Но и здесь остается опасность. «Иной… сделав поклон, исцелил этим гнев, — продолжает авва Дорофей, — …была у него рана, и он приложил пластырь… Но она еще не совершенно зажила». От малейшего прикосновения рана возобновляется. И тогда «огонь» раздражения и гнева может перегореть в «золу» злопамятности.

Злопамятность особенно опасна тем, что в ней уже нет бури смятения, которую нельзя не заметить. В ней, напротив, всегда остается «ровный» фон болезненной ненависти. К ней человек может привыкнуть, ее может не замечать и не помнить, но, как только на горизонте общения появится тот, кто явился предметом этой «злой памяти», она сразу же даст о себе знать…

Страсть, которая уже сделалась привычной частью тебя самого, изгнать из своей души особенно трудно. И преподобный авва Дорофей прямо предупреждает, что от злопамятности «человек не освободится, если не прольет крови своей». Что это значит, в чем должна состоять борьба со страстью злопамятности? Предстоит действительно тяжелая борьба, для нее нужно собрать все силы души. Для нее требуется сила духа воина, продолжающего сражение, несмотря на ранения, — воина, который, не жалея себя, «проливает кровь свою».

Но в этой борьбе, по сути дела, нет ничего особенного и героического. Это обычная борьба с привычкой, она требует постоянного неусыпного внимания к себе, к тому, какие чувства проносятся в душе, открытой как поле всем ветрам и непогодам… Поэтому авва Дорофей и говорит, что все усилия против злопамятности заключаются в старании «не питать ни одного помысла в сердце своем…»

Авва Дорофей сравнивает страсть с раной на теле человека. Если извлечь максимальное назидание из такого сравнения, то злопамятность — это рана, слегка зажившая лишь на поверхности. Поэтому «…так должно подвизаться, — учит преподобный, — чтобы очистить совершенно и внутренний гной… Молясь от всего сердца об оскорбившем…» Вот теперь указано точное средство! Это молитва. Человек ставит себя перед судом Божиим. Он сознает безмерность Божией любви к себе и также к тому, из–за которого в силу мелочных ничтожных причин мое сердце наполнилось тьмой огорчения, лишилось света и радости любви Божией… «Таким образом человек и молится за брата своего, а это есть знак сострадания и любви, — поучает авва Дорофей, — и смиряется, прося себе помощи, ради молитв его: а где сострадание, любовь и смирение, что может там успеть раздражительность, или злопамятность, или другая страсть?»

Насколько далеки от такого ощущения другой личности современные психологи, которые говорят не только о неизбежности, но и о необходимости конфликтов: «творческий конфликт почти всегда приводит к творческим решениям». Для них личностное общение — это столкновение суверенитетов; конфликты, как они считают, устанавливают границы личностной суверенности и «нормализуют отношения». При этом они даже не подозревают, что личность способна выйти за пределы своего индивидуализма и там обрести радость не в себе, а в другом! Радость, безмерно превосходящую любовь к себе, с которой эгоист боится расстаться. Для аввы Дорофея любой конфликт — разрыв любви и не может быть «творческим».