I

Часто приходится слышать мнение, что царизм — это вещь, не стоящая даже рассуждения о ней. «Согласитесь, — говорят, — это слишком очевидно: русское самодержавие это лишь устаревшая форма правления, которая должна быть заменена другой. И если эта перемена у нас, в Рос­сии, осуществляется с таким трудом и медлительностью, то это потому только, что мы, если не варвары, то, по крайней мере, народ малокультурный; географическое положение России и другие ее внешние особенности не­сомненно придают особый характер и нашей революции; но в основных своих чертах она походит на все револю­ции; история свидетельствует, что жизнь и развитие всех цивилизованных народов необходимо проходит через пе­риод революций».

Этот упрощенный взгляд на русское самодержавие свойственен не только иностранцам, но Также и большин­ству русских. Самое важное, самое удивительное и, может быть, самое грустное, что он свойственен не только сим­патизирующим революции наблюдателям, но и многим из ее деятелей. Идеалы этих последних различны: но каковы бы они ни были — конституционная монархия или демок­ратическая республика — это ничуть не мешает предста­вителям авангардов всех партий сходиться во мнении о ца­ризме, который они рассматривают как ветхую и сгнив­шую от времени политическую форму, вроде одежды ди­каря, совершенно недостаточной.

Да позволено будет все же привлечь внимание к тому факту, что до сего дня русское самодержавие не изменило ни одной из своих существенных черт, что ни одна из по­литических партий не увидела своего социального идеала вошедшим в жизненную реальность. Если мы мысленно остановимся на внешних переменах, которые могут заста­вить думать, что царизм разрушен, мы увидим, что это не более чем иллюзия. Обе наши Думы были лишь призра­ком парламента. Но царизм, покудаон существует,не призрак, он существует. Ему стоило только дунуть на две призрачные Думы, чтобы они исчезли, как исчезает пыль с императорского пурпура. Все реформы, все уступки суть не более чем подобия реформ и уступок, ибо когда само­державие что-нибудь дает, оно может всегда и в любой мо­мент это забрать обратно. Возможно, эти уступки имеют значение или, скорее,могутиметь значение для будущих судеб России; но лишь тогда, когда будет осознано, что они лишь видимость, а не реальность, что они никак не цель, а лишь сегодняшнее средство для достижения за­втрашней цели.

Многие ясно видят, что царизм жив и невредим. Но очень немногие понимают, что, как бы значительны ни были сделанные царизмом уступки, как бы нам ни каза­лось, что завтра он исчезнет окончательно, мы не можем быть уверены, что послезавтра он не восстанет в прежней своей силе. Чтобы понять эту вечную опасность, чтобы вступить в решающую окончательную битву и суметь ис­пользовать во имя победы сегодняшнюю видимость сво­боды, надо понимать, надо знать, наконец, с полной яс­ностью, что такое царизм.

Так что же такое русский царизм?

II

ИНОРОДЦАМ, широким кольцом окружающим цент­ральную Россию, и не имеющим с ней иных связей, кро­ме политических и экономических, но живо чувствующим гнет царизма и потому особенно революционным, нелег­копонять,глядя изнутри, что такое царизм. Но они могут и должны это знать; ибо и они тоже не смогут победить царизм, если не будут сражаться с его истиной сущно­стью: в самом деле, можно воевать и побеждать лишь того врага, сила которого известна и лицо открыто. Жители центральной России, русские — как из «интеллигенции», так и из народа — более или менее смутно чувствуют, но тоже не знают, что такое царизм. В результате революци­онный порыв, несмотря на его святость, величие и правду, не может привести к решительной победе. Повсюду, где он проявляется, в центре или на границах, в Москве или в прибалтийских губерниях, в Кронштадте или Одессе, он подавляется несокрушимой силой царизма. По сути, этот порыв ни что иное как предтеча главной битвы.

Наши старые революционеры порой чувствовали смысл и силу царизма глубже, чем революционеры по­следнего времени. Но когда мистический смысл царизма слишком ясно виделся этим первым революционерам, они с ужасом отворачивались; у них не было оружия, нуж­ного для победы, и они не хотели лгать.

«Я уехал, потому что не могу лгать и обманывать на­род» — сказал Дебогорий-Мокриевич[81]. Он потерял надеж­ду, поняв, что надо подделывать бумаги «с императорским орлом», вести пропаганду «именем царя», поскольку, как он обнаружил, «ничего не добьешься с народом, если дей­ствовать иначе». Таков вывод, к которому пришли он и его друзья в результате трудного многолетнего опыта. Нет сомнения, времена изменились: нынешние пропаганди­сты более не ходят в народ «с орлами», крестьянин сегод­няшнего дня «просвещеннее»... Но кто скажет хоть с не­которой долей уверенности, до какой степени и в какой мере «просвещеннее» наш загадочный «мужик», и о каком просвещении идет речь?

Бакунин, говоря царизме, был весьма проницателен. Но он был из тех людей, кто внезапно от проницательности переходит к ослеплению. Иногда он бывал невероятно слеп, и наоборот, невероятно проницателен и глубок. С удивительной отвагой он один разорвал связь, которую никто не решался разорвать, между тремя чудовищами: царизмом, православием, народностью. Бакунин говорил о царизме как о концепции, выходящей за пределы право­славной церкви и народности, он рассматривал его как религиозную концепцию, «христианство», не выкристал­лизовавшееся в формы положительной религии.

«Народ, — говорит он, — почитает в царе символиче­ское представление единства, величия и славы русской земли. Но это не все: другие [более] христианские народы, жогда им приходится жутко, ищут своего утешения в воз­награждении за фобом, в Небесном Царе, на том свете. Русский народ, по преимуществу,реальныйнарод. Ему № утешение-то надо земное; земной бог — царь, лицо, впрочем, довольно идеальное, хоть облеченное в плоть и человеческий образ и заключающее в себе самую злую иронию». «Царь — идеал русского народа; это род русско­гоХриста,отец и кормилец [русского народа], весь,про- никнутый любовью к нему и мыслью о его благе».

Бакунин очень справедливо заметил в отношении рус­ского народа к царю долю христианского фетишизма. Он понял, что во всех христианских церквях Христос остает­ся Христом слишком небесным; католическая церковь имеет в Папе частичное земное воплощение Христа. Что же до русского народа «по преимуществуреальногонаро­да», то он принял царя за воплощение Бога. В своих отно­шениях с самодержавием и в институте царизма Россия далеко выходит за пределы православия, служащего ей лишь попутчиком; с этой точки зрения она несомненно является религиозной «христианской», но вовсе не Россией греческой церквй. Царизм — это продукт священной и единственной универсальной до сих пор идеи, идеи «царства Божия на земле». Ренан, этот великий и тонкий психолог, отмечает в своей «Жизни Иисуса» (гл. XVII): «Даже в наши дни мечты об идеальном устройстве обще­ства, представляющее столько сходства со стремлениями первых христианских сект, — эти мечты являются, в изве­стном смысле, развитием той же идеи, одна из ветвей ве­личавого дерева, в котором таится в зародыше всякая мысль будущего, ствол и корень которого вечно будет цар­ствие Божие. Все общественные перевороты человечества привьются к этому слову». Нигде эта идея не была воспри­нята с большим реализмом, чем в России, с такой наивной надеждой воплотить ее во всей грубой полноте. Но, ложно истолкованная с самого начала и уклонившаяся к древне­му язычеству, она породила в своем развитии это уникаль­ное чудовище — русское самодержавие.

Россия произвела его из темных и жгучих глубин своего религиозного чувства. Неважно, сознают ли современные крестьяне, или просто русские, такую веру, и видят ли они в царе то, что видели в нем, когда к ним приступили «с им­ператорскими орлами». Одно несомненно: народ имеет все ту же религию, что и прежде.Щсли признать, что религия, в самом широком и глубоком смысле этого слова, есть не­изменное и постоянное условие жизни всех народов, всего человечества, всякого человеческого существа, мы должны будем согласиться, что в глубине религиозности русского народа еще живет темная вера в царизм.

Если мы удовольствуемся срезанием сухой травы, не трогая ее корней, то, какие бы семена мы не разбросали, мы должны быть готовы к тому, что неповрежденные кор­ни дадут новые ростки и прошлое вернется.

Итак, царизм возник как «Царство Божие на земле». Это то, чем он считает себя и что он присвоил. Он не начал с бытия в виде земной державы и кончил превращением в божественную, но наоборот, начал с божественного бы­тия и кончил превращением в земное. Уже этим русский царизм отличается от цезаризма: цезарь получает божест­венный венец и становится императором. Долгое время русские цари короновались, не будучи императорами.

Царизм есть слияние двух принципов — империи и священства — в одной личности; воплощение власти неограниченной, потому что она одновременно божест­венная и человеческая. С одной стороны, самодержец является~первосвященником в качестве главы «единствен­ной истинной церкви»; с другой стороны, он временный хозяин мира в качестве императора.

Один Петр Великий реализовал с некоторой полнотой этот пагубный идеал царизма, поскольку он первый объя­вил себя одновременно императором и первосвященни­ком, уничтожив патриаршество. До Петра московские ца­ри отнюдь не были представителями царизма в истинном значении слова. Они были лишь на пути к тому, кто дол­жен был стать их полной исторической реализацией, к Петру. Они были слишком робки, слишком ограничены национальными пределами, слишком узко религиозны в православном и клерикальном смысле слова. Был ли императором молодой и набожный сын патриарха Фила­рета, Михаил Федорович? Он был скорее священником, и царствовал постольку, поскольку не царствовал настоя­щий священник, его отец Филарет. Ужасный цветок ца­ризма в то время лишь едва распускался. И надо признать, что условия России, особенности русского народа и пра­вославной церкви много способствовали его расцвету.

В том смысле, который мы ему придаем, то есть рас­сматриваемый как усилие к реализации «Царства Божия на земле», посредством воплощения Бога в человеческой личности, в царе земном и небесном, через человека — наместника Бога, царизм есть идея в высшей степени все­ленская, поскольку всеохватность — в его природе. Он — самое грандиозное, и в конце концов самое ужасающее проявление Вселенской Лжи. Он противен правде, не только в каждой из своих частей, но и во всей-полноте.

Когда чисто имперская, цезаристская, наполеоновская идея достигает своего окончательного развития, она имеет своей целью весь мир. Наполеон не был бы Наполеоном, если бы его мечты не простирались до мировой империи. Цезарь, через империю достигший священства как необ­ходимого завершения своей власти, был бы нелогичен, ес­ли бы не мечтал о всемирном царстве. Наоборот, Папа, священник прежде всего, тянется к преходящей власти, и он есть потенциальный хозяин мира.

Гораздо более сильный и еще более вселенский по при­роде, царизм, абсолютная власть одного, власть равно не­бесная и земная, власть над духом и над телом, надо всем человеком. Эта вселенская власть, данная единственному -человеку, и не признающая свою действенность иначе как только над собственным народом, кажется, в своей осно­ве, способна господствовать над всем человечеством. Ведь этот единственный человек, поставленный надо всеми другими, более не человек, но Богочеловек.

Определение, которое я даю идее царизма, может по­казаться преувеличенным в сравнении с фактами и фор­мами, которые она принимала в истории вплоть до сегод­няшнего дня. Но история не завершена, и споры о том, подчинены ли идеи истории или история идеям, также не кончены. Конечно, можно сомневаться в том, что Петр I сам был воистину воплощением идеи царизма; но это вовсе не значит то, что человечество не может пойти еще дальше в воплощении ужасной идеи. Человек, одновре­менно с утверждением своего существования, согласно с вечными законами своей природы, стремится к счастью, и не только к счастью, но к счастью и истине одновре­менно, к раю, осуществленному на земле, соединению земного и небесного, согласию нужд души с нуждами те­ла, — к установлению «Царства Божия на земле». Какими бы словами мы ни определили это стремление, суть дела останется все той же. Социализм, особенно рассматрива­емый как идея, сам по себе не может удовлетворить этому стремлению к «Царству Божию на земле». Он предлагает всего лишь земной рай. Человек слишком хорошо знает, что может по-настоящему жить, только если чувствует твердую почву под — и небо над собой; когда же, напро­тив, земля окружает его со всех сторон, погребает, он умирает. Те, кто принимают социалистическую идею за высшую, всеохватывающую догму, дающую ответы на все и выводы из всего, силятся искалечить человеческую природу, умалить человека; так не относятся к социали­стической идее и по-настоящему сознательные социали­сты; они считают ее важной и даже первостепенной, но тем не менее ставят ее на подобающее ей место; а на по­следние вопросы они отвечают просто: «Мы не знаем», и решительно запрещают себе обсуждать «небесные» сто­роны человеческой истины.

Здесь важна невозможность противопоставления идеи Царизма идее социализма, как бы свята, истинна и спра­ведлива ни была последняя, и достойна проклятия — пер­вая. Социалистическая идея — это лишь часть истины, идея царизма вообще ложь, но ложь полная. Именно в по­следнем заключается соблазнительность этой идеи и ее опасность: сила царизма состоит всовершенстве его лжи.Порабощению всех можно противопоставить только аб­солютную внешнюю и внутреннюю свободу всех и каждо­го. Итак, если сила царизма в его идее, то бороться с ним надо при помощи идеи столь же могущественной и широ­кой. Ибо даже после установления социализма человече­ство всегда сможет вернуться ко лжи в ее полноте, в ее со­блазнительном совершенстве. Предлагая людям рай, где у них будет земля под ногами и над головами, социализм не поддержит их стремление к раю под небесами, к «Цар­ству Божию на земле». Гораздо более вероятно даже, что это стремление всегда будет препятствовать осуществле­нию земного рая, так что он никогда не будет осуществлен в полной мере. Истина не может воплотиться наполовину, приобретаться по кусочкам; она как луч рвета, который, слаб он или силен, сияет весь и сразу.

III

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что нигде кроме России, где царизм нашел наилучшее место для роста и развития, легенда об ^ Антихристе не была и не остается еще столь живой. Она существовала веками и была всегда тем, что русский народ воспринимал в первую очередь. Это как вера живая и кон­кретная, как чувство, или скорее предчувствие, истинное и жуткое, какого-то события, для определения которого у народа не было иного слова, слова более близкого, чем «Антихрист». Все, что кажется содержащим высший ужас самой совершенной лжи, возбуждает таинственное чувство и заставляет бормотать таинственное имя Антихриста. Напрасно искали в этом влияние православной церкви. В преданиях восточной церкви Антихрист играет не боль­шую роль, чем в традициях церкви западной. Спешу ого­вориться, что, вовсе не отрицая благоприятного влияния греческой церкви на развитие идеи царизма, не преумень­шая важной роли Церкви в России, я тем не менее не счи­таю, что русский народ и православная вера столь тесно связаны друг с другом, что невозможно их разделить. Я, наоборот, скорее присоединилась бы к мнению, что, если влияние православия на религиозность русского на­рода и было глубоким, то оно было лишь частичным; оно состояло в приспособлении, весьма все же ограниченном, византийского духа к условиям русской жизни и русской душе.Христианствовошло в них необратимо и возможно проникло их более глубоко и живо, чем это было с запад­ными душой и культурой; но византийское православие остановилось в какой-то мере на поверхности религиозной жизни русского народа и его отпечаток не был глубоким. Это опять вопрос спорный, равно как и вопрос о том, ре­лигиозен или нет русский народ; но несомненно и совер­шенно ясно, что он мало православен, несмотря на огром­ное количество православных святых, очень характерных для церкви, но не для народных масс. Если они в чем и ти­пичны, то исключительно в их отношении к царизму. На­до заметить, что в последнее время обнаруживается и в ло­не самой церкви, что есть священники, неспособные объяснить, что такое русская православная церковь, и предпочитающие называть ее просто христианской. Все это, впрочем, сходные явления; я просто хотела сказать, что склонна разделять мнение, внешне парадоксальное, что русский народ еще не имеет своей церкви, что право­славная церковь ему во многих отношениях чужда и не имеет для него решающего значения, особенно в послед­нее время. Я полагаю, в этом мнении вовсе нет парадокса, но приводить исторические доказательства было бы слишком долго.

Легенда об Антихристе, бесспорно неотделимая от хри­стианства, всегда была довольно жива в России, не пото­му что Россия выросла под эгидой церкви, но потому что она выросла под эгидой царизма. То есть легенда об Анти­христе есть сама идея царизма, так, как она обнаруживает­ся в мечтах, наиболее удаленных от всякой исторической реальности. Развитый до крайних пределов царизм явля­ется «царством Антихриста», полным воплощением этой высшей лжи; это идеал, который Петр Великий реализо­вал далеко не полностью, но отнюдь не без основания на­род видел в Петре Антихриста. Это все не лишено рациональных объяснений: говорят, вера в Антихриста это суеверие, следствие отсутствия культуры и просвещения; Петр Великий получил это прозвание от раскольников (староверов), и самых яростных православных, за то что он растоптал церковь и т. д. Это действительно так, но есть еще существенные совпадения. Это первый самодержец, это первый царь, то есть первый император-первосвящен­ник, которого в народных глубинах, в бессознательных вздохах ужаса, прозвали «Антихристом», словно то, во что народ верил как в высшую истину, в нем воплотилось как высшая ложь.

Эти русские легенды об Антихристе часто грубы, смут­ны, дики. Но во всех их всегда виден один и тот же ужас перед лжеучителем, Человекобогом, человеком, занима­ющим место Бога и распространяющим свою волю на земле и на небе. У нас есть целое «писание» об Антихри­сте, автор которого, Владимир Соловьев, глубокий рус­ский мыслитель, человек верующий, христианин, но очень сомнительного православия. Несмотря на фанта­стическое обрамление его рассказа, отступления, кото­рые он делает по пути, автор развивает свою мысль очень серьезно и, по-видимому, с истинно пророческими догад­ками. Он не связал ясно и откровенно идею царизма с идеей «Царства Антихриста», но во многих отношениях ему не хватило времени высказать свою мысль полно­стью. Во всяком случае, он с совершенной уверенностью показал всемирность Антихриста как последнюю фазу развития идеи Царя.

Что социализм в конце концов сложил оружие перед идеей личности, хозяйки мира, нам ясно доказывают со­циалисты, говоря все чаще и чаще о «Сверхчеловеке». Итак, повторяем: какое бы имя мы ни дали этой вершине мировой пирамиды, этому высшему человеку, назовем ли мы его Царем, Антихристом или Сверхчеловеком, в суще­стве дела ничего не изменится. Не столь уж важно,будетли или нет реализовано это существо, узнает ли его исто­рия в последнем его воплощении или нет. Важно то, что ономожетбыть, что идея его жива, что существуют несо­вершенные его воплощения, и что любые частные идеи, даже верные, до сих пор оставались бесплодными перед лицом этой всеобщей и могущественной лжи.

IV

ИСТОРИЯ русского революционного движения дает нам множество уроков. Она прежде всего показывает, что яв­ляется историейистинно русскогореволюционного движения. Русская интеллигентная молодежь, находящаяся у истоков движения, в высшей степени народна. Дело не в том, объявляет ли она сама себя народной или нет, по­скольку она, напротив, всегда презирала «народность», опозоренную связью с самодержавием и православием; дело в том, что в лучших своих элементах, самых пламен­ных и самых революционных, она сама была народна, полна пыла и самоотречения, практического смысла и идеализма; таким образом, она имела много характер­ных черт русского народа. Это неудивительно, потому что почти все первые профессиональные революционеры бы­ли детьми народа. Нашу «интеллигенцию» вовсе нельзя рассматривать как «класс». Ничего подобного не сущест­вует нигде кроме России. Заблуждения наших революци­онеров, недостатки нашей «интеллигенции» тоже отчасти являются национальными чертами, отрицательными ка­чествами нашего народа. Это отсутствие меры, легкость перехода от одного расположения ума к другому, склон­ность к преувеличениям и фанатизму, некоторая неспо­собность ориентироваться в кругу фактов. Хотя и русская, последняя черта не является основной; она преходяща и происходит от юности этого народа. Революционная молодежь не утратила силы религиозного энтузиазма, став «интеллигенцией», инстинктивно ненавидя царизм и проклиная клерикализм и рядясь в пеструю одежду ев­ропейских идей. Между тем, прикоснувшись к этим иде­ям, наши первые революционеры быстро познали разоча­рование. У них не было ни времени, ни возможности проработать их заново серьезным умственным усилием; они не могли их применять в дальнейшем такими, каковы они были: они не были хороши ни для тех, кто мог бы их применить, ни для тех, для кого хотели их применить.

Изучая историю революционного движения, можно увидеть постепенно обрисовывающееся и непрестанно увеличивающееся устойчивое противостояние двух раз­ных течений. Уже немного спустя после 1860 года русская революция атаковала своего противника, царизм, то с од­ной стороны, то с другой, иногда разделяя свои силы. Это разделение, первые признаки которого видны в разногла­сии Лаврова и Бакунина, обозначалось и прояснялось все больше и больше. Эти два течения, в зависимости от усло­вий борьбы, иногда сближались и на какой-то момент смешивались, иногда вновь разделялись. Положение в России рассматривали двояко: или с точки зрения скверного экономического положения, или же не менее скверного положения политического. Что поставить на первый план в борьбе? Надо ли заниматься общественной пропагандой, результатом которой будет политическая революция? Или же это политическая революция изменит экономические условия? Практическая необходимость общественной подготовки народа подтолкнула большин­ство революционеров к занятиям главным образом соци­альной пропагандой. Некоторые упрекали сторонников непосредственной борьбы против правительства в яко­бинстве и желании насильно заменить одну власть другой.

Но вскоре- многие из этих «социалистов», столкнув­шись с необыкновенными трудностями социальной про­паганды в России, вновь бросились в политическую борь­бу и даже в террор. Некоторые из них объясняли эту перемену позиции чувством мщения; правда в том, что большинство решительно не знали, с чего начать, в какую броситься сторону, и пускались по очереди то в социаль­ную агитацию, то в политическую деятельность.

Но какова бы ни была их практика, все революционеры рассматривали и до сих пор рассматривают феномен царизма очень сходным образом: они видят в нем чисто политическую форму правления, подобие европейского абсолютизма. В своей борьбе против самодержавия они сражаются с идеей имперского правительства, которая дей­ствительно содержится в идее царизма, но далеко ее не ис­черпывает. Что же до тех, кто старался средствами пропа­ганды социальных истин объяснить народу безвыходность его экономического положения, то они также не отдавали себе ясного отчета в связи, соединяющей народное созна­ние и идею царизма, и в том, что условия жизни народа во всей их совокупности находятся в роковой зависимости. Порочный круг, в котором долгие годы металась наша революция, даже в наши дни не вполне разорван. Благо­даря уступкам правительства, завоеванным кровью этих героев, революционное движение вышло из тени, услож­нилось, раздробилось, окрасилось во множество оттенков и распространилось по всей России. Сейчас труднее чем когда-либо ясно разобраться и описать относительно про­стую схему этого движения. Согласные в отрицании, пар­тии расходятся насчет положительного идеала; согласные в программах, они расходятся в вопросах тактики. Так что приходится отказаться от попытки дать детальную карти­ну все этой путаницы: эта задача превыше наших сил. Внимательное наблюдение позволяет, однако, выделить две следующие черты: это прежде всего то, что объединя­ет все наше революционное движение, отрицательная по­зиция в отношении к царизму, с сознанием того, что он еще не побежден; затем тот факт, что продолжающаяся борьба касается двух больших групп требований: полити­ческих требований, направленных против самодержавно­го правления, и социальных требований, направленных против настоящих экономических условий. Два эти тече­ния все более перемешиваются, и надежда увидеть их вскоре окончательно слившимися становится все более и более обоснованной. Но для этого нужно, чтобы из са­мого средоточия революционного движения, от его деяте­лей, к какой бы партии они ни принадлежали, вышло ясное ощущение единого характера царизма; надо понять, что царизм держится благодаря этому характеру; надо, од­ним словом, понять, что такое русский "царизм".

Если действительно речь идет о снискании свободы и человеческого достоинства не только для населения на­ших окраин, но и для народа центральной России, то что же делать?

Надо ли поднимать народ с помощью социальной про­паганды, чтобы он, революционным образом изменив свои экономические условия, сбросил абсолютизм? Или же на­до вести его сначала к свержению абсолютизма, чтобы сде­лать возможным это изменение экономических условий?

И в том, и в другом случае ясно, что народу в равной степени необходимо обрести новое мышление. Ибо мы только и слышим разговоры об истинной революции, то есть революции «снизу». Все наши революционеры всегда были согласны, что лишь революция «снизу» достойна имени окончательной революции.

Широкие народные массы пока не видят иллюзорного характера дарованных или обещанных реформ; и это при­знак того, что революции «снизу» пока не существует. Мо­жет быть, она настанет завтра, но может быть не настанет никогда. Во всяком случае, сегодня ее еще нет. Все, что было дано «сверху», было дано в ответ на просьбы, угрозы и требования; но это было именно даровано, пожаловано; это не было взято с сознанием права. Народ принял эти пожалования. А когда народ просит свое правительство дать ему что-либо и принимает данное, это значит, что он ему еще верит. Пока Россия считает, что царизмможетдаровать ей те или иные свободы, она верит в царизм. По­ка крестьяне грезят, что царьможетдать им землю, они верят в царя. Они верят именно в самодержавного царя, в его божественную власть на земле,над землей.

Что же до самого царизма, он верит еще, что имеет та­кую власть, хотя его теперешний представитель, Николай II, кажется не отдает себе в этом ясного отчета.

Рано или поздно, сами исторические факты, сама реаль­ность приведут нас к мысли, что царизм — это больше, чем политический абсолютизм, чем форма имперского правле­ния, действующая над экономической жизнью нации и ме­шающая развитию общественного сознания народа.

Царизм охватывает политику и экономику, но он шире их. Народ сотворил его всей своей душой и телом; он по­местил туда всего себя; он выразил в нем всю свою веру, свою глубокую потребность в небесном счастье на земле. Поскольку он не мог создать всемирной правды, народ со­здал в офомном внутреннем порыве ложь столь же широ­кую и всемирную.

Достоевский, Владимир Соловьев, славянофилы и рево­люционеры, несмотря на разделяющие их разногласия, все сходились в одном ощущении, что их народ создаст нечто значительное, уникальное, никому пока неведомое. Впол­не вероятно, что этот «народ-богоносец», как называл его Достоевский, на самом деле станет носителем не Бога, но Демона. Израиль, удалившись от Бога, впал в не слишком опасное идолопоклонство «золотому тельцу». Эти мелкие боги принесли ему лишь временные неприятности. Рус­ский народ старается создать себе воплощенного Бога, жи­вого идола, постоянно сущего, нерукотворного, человеко­подобного Бога, Мессию: это самодержавный царь, которому прелаты православной церкви могли бы писать, как Петру Великому: «Ты наш воплощенный Христос»...

Пока в народе жива эта идея самодержца, он не сможет действительно развиваться и радикально изменить свое самосознание. Доказательства же того, что эта идея жива, дает нам сам факт существования царизма. Самые про­стые, самые светлые идеи социалистов не смогут войти в душу и плоть народа, пока эта душа не будет освобожде­на от наполняющей ее лжи. Но если бы народ понял всю глубину антихристианской лжи царизма, он сразу же по­рвал бы с ним. Народ, достаточно сильный, чтобы создать такую ложь, имеет силы и чтобы ее разрушить.

Известный революционер Яков Стефанович сумел с помощью поддельных императорских бумаг поднять ты­сячи человек и обманом взять с крестьян присягу. Когда дело было раскрыто, крестьяне испытали небывалую ярость и никогда не простят того, кто обманом толкнул их на святотатственную ложь. Русский народ до удивитель­ной степени чувствует и ненавидит любую насмешку над святынями. Если бы завтра кто-нибудь, хорошо понявший что есть царизм, мог и осмелился открыть народу, что это не только политическая или экономическая ложь, но что это также и ложь святотатственная, то возможно, что по­слезавтра не осталось бы и следа от царизма. Но револю­ционеры до сих пор никогда не имели достаточной силы религиозного сознания, чтобы сказать тем, кому жертвова­ли своей жизнью: «Ваша вера напрасна! Смотрите, не Бога вы почитаете, а человека как и вы, слабее вас. Из веры в во- человеченного Бога вы сделали веру в Человекобога. Вы давно отступились от Христа; более того: вы приняли Ан­тихриста. Ваша жизнь не только темна, грязна и ничтож­на; она еще и святотатственна. И, может быть, оттого, что она святотатственна, она так темна и ничтожна».

Но, скажет кто-нибудь, это грубая пропаганда суеверия. Говорить мужику об Антихристе, создавать и распростра­нять легенды, это еще хуже, чем увлекать его с помощью поддельных «орленых» бумаг. Но тем, кто отказывается признать идеалистическую сторону вопроса, кто далек от его настоящей психологии и порыва народной души, я не предлагаю такой пропаганды. Она кончится так же безус­пешно, как и у Стефановича} Мне только кажется, когда я думаю об истории нашего ^революционного движения, что единственной, способной вызвать революцию «сни­зу», могла бы быть пропаганда идей, радикально опровер­гающих заблуждение самодержавия и изменяющих до са­мых глубин народную психологию. Эта революция не подготавливала бы путь социалистическим идеям, пони­маемым как земная правда и земная организация, она бы лишь освежила эти идеи в душе всего народа, поскольку они там уже живут.

Грубая пропаганда! Но вожди многих партий ведут про­паганду гораздо более грубую и даже намеренно грубую, поскольку они по большей части говорят только то, что они считают приемлемым «для масс». Многие из них на деле пошли в своих учениях не далее плоского и наивного материализма; что же до тех, кто идет дальше и вынаши­вает мечту о Сверхчеловеке, то не думаю, что они помина­ют о ней в своей социальной и революционной пропаган­де. «Мы говорим, — признаются они, — только то, что приемлемо „для масс", а не то, что приемлемо для нас са­мих». Несмотря на добрые намерения, в этом есть опас­ность: опасность глубокой пропасти между ведущими и теми, кто за ними следует, особенно если первые, как часто мы видим, остаются слишком далекими от психоло­гии вторых и произвольно определяют, что эти последние поймут, а чего нет. Так устанавливаются отношения, нена­дежные и вредные, между теми кто «наверху» и теми кто «внизу». Мы все чувствуем важность революционной про­паганды в России. И именно потому, что пропаганда есть вещь святая, необходимая и справедливая — особенно грустно видеть, что часто она бесплодна.

Уверены ли мы, что революция «снизу» близка, что бла­годаря социальной пропаганде последнего времени, кре­стьяне больше не верят, что царь может дать им землю, или что вера их не столь глубока, как во времена Стефано­вича? Народных восстаний против царя (понимая народ в самом широком смысле) пока не было ни одного. Что касается волнений против представителей власти и собст­венников, они были во все времена; и они не только не оз­начают отрицания самодержавия, то есть царя, но наобо­рот, означают его поддержку.

«Наш народ, — говорил Бакунин, — глубоко и страстно ненавидит правительство; он ненавидит всех его предста­вителей, под каким бы видом они не являлись». — «Но факт замечательный! Русский народ, хотя и главная жер­тва царизма, не потерял веры в царя. Беды свои он при­писывает кому и чему вам угодно, и помещикам, и чинов­никам, и священникам, только отнюдь не царю». Бакунин настаивал, что надо считаться с этим «многозначитель­ным фактом». Народ совершенно убежден, что «царь из­давна дал ему все, в чем он нуждается, землю и волю» и вскоре этот золотой век возвратится. С редкой тонко­стью и точностью Бакунин прибавлял: «Привязанность народа к царю не придворная, не холопская, а религиоз­ная. И религия народа не небесная, а земная, жаждущая, требующая удовлетворения себе на земле».

Повторяю, социальные идеи, возросшие на чисто мате­риалистической основе, не могут вытеснить и заменить столь глубоко укорененной идеи царизма, потому что по­следняя не только земная, но также и небесная, религиоз­ная идея, в том смысле этого слова, который описывает союз земного и «небесного», жизни внутренней и внеш­ней. Идея царизма, хотя и совершенно ложная, превосхо­дит чисто материалистические учения. Социализм спра­ведлив и верен, пока касается земной организации. Но если для этой очень справедливой земной организации русскому народу придется отказаться навсегда от организации своей жизнипод небом,он всегда, доколе он остает­ся собой, предпочтет мечту, даже темную и лживую, —царства Божия на земле.

Отнять у него эту мечту можно лишь разрушив сам на­род. Эта мечта может потерять в живости и точности, но не исчезнуть; ибо это мечта всего человечества с запада на восток, до китайской «Поднебесной империи». Как тако­вая, она не только не лжива, но возможно является един­ственной общей истиной, открывшейся нам. Разрушая ее, мы возможно разрушим движение мира, историю, жизнь.

С ложным и ужасным проявлением этого святого стремления, с русским царизмом сейчас инстинктивно борется пробуждающаяся сила рождающейся жизни: рус­ская революция. Но борцы за жизнь движимы еще инс­тинктом без полного сознания. Новая правда борется со старой ложью; но новая правда пока не знает собственно­го имени, тогда как старая ложь знает, как ее зовут. Лишь когда правда противопоставит лжи другое имя, истинное имя, она сможет ее одолеть.

Чтобы победить царизм, русская революция, новая Россия должны противопоставить ему не менее глубокую идею, не менее вселенскую, чем идея врага.

Русская революция должна принять новый путь, созна­тельный и имеющий вселенскую ценность. И мы твердо верим, что она это сделает, потому что все мы верим в Рос­сию и в святую правду нашей революции.