают существенное значение моменту воплощенности. Так, церковное сознание отвергло «докетизм» в христологии — « идеалистическое » учение о том, что Христос был чистым духом и лишь « кажущимся образом » имел видимость тела. Самое учение о боговоплощении, о явлении Бога не только в человеческом образе, но и в человеческой плоти, как и учение о воскресении во плоти (в противоположность «идеализму» учения о бессмертии чистой, бесплотной души), о реальной присутствии Бога в таинстве евхаристии, о поклонении иконам, как телесным, материальным выражениям божественного образа, — все эти черты церковно-религиозного сознания свидетельствуют о том, что в некотором смысле «материализм» (то, что Вл. Соловьев называет «Богоматериализм»), в отличие от «идеализма » и в резкой противоположности ему, составляет существенную черту церковно-религиозного жизнепонимания.

Но точно также и требование трезвости, честного, правдивого признанна горькой эмпирической действительности во всем ее несоответствии человеческим мечтам и упованиям, составляет один из основных моментов религиозного сознания. Что мир и человек не таковы, какими они должны были бы быть, что в мире силы низшие и слепые преобладают над разумными и высшими началами, что поэтому человек обязан вести суровую борьбу с жестокими, темными природными силами — как вне его, так и в нем самом — и что, следовательно, всякая вера, не оправданная суровым жизненным делом, есть вера мертвая и лживая — все это есть также достояние религиозного реализма.

И вместе с тем, конечно, целая бездна лежит между религиозным реализмом и реализмом материалистическим. Уяснение этого принципиального различия совпадает с уяснением ложности и неудовлетворительности материалистической веры.

Совершенно верно, что конкретная, полная, живая реальность имеет преимущество — онтологическое, а потому и практически-жизненное — перед всем абстрактным, идеальным, только мыслимым. Но разве реальность есть только в осязаемой и видимом, в том, что мы называем внешним миром ? Разве не гораздо более первичную, в себе сущую самостоятельную реальность мы открываем в глубинах нашего собственного духа ? Как можно было бы объяснить страх смерти и инстинкт самосохранения — вещи весьма понятные и для материализма, — если бы « реальность », нужная и ценная нам, совпадала бы только с видимой и осязаемой внешней реальностью ? Подлинную и первичную реальность мы видим не извне, мы ощущаем и переживаем ее внутри нас самих, в бытии нашего « я », а поскольку мы сознаем наше «я» ограниченным, мы вместе с тем сознаем, что оно своими корнями укреплено в некой абсолютной непреходящей и всеобъемлющей реальности. Подлинная, конкретная и всеобъемлющая реальность не есть только та поверхность вещей, которую мы видим глазами и осязаем руками; она есть последняя глубина вещей, которую мы непосредственно сознаем в глубинах нашей собственной жизни. Кто более « реалист » — тот ли, кто признает единственной реальностью одну только видимую поверхность земли или океана, их ближайший, внешне доступный, бросающийся в глаза наружный покров, или тот, кто знает о реальности их невидимых недр, о золоте и железе в глубине шахт, о таинственных подводных глубинах? Мало «признавать» реальность, направлять внимание на нее; надо жить в ней, надо в нее погрузиться и сознавать ее в самом себе. А это значит — надо усмотреть, что всяческая « внешняя реальность » есть лишь внешняя оболочка реальности внутренней, конкретно-духовной.

Точно также любовь к бытию «воплощенному », присущая материализму, имеет несомненную ценность — но при одном непременном условии: при усмотрении, что здесь есть действительное «воплощение», т. е. что есть нечто, что при этом воплощается, и что это нечто впервые создает существенность и ценность своей внешней воплощенной формы. Плоть, тело, материя — драгоценны и существенны, как осязаемое осуществление подлинной реальности — вроде того, как человеческое лицо и тело нам ценны, когда мы любим само живое человеческое существо, в них и через них выражаемое; прах же и пыль, чистая материальность, потерявшая значение воплощения подлинной реальности жизни, есть нечто совершенно ничтожное. Так, в области экономической, технической действительности, столь близкой материалистам, вещи, материальные тела ценны либо как сырой материал для человеческого труда и творчества, либо как продукт этого творчества, т. е. либо как возможность воплощения духовной энергии, либо как уже осуществленное ее воплощение; все остальное в материальном мире есть нечто абсолютно ненужное и ничтожное. По аналогии с этим мы должны усмотреть существенность всего материального мира в том, что он есть « плоть », осязаемое обнаружение внутренней, первичной реальности, той первожизни, которую мы непосредственно сознаем в глубинах нашего собственного духа. Наконец, что собственно придает ценность и смысл тому требованию трезвости, тому отвержению мечтательности и лживой сентиментальности, на котором справедливо настаивает материализм ? Если бы весь мир, все бытие состояли сплошь из одних низших, слепых сил, в мире не было бы ни нужды, ни подлинно-нравственной борьбы. Нужда и борьба есть там, где силы высшего порядка восстают против сил порядка низшего; трезвость горькой правды нужна тому, кто ждет от бытия иного, лучшего и высшего, чем то, что он встречает в мире. Учиться сдерживать свои порывы, умерять себя и считаться с фактический строем действительности должен тот, кто с самого начала как бы выходит за пределы этой действительности. Животному, существу, стоящему как бы на одной уровне с природный миром и насквозь состоящему из его сил, бессмысленно было бы проповедовать трезвость, внимательное отношение к эмпирической действительности — оно ведь и не знает ничего иного, оно целиком погружено в эту действительность. Трезвость есть некое правило духовной гигиены в отношении человека к миру; она предполагает, тем самым, наличие некой духовной инстанции, которая сама по себе несоизмерима с миром и стремится выйти за его пределы, забыть суровую необходимость, с которою он навязывается духу.

Таким образом, в самом требовании трезвости « реализма » заключено признание наличия двух нагая, двух уровней бытия. С другой стороны, трезвость ведь не может быть тождественна с требованием абсолютной покорности, совершенного приспособления и подчинения активного духа фактической действительности. Это означало бы отказ от борьбы, капитуляцию высшего перед низшим. В умонастроении самого материализма требование трезвости, разумного и правдивого пессимизма сочетается с требованием борьбы за улучшение жизни, с оптимизмом в смысле веры в возможность и необходимость этого чаемого лучшего состояния. Трезвость относится лишь к методам, как бы к тактике борьбы; она не может выражать последней цели человеческого отношения к миру. Но здесь именно мы наталкиваемся на глубочайшее противоречие материалистического миросозерцания. Будучи в области практической, социальной и вообще человеческой жизни оптимизмом, верой в необходимую и даже скорую победу разума, добра и правды над низшими силами зла, неправды и слепоты, — это миросозерцание в области космической, вселенской жизни исповедует и проповедует, напротив, единодержавие и непобедимое могущество одних только низших, слепых сил. Человек по своему существу есть только пыль и прах, как и весь остальной мир; и он-же должен победить весь мир — и внешнюю природу, и весь хаос и непорядок своей собственной человеческой жизни — и стать властелином и разумным руководителем мира. Одно с другим абсолютно несовместимо. Пусть человек есть бунтарь — пусть его сила лежит в дерзновении его воли, восстающей против всех слепых сил и покоряющей их себе, — но в таком случае эта воля, ведущая борьбу с природой, подлинно есть — и притом есть, как инстанция бытия, иная и высшая, чем весь эмпирический мир. Восставая против сил низшего порядка, он действует с помощью сил иного, высшего порядка: и если здесь правомерен оптимизм, вера в конечную победу, — то она предполагает веру в онтологическое превосходство сил высшего порядка над силами порядка низшего, разума над слепотой, правды над неправдой. Она предполагает веру в то, что в лице человека и его разумной воли даны подлинно сущие, реальные силы и потенции, и притом силы более могущественные, следовательно соответствующие более глубоким и первичным инстанциям бытия, чем слепой эмпирический мир.

Раз уяснивши это, нельзя не поражаться той слепоте, с которой материализм может сочетать практический оптимизм, настроение бодрости и уверенности в себе, с универсальной философией пораженчества. Ибо, что иное, как не « пораженчество », есть требование верить, что основа бытия вся сплошь — слепа и мертва? Так, например, витализм в биологии — учение, что в живом организме есть некий истинно живой и творческий корень, не сводимый к мертвым физико-механическим силам, — отвергается материализмом, как ложный идеализм. Человек, значит, как и всякий другой организм, есть просто машина, могущая действовать только, как заведенный часовой механизм. Свобода воли, не говоря уже о возможности притока высших, благостныя сил, помогающих человеку и исцеляющих его от его природной немощи, отвергается, как фантастика. Человек есть целиком и насквозь — продукт условий своей жизни, продукт среды и действующих на него и в нем внешних слепых сил. И вместе с тем от человека не только требуется величайшая активность, воля к преодолению всех сил, препятствующих победе его разума, его стремления к правде, но и утверждается, что этой активности заранее обеспечена победа. Как согласовать одно с другим ? Правда, материализм, в лице марксизма, делает попытку обойти это противоречие своим учением о том, что «пролетариат» самой случайной и слепой силой экономический условий своей жизни доводится до того, что оказывается носителем прогресса, победоносным осуществителем правды и разума в человеческой жизни. Но надо быть уже совсем ослепленным своей верой, надо с совсем закрытыми глазами, с приглушенной и подавленной мыслью отдаться этой вере, — которая как раз и есть тот усыпляющий « опиум », с которым материалисты сравнивают (по полному непониманию) религию, — чтобы успокоиться на таком легком и обманчивой объяснении. Разве из наблюдения самой жизни не уясняется то, что всякой правдивой мысли ясно с самого начала — именно, что пролетариат, как всякий класс, как все люди вообще, отравлен пороками, подвержен слабости и бессилию, поскольку он есть только « продукт » внешней экономической жизни ? Разве рабочим, просто, как людям, не присущи в той же мере лень, эгоизм, мелочность, невыдержанность воли ? Разве для того, чтобы стать героями и подвижниками, им не нужно самовоспитание, борьба в себе самих со слепыми, темными силами, обрекающими их на вечное рабство ? Откуда же они возьмут сил для этой борьбы, если косные и слепые силы мертвой материн исчерпывают все их бытие ?

Материализм воображает, что он есть философия, бодрость, юная сила, плодотворная активность — в противоположность бессильной и бесплодной мечтательности старых дев. В действительности он только хочет быть такой философией, а на самом деле есть проповедь бессилия, вечной импотентности творческого духа, вечного унижения человека. Его вера в торжество человеческого духа есть утопизм — вера слепая, ни на чем не основанная, некое умственное опьянение, от которого рано или поздно с горьким похмельем пробуждается человеческое сознание. Он воображает, что он преодолел те оковы, которые, по его мнению, налагает на человеческую свободу, на человеческие надежды религиозное сознание. На самом деле он отвергает в религиозном сознании всё, что — открывая человеку видение более глубокой, более подлинной, близкой его духу реальности — окрыляет человека и дает ему уверенность в том, что он не одинок в своем стремлении к добру и разуму, что силы, которыми он при этом пользуется, в конечном счете действительно сильнее всех слепых и мертвых сил мира. Но он оставляет и принимает из всей религиозной веры только то, что — взятое в отдельности, вне связи со всем остальным ее содержанием — способно угнести человеческий дух и влить в него отчаяние и бессилие. Ибо единственное из содержания религиозной веры, во что, отбросив всё остальное, верит материализм, и что составляет само его существо, это слова: « ты — земля и в землю отойдешь ». Весь человек, со всеми его лучшими устремлениями, есть только земля, прах и пыль; ясно, что при этой вере все достижения человека — только карточные домики, разлетающиеся от малейшего дуновения.

Таким образом, то что есть здорового и верного в устремлении материализма, находит свое разумное, обоснованное осуществлена только в том всеобъемлющем реализме — в религиозном реализме, — который знает и видит всю подлинную полноту реальности в ее последних глубинах, близких человеческому духу и питающих его. И напротив, то, что действительно содержится в материалистическом миросозерцании, при подлинно правдивом и разумном его продумывании до конца, навсегда лишает человека тех упований и возможностей, во имя и ради которых в непостижимом ослеплении создают замысел материалистической веры. Материалистический реализм есть ложное откровение бессилия и ничтожества человека, и именно в нем всякий человеческий идеал становится бессмысленной, утопической фантастикой.

Религиозный же реализм есть откровение достоинства человека и подлинной реальности источника его творческих победоносных сил. Две веры противостоят здесь друг другу — пусть каждый, поразмыслив честно, скажет, которая из них есть « опиум для народа ».

1928 г.