Теперь, когда во Франции возобновилась борьба свет­ского государства, демократической республики, против влияния Рима, борьба, которая, несмотря на закон 11 де­кабря 1905 года, далека от завершения, другая битва, более трагическая, битва народа с самодержавием, происходит в России.

Учитывая разницу в истории и культуре обоих народов, борьба Франции с Папой очевидно носит иной характер, нежели борьба русского народа с его Царем.

Во Франции общественное мнение руководит действи­ями правительства, противники сражаются, главным об­разом, посредством посланий и речей, а мученичество, желание пожертвовать своей жизнью — отошли в область легенд. В России же слово принадлежит браунингам и бомбам, кровь льется с расточительностью, превосходя­щей, кажется, все иные революции. Но, если оставить в стороне этот трагический аспект, можно увидеть, что со­бытия в России во многом схожи с теми, что происходят во Франции. Здесь и там нации сбрасывают ярмо извращенной теократии, здесь и там тяга к светскому и гуман­ному государству толкает народ к освобождению от любой автократии, исходит ли она от Папы или Царя.

Папа и Царь, таковы две формы теократии, смешения божеского и человеческого, выработанные историей.

Царь на Востоке, Папа на Западе.

Они противостояли уже в XI веке, в эпоху схизмы, в мо­мент, когда Византия боролась с Римом за религиозное верховенство. И точно так же, как власть Папы не может реально существовать вне католицизма, русское самодержавие неотделимо от восточного православия.

1

НА ЗАПАДЕ обычно склонны считать русскую монархию исторически запоздавшей формой просвещенного абсо­лютизма, сегодня уже исчезнувшего в остальной Европе. По капризу истории, абсолютизм, сметенный во Франции революцией 89-го года, жив еще в России, как некий ар­хаизм, исторический пережиток, свидетельство отстало­сти русского государственного механизма. Поскольку Европа выработала более совершенные процедуры прав­ления, России придется, если она хочет окончательно вступить на путь прогресса, позаимствовать у Европы ме­ханизм ее государственности так же, как она уже позаим­ствовала материальную сторону цивилизации.

Так думают не только европейцы, но и многие из рус­ских; так думают все члены либеральной оппозиции, ищу­щие в конституциях европейских государств пример для подражания —западники.

Итак, наши западники стремятся к конституционной форме правления. Но Царь, монархический принцип все еще обладают достаточным обаянием и пользуются доста­точным почтением в народе, и не следует резко разрывать с народными предрассудками.

Посягательство на власть Царя несомненно вызовет сильную контрреволюцию. Темный мужик — а Россия прежде всего мужицкая империя — еще держится за идею царства, исчезнувшую уже в остальной Европе. Следова­тельно, благоразумнее не мечтать о республике, а сохра­нить монархию, ограничив ее народным представительст­вом. Царь останется, но будет обезврежен.

И когда русский народ, благодаря времени и культуре, вырастет, только тогда идея республики сможет быть реа­лизована.

Именно так западники рассуждают обычно о царской власти.

Славянофилына этот вопрос смотрят иначе. Обнаружив, что важнейшим основанием царской власти служит пра­вославие, они вывели из этого мертворожденный идеал, захотели остановить историю и вернуть Россию назад, в XVII столетие. Но они хорошо понимали значение пра­вославия, и, возможно, сами не сознавая того, показали, что, чтобы вырвать сорняк самодержавия, недостаточно по­колебать, как думаютзападники,эмпирическое основание абсолютизма, но, прежде всего, нужно уничтожить его ре­лигиозную и метафизическую сущность. Только сокрушив православие, русский народ освободится от самодержавия.

Западникитщательно изучили историю борьбы разных народов с королевской властью, но уделили недостаточно внимания войнам светского государства с церковью. Меж­ду тем европейская история показывает, с каким трудом го­сударство освобождалось от ложной теократической идеи католицизма. Казалось, Лютер, энциклопедисты, Фран­цузская революция должны были бы нанести смертельный удар католицизму. Но он жив по-прежнему. Европа победи­ла королевский деспотизм, но не власть Папы.

Надо полагать, что власть Людовика XIV была по мень­шей мере столь же абсолютна, как и власть Александра III. Но, самодержавная до предела, королевская власть по са­мой своей сути отличалась от царской. Она не включала в себя теократической идеи, и потому с ней было гораздо легче бороться, чем с русским самодержавием.

Вне Франции, в Риме, жил викарий Христа, наместник апостола Петра, с согласия которого Людовик XIV царст­вовал. Как всякий самодержец, Людовик XIV мог сказать: «Государство это я», но он не мог сказать, как Царь: «Цер­ковь это я».

Галликанство полностью провалилось, и все попытки освободиться от Рима, предпринятые французским госу­дарством, привели лишь к усилению ультрамонтанизма. В истории светский меч часто брал верх над мечом духов­ным, но за этим вовсе не обязательно следовало пораже­ние теократической идеи католицизма.

Дух Бонифация VIII по-прежнему жив в папстве, он умрет только с самим Папой. Для того, чтобы отмена дог­мата о непогрешимости Папы, отмена, объявленная еще в 1682 году четвертым параграфом знаменитой деклара­ции, вошла в силу, нужно было, чтобы Людовик XIV пере­стал быть католиком. Идеяпоместнойцеркви абсолютно противоречит католицизму, основанному наиллюзии уни­версальности.«Без Папы не было бы церкви, более того, не было бы христианства», — говорил Жозеф де Местр («О Папе», введение).

Галликанство есть отрицание католической идеи, и Па­па имел основания отвергнуть декларацию 1682 года.

С католической точки зрения, отделение государства от католицизма есть contradictio in adjecto.

Государство может отделиться от католицизма, и сейчас это егосвященноеправо; но католицизм со своей стороны не может разделить себя и свой теократический идеал, не перестав быть католицизмом. «Король получает корону лишь от Бога». Так полагали галликане в эпоху Людови­ка XIV. Но теория «монархомахии» нашла поддержку в церкви. Книга испанского иезуита Мариана (De rege et regis institutione, 1603), в которой оправдывается убийство тирана, если он выступает против церкви, являлась самым явным ограничением абсолютной власти, опровержением галликанской идеи. Король получает власть от Бога, если викарий Христа, Папа, его признает. Только лишь санк­ция Папы обожествляет королевскую власть.

Сам Людовик XIV спустя одиннадцать лет после декла­рации Боссюэ отказался от нее и в письме к Папе Инно­кентию XII пообещал более к ней не обращаться. Здесь он разошелся с историей и с народом. Отныне было невоз­можно остановить антиклерикализм, борьбу Франции с Римом. Но сам по себе факт почтительного отказа Людо­вика XIV чрезвычайно важен. Он подчеркивает разницу между двумя абсолютизмами: восточным и западным.

В результате конфликта между царем Алексеем Михай­ловичем и Никоном, конфликта, закончившегося церков­ной реформой при Петре Великом, подобное отношение русского императора к церкви стало невозможным. Фран­цузский король мог лишь мечтать возглавить церковь и освободиться от папской власти, тогда как русский Царь в действительности стал главой церкви; он не только свет­ский абсолютный монарх, но и первосвященник русской православной Церкви. Он соединил в своих руках могу­щество Людовика XIV и Пия X.

Царская власть досталась нам от Византии. Согласно русским канонистам, разница между священством и им­перией(иерогиниивасилиа[70])в византийском понимании вовсе не совпадает с различием между светским прави­тельством и религиозной властью на Западе. Священство и империя вместе стоят во главе одной и той же полу-священнической, полу-имперской организации, и между этими двумя властями существует лишь весьма неясное различие. Императоры на самом деле объявилисимфониюжеланным соотношением между церковью и государством.

В шестой новелле Юстиниана священство и империя выводятся из единого принципа, и утверждается, что, ес­ли то и другое таковы, каковы они должны быть, «между ними устанавливается счастливое согласие (симфониа[71]) на пользу роду человеческому».

Отсюда вовсе не вытекает подчинение императора духовному мечу. Западная борьба двух властей, окончив­шаяся в Каноссе, чужда Востоку. Царь, благодаря освяща­ющему его помазанию, не только император, но и перво­священник. Он соединяет в себе обе власти. Император Леонид Изавр считал себя наследником апостола Петра, который должен пасти стадо верных, а Халкедонский Все­ленский собор пожелал увидеть в Маркионе одновремен­но священника и императора, победителя в войне и хра­нителя религиозных истин.

Когда в конце XVI столетия «благочестивейший» Царь Федор Иванович установил институт патриаршества, на­чалась борьба между патриархом и царем. У патриархов, особенно Никона, естественно, развивались папистские тенденции. Никон рассматривал себя как живое и одухот­воренное воплощение Христа, открывающее истину сло­вом и делом. «Патриарх есть образ Христа, — говорил он, — а архиепископы и епископы суть образы учеников и апостолов».

Алексей Михайлович, «добрейший и православнейший», идеал русского православного царя, не подчинился требова­ниям друга-патриарха и сослал его в монастырь. И все это с одобрения восточных патриархов. На вопрос царя они от­ветили[72], что «как власть Божия на небесах объемлет все, также и власть царя распространяется на всех его поддан­ных. И так же, как вероотступник извергает себя из лона православия, так и тот, кто неверен Царю, недостоин гово­рить имени Христа, поскольку Царь естьпомазанник (христос[73]) Божий,от Него получивший скипетр, державу и венец. Поэтому все, достигшие епископского сана, а осо­бенно патриархи, должны принести царю клятву верности».

Петр Великий, сын «православнейшего» Алексея Ми­хайловича, сделал последний вывод из теории помазания, поддержанной в послании восточных патриархов. Он уп­разднил само патриаршество и учредил орган управления церковью — Синод, подчинив его себе. В присяге членов Синода есть такой параграф: «Исповедую же с клятвою крайнего Судию Духовные сия коллегии быти Самого Все­российского Монарха».

А в манифесте об учреждении Сената Петр ясно указал, что оставляет за собой право провести в церкви любые ре­формы, какие сочтет благими.

Основные законы, управляющие нами в настоящее вре­мя, все еще пропитаны этими принципами. Статья XLII объявляет «императора яко христианского государя, вер­ховным защитником и хранителем догматов господствующей веры, блюстителем правоверия и всякого в церкви святой благочиния». И в связи с этим Царь в параграфе, касаю­щемся наследования трона, называется «главой церкви»[74].

Во время своего коронования император Павел I тор­жественно прочел этот акт в Успенском соборе. В Полном собрании законов (том XXIV, № 17910) перед текстами по­мещены следующие слова: «Акт, высочайше утвержден­ный в день Священной коронации Его Императорского Величества и положенный для хранения на престол Ус­пенского Собора».

Текст самого закона начинается словами: «Во имя От­ца, и Сына, и Святого Духа»[75].

Теоретически, Папа мог очень многое, не только отлу­чить Людовика XIV от церкви, но и даже, опираясь на те­орию монархомахии, расценить его убийство как кару за преступления против церкви.

Положение русского императора совершенно иное. Не только церковь не может судить Царя, но Царь является верховным судьей над церковью.

Екатерина II, немка по происхождению, друг Вольтера и Дидро, хладнокровно убившая собственного мужа, с ре­лигиозной точки зрения неуязвима. Так же, как все бес­чинства Александра VI Борджиа никоим образом не ко­леблют принцип непогрешимости Папы, так и личные качества или недостатки русского императора никак не влияют на его достоинство первосвященника.

II

В НЫНЕШНЕЕ смутное время, когда самодержавие ко­леблется, Царь решился созвать церковный собор, и для этого предварительно создал комиссию, состоящую из членов Святейшего Синода, множества епископов, про­фессоров различных религиозных учебных заведений и нескольких светских лиц.

Царь мог искать поддержки церкви с двоякой целью.

Или он искренне желает отказаться от самодержавия, и ему нужно получить от церкви религиозную санкцию на этот важный государственный акт.

Или, делая уступку духу времени, но исключительно поддавлением революционного движения, Царь хочет ис­пользовать церковь как контрреволюционную силу. Нет сомнений, что вся церковная реформа предпринимается именно с этой целью.

Николай II искренне желает реформ. Он с удовольст­вием увидел бы, что у каждого из его подданных [на обед] есть курица в горшке. В этом нет сомнения. Но, если он начнет реформы, то при том лишь условии, что вся полно­та его власти сохранится в неприкосновенности.

По Петербургу ходит анекдот, согласно которому Царь сказал, что ничего не имеет против конституции, если она не затронет самодержавие.

Это анекдот, но он достаточно правдоподобно описы­вает отношение Царя к изменению механизма управления в России.

Чтобы понять это несоответствие, надо проанализиро­вать психологию царя как человека и как императора.

Как человек, он не отличается никакими особыми ка­чествами, ни хорошими, ни дурными, и ничего плохого о нем сказать нельзя. Николай II — образцовый отец и муж. За ним не числится ни пороков, ни страстей, ни ув­лечений. Он живет относительно скромно. Его обращение просто и приветливо. Его улыбка обаятельна, его добрый и искренний взгляд хорошо известен. Его большие, яс­ные, подернутые грустью глаза придают его лицу благо­родство. В общем, это тип русского вельможи, вышедше­го из гвардейских офицеров и стоящего на их уровне воспитания и образования. Он хорошо учился, не выказы­вая особого предпочтения ни к какому предмету. В Импе­раторской публичной библиотеке я видел его собственно­ручные записи, сделанные в ходе курса юриспруденции, который ему читал К. П. Победоносцев[76]. Своим неуверен­ным почерком император, тогда наследник, записывал эле­ментарные наставления в праве, которые профессор пре­подавал ему приправленными реакционным соусом. Маловероятно, чтобы после этих уроков Николай II попол­нил свои теоретические познания в юридических науках.

До войны он вел беззаботную семейную жизнь. Он час­то ездил за границу, в Дармштадт, в Ливадию (в Крыму), где проводил осенние месяцы. Государственные дела кое- как делались по утрам, затем прогулки в парке, лаун-тен­нис и вечера за бесконечным безиком, несколько партне­ров по которому — друзья императора, не выдававшиеся какими-либо особыми качествами более самого хозяина. Эта симпатия к людям бесцветным, жалким, добрым ма­лым, «полковым друзьям», очень характерна для царя. Его отец собрал вокруг себя князя В. П. Мещерского, графа Д. Толстого, К. П. Победоносцева и С. Ю. Витте. Все эти люди причинили много зла России, но им не откажешь в большом уме. Возле нынешнего царя не увидишь ни од­ного таланта. Он получил в наследство Витте, но никогда его не любил. Он его презирает, ненавидит, боится.

Николай II — верный сын церкви. Просто, не мудрст­вуя, он верит в православного Бога. Для него религия является частью уклада и привычек жизни, и он добросо­вестно выполняет все религиозные обряды. Особое обсто­ятельство: рождение сына тесно сблизило его с церковью. Как известно, император не имел наследника, все время рождались дочери. Но после паломничества к незадолго до того обретенным мощам Святого Серафима Саровско­го, родился сын. Это несомненное свидетельство особой милости должно было произвести впечатление на царя, тем более, что, как и все наивно и несознательно верую­щие люди, он очень суеверен.

За ним даже замечается некая вера в ведьм и разных по­дозрительных личностей, проникающих во дворец с чер­ного хода. В настоящий момент это некий Анатолий Хло­пов, открывающий ему истины, затем Демчинский, инженер-фантазер, наделавший много шуму со своей шарлатанской теорией предвидения будущего, и наконец Филипп, известный спирит.

Филипп пользуется огромным влиянием на царя, и очень возможно, что вся история с канонизацией Сера­фима была задумана с единственной целью отвлечь царя от спиритизма и вернуть его в лоно церкви. Наконец, вли­яние пресловутого государственного секретаря Безобра- зова, маленького отставного конногвардейца и одного из главных лиц, ответственных за японскую войну, вовсе необъяснимо.

Царь, человек добрый и слабый, совершенно лишенный воли, совершенно неспособен противостоять людям, с ко­торыми он расходится во мнениях, что послужило поводом для обвинений его в двуличности. «Русским византийцем» прозвал его один высокопоставленный военный. Это мне­ние неверно. Император вовсе не лицемерен, но, как вся­кий безвольный человек, он всегда согласен с последним собеседником. Он на каждое предложение отвечает: «Да, да, конечно, конечно», с единственной целью никому не противоречить. Если бы Николай II был частным лицом, скажем, офицером Преображенского полка, он был бы очень любим товарищами и свято чтил бы честь мундира. И — по неспособности — не сделал бы блестящей карьеры. Его «приемы», наверное, так же отличались бы гостеприим­ством и скукой, как празднества и развлечения его двора от­личаются безвкусицей, характерной для мелких буржуа.

Но этот скромный и безвольный офицерик занимает трон русских императоров. На человеке, созданном для обыденной жизни, лежат самые большие обязанности и ужасающая ответственность. Среди торжественной помпезности в Успенском соборе, этом святейшем месте русской земли, Николай II, одновременно верующий и глава церкви, возложил на свою голову корону, и как Царь-понтифик сам себя причастил в алтаре, войдя туда через Святые ворота. Он дал клятву блюсти православие и самодержавие.

Этим актом он принял на себя священство и империю, власть религиозную и светскую. Как личность, Николай II глубоко невинен; как император, он настоящее проклятие для России, особенно потому, что, будучи очень верую­щим, безупречным православным, он прекрасно понима­ет, что всякая уступка духу времени есть измена принци­пам самодержавия. У него равным образом нет сил ни стать действительно самодержавным монархом и тем са­мым прояснить положение, спровоцировав последний ве­ликий бой с народом, ни отречься от самодержавия не только внешне, но и внутренне. На самом деле, он еще вовсе не отказался от самодержавия.

Начиная с 12 декабря 1904 г. (дата первого «либерально­го» Указа) не было ни одного акта власти, столь же важно­го, как клятва, данная императором при коронации. Ника­кое обещание не станет для Царя моральным обязательст­вом, если оно не было дано им как самодержцем, и само­держцем не только в историческом и светском смысле, но также и в религиозном. Этого внутреннего, религиозного отречения от самодержавия Николай II никогда не совер­шал и не совершит. Манифест 17 октября мог бы умалить самодержавие в сознании Царя, создать для него внутрен­ние обязательства, если бы он сопровождался декларацией, исходящей от Царя как первосвященника. Ничего подо­бного. Манифест, подтачивающий основы самодержавия, был написан в чисто светской форме, а его сущность изла­галась в появившемся тогда же плохо составленном докла­де Витге. Лично Николай II имеет право и после манифеста считать себя монархом столь же самодержавным, как и до него. Новые основные законы, опубликованные после от­крытия Думы, пестреют словом «самодержец». В статье XXXIV специально оговорено, что старинные статьи, касаю­щиеся Священного коронования, миропомазания и веры остаются в силе. Ибо этими установлениями определяется религиозная сущность царской власти, утверждается ис­тинное значение русского самодержавия как тесно связан­ною с православием. Манифест 17 октября можно счесть уступкой светского государя, ограничением абсолютной власти императора западного толка. Но при этом забывают, что император-то — Царь, глава церкви, первосвященник. Царь отказывает народу в том, что дает ему император. Конституционное самодержавие, самодержавная консти­туция — таков порочный круг, из которого не может выйти этот невинный офицерик.

31 декабря 1904 года, всего за 10 дней до 22 января 1905 года, памятной даты в истории русской революции, депутация реакционного политического клуба «Русское Собрание» поднесла императору адрес, объявлявший, что «Русское Собрание начисто отвергает всякую мысль об изменении принципов самодержавия». В ответ Царь про­изнес буквально следующее: «Благодарю вас от всей души за эти честные и истинно русские мысли. К тому, что вы сказали, нечего ни прибавить, ни убавить».

И «Русское Собрание» имело основания считать, что день 17 октября ничего не переменил в сути царской вла­сти. В преддверии выборов «Русское Собрание» в начале своей предвыборной программы провозгласило: «Царское самодержавие вовсе не отменено манифестом 17 октября. Оно продолжает действовать в России в новом строе», а в подтверждение этого факта Собрание заявило, что «ес­ли бы император хотел изменить настоящую форму прав­ления, он сделал бы это с той же торжественностью, с ко­торой при коронации принял самодержавную власть».

17 января 1906 года, за три месяца до открытия Думы, группа московских неославянофилов выпустила свою предвыборную программу. В ней признается, что мани­фест 17 октября может быть неверно истолкован. Но тем не менее неославянофилы заверяют, что «власть царя ос­танется незыблема, пока сохранятся условия, при которых он родился и из которых он черпает силы. Следовательно, образ самодержавия не зависит ни от манифеста 17 октяб­ря, ни от какого бы то ни было законодательного акта. Вопрос прежде всего заключается в том, останется ли неприкосновенной народная вера, жизненная основа царской власти,и оправдает ли самодержавие эту веру,выполняя свою историческую миссию».

Таким же образом и все члены Предсоборного присут­ствия понимают манифест 17 октября. Вопрос об отноше­нии церкви и государства, или скорее вопрос о том, как спасти православие от опасностей, подстерегающих его в случае падения самодержавия, обнажает психологию клира и его отношение к самодержавию.

Так, профессор Голубев на заседании[77]сказал: «Между Православною Церковию и связь должна быть самая тес­ная. В прошлых заседаниях говорили, что русское госу­дарство вступило в новый период своего существования; точнее говоря, у нас происходит революция [...] и будущее покрыто мраком неизвестности. Но неужели нам нужно иметь в виду это гадательное будущее и приспособлять к неизвестному иксу свои рассуждения об отношении церкви к государству? Если случится такое несчастье (sic), что наши основные государственные устои [православие, самодержавие, народность] будут расшатаны, тогда сама жизнь укажет, в каких отношениях должна стоять Церковь к государству. Теперь же при Государе православном, по­сле 17 октября успокоившем своих верноподданных, что он по-прежнему остается самодержцем [...] наши рассуж­дения об отношении Церкви к государству должны иметь точкою отправления реальный факт, а не гадательные опасения за будущее».

Обер-прокурор Святейшего Синода одновременно яв­ляется членом Предсоборного присутствия и членом пра­вительства. Тем не менее не существует отчета, в котором он или его сотрудники обнародовали бы ответственное за­явление для прояснения недоразумения с самодержавием: ограничено ли оно или нет. В тот самый момент, когда за­седала Дума, когда министры отвечали на следующие один за другим запросы, когда Муромцев тщательнейшим образом следил за соблюдением парламентских форм, в комиссии, которой императором была поручена подго­товка Вселенского собора, утверждалибез возражений представителя правительства,что самодержавие незыб­лемо. А новое правительство г. Столыпина торжественно пообещало, в § 13 своей декларации, созыв Собора как один из шагов к либеральным реформам, того самого Со­бора, который как огня боится падения самодержавия, и который, чтобы уберечь церковь от такой беды, спешит учредить патриаршество, это самодержавие наизнанку.

Проект восстановления патриаршества очень ясно сви­детельствует о состоянии умов русского духовенства и за­служивает особого внимания.

Времена изменились; больше невозможно всерьез говорить о повторении конфликта Никона с Алексеем Михайловичем. Клир с большой искренностью говорит о симфонии между властью царя и патриарха; его члены принесут царю все клятвы, лишь бы между ними и царем не возникло никакого недоразумения, и лишь бысам Царь существовал.

На этом все основано.

Патриаршество необходимо православию, потому что самодержавие может пасть не сегодня — завтра, и право­славие может быть увлечено в это падение. Без самодер­жавия православие обречено на удаление от публичной жизни, на монастырь.

Православие, как и католицизм, не имеет иной воз­можности социального бытия, участия в государстве, кроме как при посредничестве земного Бога, суть которо­го не может быть иной, чем у Цезаря, обожествленного язычника. Если, на деле, патриарх, как и Папа, не имеет никакой реальной светской власти, он тем не менее при- частен к ней как постоянное воплощение принципа са­модержавия.

Цезарь-Папа уступит место Папе-Цезарю. Социальный принцип православия, лже-теократии, не может осущест­виться иначе как с помощью земного обожествленного царя, пребывающего всегда незыблемо.

Епископ Антоний Волынский, как и Иоанн Кронш­тадтский, наиболее ясно выразил социальный идеал пра­вославия, сказав: «С детства я всегда любил расспраши­вать лучших из православных, тех, кто считал священным долгом посетить святой вертеп и пасть ниц пред фобом Господним. Говоря с глубоким чувством о том, как прило­жились к источнику нашего спасения, одинаково вдохно­венно (sic), с искренними слезами на глазах, эти верую­щие говорили о том, кого они имели честь созерцать, о полученном благословении и беседе с тем, на ком почиет слава Господня и кто, по словам старинного толкователя канонов[78], для воинствующей церкви и народа представляет самого Христа (sic), невидимо (?) пребывающего среди нас».

Несомненно, многие паломники действительно испы­тали одинаковые чувства и перед фобом, в котором не­когда покоилось тело Христа, настоящего главы церкви, и перед патриархом. Также и епископ Волынский, все симпатии которого принадлежат черносотенцам и кото­рый высказался против амнистии и отмены смертной каз­ни, искренне верит в то, чему учит.

Старая языческая римская империя, земной Бог — вот единственный общественный замысел, осуществленный в истории христианской церковью. Действительно святая, индивидуальная, аскетичная жизнь в монастыре — и рим­ская империя в мире: такова антиномия православия, как и католицизма.

Если бы самодержавие не было поколеблено, церковь бы осталась подчиненной Царю и не мечтала бы о патриарше­стве, как и Царь не искал бы опоры в церкви. Самодержавие и православие это Янус: одно не может жить без другого.

III

ЦЕНОЙ абсолютного подчинения царю церковь приоб­рела верховное и господствующее положение. Светский меч всегда был к ее услугам. И в то время как Папа должен был довольствоваться малодейственным занесением без­божной литературы в индексы, что приводило главным образом к ее пропаганде, у нас полицейские и таможенни­ки бдительно и тщательно осуществляли религиозную цензуру. Так публика до недавнего времени была лишена трудов Штрауса, Ренана и Толстого, а также научных ра­бот, таких, как исследования ассиро-вавилонских влия­ний на Библию.

Кроме того, и независимо от религиозной цензуры, на­ходящейся под покровительством светского меча, право­славная церковная организация имела светские тюрьмы, любезно предоставляемые государством в ее распоряже­ние для многочисленных вольнодумцев, и церковные тюрьмы для ее собственного клира. Православная цер­ковь имеет собственную христианскую тюрьму, принадле­жащую монастырю в Суздале.

Не так давно Лев XIII, добровольно заключивший себя в Ватикане, осудил (энциклика «Libertas», 1888) доктрину, утверждавшую, что христианская церковь должна убеж­дать лишь словесно, и отнимавшую у нее право принуди­тельно судить и наказывать. По счастью, результат этого осуждения не вышел за рамки папской риторики. В это же самое время наши прелаты, счастливые завистью католи­ческого клира, широко пользовались властью, им данной, и заключали в суздальскую тюрьму служителей алтаря, ко­торым религиозная совесть не позволяла молчать[79].

Но сегодня или завтра услуги светского меча могут вы­нужденно прекратиться, и церкви придется довольство­ваться мечом духовным.

Церковь в этом отношении не слепа; она уже начала предпринимать необходимые меры, чтобы уберечься от этой возможной катастрофы. Ведомые охранительным инстинктом, прелаты решили использовать в этих целях Собор, созываемый Царем.

Многие легковерные люди возлагали на этот Собор большие надежды. Им казалось, что при широком уча­стии светских лиц можно будет разрушить связь между самодержавием и православием и, установив соборное уп­равление церковью, оживить церковный организм и сде­лать его более отвечающим духу времени.

История Предсоборного присутсвия, отчеты которого опубликованы, показала, насколько эти иллюзии были наивны. Единственным результатом было участие свет­ских лиц в работе собора, но в консультативном порядке; само их избрание должно было быть ратифицировано епи­скопами. С другой стороны, подавляющее большинство решило восстановить патриаршество. Делая это, церковь действовала очень логично и в совершенном согласии с традициями православия.

Демократическая идея — а что прямо следует из изби­рательного права, как не применение этой идеи — совер­шенно чужда православию, которое, как и католицизм, основано на суровом иерархическом начале. Организация церкви идет сверху вниз, а не снизу вверх. В этом отноше­нии католицизм и православие неумолимы, и смешно по­лагать, что православие может сделать малейшую уступку «духу времени». Оно тем самым перестало бы быть самим собой, отреклось бы от себя. Вся его история, как и исто­рия католицизма, свидетельствует об этом.

Когда Папа Пий IX принял в 1871 году французских па­ломников в Риме, он им между прочим сказал: «Что угне­тает вашу родину, что ей мешает снискать божественную благодать, так это смешение принципов. Я не боюсь пре­зренных коммунаров, сбежавших из ада; мой главный враг — это католический либерализм, эта обреченная система, мечтающая об объединении двух несовместимых вещей: церкви и революции. Я его уже осудил и осужу еще сорок раз, если понадобиться».

Эти слова точно определяют отношения католицизма с историей, прогрессом, культурой.

Может показаться, что Лев XIII оставил принципы сво­его предшественника, но это очевидная ошибка. Более ловкий и гибкий, чем Пий IX, он согласился с духом вре­мени не для того, чтобы ему покориться, но чтобы ис­пользовать его к вящей славе католицизма.

Лев XIII отнюдь не отказался от принципов Пия IX, и его многочисленные энциклики (например, «Libertas», «Immortale Dei» и многие другие), в которых он категори­чески осуждает свободу совести, слова, образования, яв­ляются ничем иным, как повторением изложенного в «Quanta сига» и «Syllabus». Тактика и дипломатия могут варьироваться в зависимости от личных качеств и склон­ностей викария Христова, но сущность папства остается незыблемой и непримиримой. Пришествия на папский престол человека более простого и искреннего было до­статочно, чтобы все увидели, что католицизм неприми­рим по самой своей сути. Ватиканский собор 1870 года вызвал сильное шатание; он спровоцировал раскол в са­мой церкви; но эта ничтожная схизма не увлекла народ­ные массы, и шатание светских лиц оказалось безоснова­тельным. Непогрешимость былавсегда присуща Папе.Даже русский, Владимир Соловьев хорошо это понял и в своей книге «Россия и всемирная церковь» привел многочисленные выдержки из посланий Папы Льва Вели­кого, уже вполне включавших в себя догмат о непогреши­мости. Позиция восточной церкви по отношению к духу времени совершенно аналогична.

Если идеал святости, личного спасения и милосердия различны в обеих церквях, если Фома Аквинский и Игна­тий Лойола принадлежат к католическому типу святости, а Франциск Ассизский тип скорее православный, то со­циальный идеал обеих церквей одинаков. «Syllabus» явля­ется католическим в той же мере, как и православным. Ре­гламентирующие акты русских православия и самодержа­вия ничем не отличаются.

Многочисленные манифесты русских самодержцев, читанные с амвонов церквей, и синодальные послания «смиренных епископов» до неразличимости похожи на папские энциклики. Всякий Папа благословил бы посла­ние Синода после 9/22 января 1905 г., или всевозможные анафемы мятежникам. Одинаковые причины определяют сходные следствия. В обеих церквях метафизика, сопря­жение церкви с мирским, связь, соединяющая Божье и Кесарево, в сущности одинаковы.

Папа на Западе, Царь на Востоке. Разделение двух цер­квей произошло не по догматическим причинам; немного доброй воли могло бы сгладить разницу по поводуфилиокве,и православная церковь могла бы легко согласиться, что в этом вопросе истина была на стороне католицизма. На самом же деле речь шла о том, признать ли главой цер­кви римского Папу или византийского императора. На Западе теократический идеал воплотился в римском пре­лате, который к священническому сану прибавил языче­скую власть Цезаря-Бога. На Востоке наследник римских императоров объявил себя верховным понтификом церк­ви. Историческое христианство таким образом создало двух сходных земных богов, пред которыми простерлось в поклонении.

Римский Папа ипомазанник (xpimoQ Божийвизантий­ский император, захватившие власть настоящего главы цер­кви, Христа-Царя, оба суть узурпаторы. Здесь нет никакого метафизического различия; разница чисто историческая, и ее последствия повлияли на судьбы Запада и Востока.

Соловьев в особенности осуждает православие за эту не­способность реализовать теократический идеал в государ­ственном механизме. «Православие, — говорит он, — отде­лило религиозное общество от светского. Первое удалилось в монастырь, оставив простор языческим законам и стра­стям». Возлагать на православие исключительную ответст­венность за это внутреннее противоречие глубоко неспра­ведливо. Католицизм добился не более, чем православие, в превращении идеала личного спасения и аскезы в идеал одновременно и религиозный, и общественный, отвергая государство как общество, основанное на насилии.

Православие, создавая и воплощая идеал истинной личной святости, с особым сладострастием подчинилось светской власти. Оно ударилось в общественный квие­тизм и ограничило себя пассивным благословением наси­лий государственной власти.

Противоречие, которого христианство не смогло разре­шить в ходе своего исторического развития, наиболее яс­но проявляется в православии. В католицизме оно скрыто за довольно активной, но совершенно поверхностной, об­щественной работой и сильной церковной организацией. Но если углубиться в историю социальной роли католи­цизма, то станет видно, что его попытки создать христи­анское государство были не более успешны, чем у право­славия. И если церковь не заставила Ренана умереть на костре, как Джордано Бруно, то это потому, что она не могла этого, а не потому, что не желала. До настоящего времени Папы не признали единства Италии, и чтобы это подчеркнуть, не покидают Ватикана. Но если невозмож­ное произойдет, если Папа вернет себе светскую власть, замок Святого Ангела наполнится политическими заклю­ченными, как сейчас Шлиссельбургская крепость.

В то же время, если современные православие и като­личество хотя бы в какой-то мере освободятся от чисто языческих страстей, то это произойдет исключительно благодаря влиянию светской «атеистической» власти.

Историческая эволюция народов совершается незави­симо от церкви. Языческое государство, развиваясь вне всяких конфессий, постепенно возвысило смертное, ин­дивидуальное достоинство человека, которому церковь должна была сохранить достоинство истинное, бессмерт­ное. Государство, со своим земным, «атеистическим», чи­сто человеческим идеалом, возложило на себя труд, кото­рый должна была бы выполнить церковь. По совести, Французская революция и нынешняя русская революция ближе к Христу, чем автор «Syllabus» или наши «смирен­ные отцы», святотатственно благословившие 9/22 января, день, навеки позорный для русского самодержавия.

Но думать, что православие может отказать в религиоз­ной санкции актам самодержавия, было бы настоящей утопией. Чтобы осудить самодержавие с религиозных по­зиций, надо порвать с существующей церковью, так же, как те, кто не согласен с Папой, должны покинуть католи­цизм. Понимая это, государство на Западе постепенно от­делится от церкви. В то время как Папа пытался остано­вить историю и лелеял надежду, что она действительно может остановиться, государство развивалось собствен­ными силами, заменяя псевдо-теократический идеал цер­кви другим, чисто человеческим: рай на земле. Поскольку церковь сохраняла неподвижность, исходя их иерархиче­ского принципа, восходившего к единству личности гла­вы церкви и государства, то государство светское, языче­ское, поднялось постепенно до концепции демократии, выборной иерархии, власти, основанной на воле народа, всех. Отношения церкви и государства были закреплены в конкордатах. Власть государства отделилась от власти церкви. Международное господство Папы создавало воз­можность таких договоров. Но в России эта «теория со­гласования», как ее называют канонисты, не могла найти применения. У нас нет главы церкви с возможностями, сходными с царскими, с которым можно было бы заклю­чать соглашения. С точки зрения публичного права, все русское духовенство подчинено Царю, одновременно яв­ляющемуся главой государства и церкви. Невозможно за­ключать соглашений с самим собой, и самодержавная власть соединила в себе оба принципа, светский и духов­ный. Разделение лишит государство религиозной санк­ции, а церковь — главы. Самодержавие, подчинив себе церковь, стало ее рабом.

IV

В России глубокое противоречие между тенденциями церкви и государства обнаружилось в эпоху Петра Вели­кого. Первомузападнику,первому русскому революцио­неру, ему выпала гигантская задача заставить Россию вый­ти из круга национального, из татаро-византийского упадка, и привить стране западную культуру. Без этой со­вершенной Петром I революции Россия постепенно ушла бы с арены мировой истории и превратилась бы в окоче­невший труп, подобно Персии или Китаю.

Православная церковь не могла быть помощницей Петру. В старой России, в узких рамках национального го­сударства, где православие было единственной религией, церковь исполняла большую цивилизаторскую роль, и от­рицать ее благотворное воздействие на дикую, полувар­варскую страну было бы большой несправедливостью. Но Петр заставил Россию выйти из национализма. Прежде национальное государство, Россия становится империей со внутренними запросами, свойственными любому им­периализму. Расширяя границы, она вбирает в себя ряд народов, каждый со своим языком и религией. Россия и Православие перестают быть синонимами. Поместная православная церковь была к концу XVII столетия чисто национальной; она одновременно отторгала от себя и все, что не было православным, и все, что не было русским.

Петр, московский Царь, став императором всея Руси, вышел за границы православия, из сферы, где оно имело реальную силу: он предложил иностранцам лучшие места в своей столице, и поныне крупные частные владения ка­толиков и протестантов обрамляют Невский проспект. Петр, как светский император, покровительствовал всем конфессиям, если они подчинялись его светской власти. Бритые иностранцы, курильщики табака, вызывавшие у бородатых москвичей, укутанных в татаро-византий­ские одежды, религиозное отвращение, стали ближе Пет­ру, чем московские подданные его отцу. Должна была вспыхнуть война между императором-революционером и консервативной церковью. Тогда Петр поспешил закон­чить начатое отцом дело и окончательно подчинить себе церковь. Но Алексей Михайлович боролся с Никоном по совершенно другим причинам. Хотя он и добивался вер­ховенства царской власти, руководствовался он чисто религиозными внутренними мотивами. Поистине право­славный и народный Царь, он верил, что святое помаза­ние возложило на него святой долг блюсти «счастливое согласие на благо рода человеческого» между священст­вом и империей, о котором говорит Юстиниан.

Его общие представления ничем не отличались от идей Никона, или любого другого подданного православного русского государства.

Алексей Михайлович выступил не против церкви, не против патриаршества, но лично против Никона, кото­рый покусился на хорошо известную теорию симфонии и не по-православному толковал власть Царя. Спор оста­вался в рамках православия.

С Петром было совсем иначе. Он начал борьбу с самой церковью. Его взгляды, бессознательно религиозные, но никак не православные, задевали православие, и их не­совместимость была заметна. Петр принес церкви святые дары западной культуры, а церковь, далекая от того, что­бы отделять зерна от плевел и благословлять истинно свя­тое, прокляла все вкупе. Церковь — историческая, право­славная, национальная форма христианства, не имела ничего общего с культурой. Она даже не желала к ней при­ближаться. Чувствуя себя правым, Петр пренебрег проте­стом церкви, и коли она повела себя как сила безразлич­ная и не выказывала ему враждебности, он дал ей полную свободу, подобно тому, как он не вмешивался и вдела сво­их неправославных подданных.

Но прекрасно видя, что церковь не могла оставаться та­ковой, он поспешил подчинить ее. Тогда вставала дилем­ма: или сломить сопротивление церкви человеческому прогрессу, или во славу церкви отбросить культуру. Петр выбрал первое, и этим он заслужил уважение перед лицом истории, но здесь же начался тупик, в который попалось современное самодержавие. Петр умалил значение церк­ви, он относился к ней, как к средству, и церковь отомсти­ла. Петр, будучи на Западе, видел затруднения, которые возникали у абсолютной власти из-за подчиненности Па­пе. Ненавидя «папистский дух», он сам себя объявил Па­пой. «Я сразу оба; и Царь, и патриарх», — говорил он. Но если такое объединение священства с государством было нормальным для старой московской державы его отца, то для новой империи оно перестало быть таковым. В Моск­ве, до самого прихода Петра, священство и государство шли параллельными путями, не противореча друг другу в вопросах метафизических. Столкновения происходили по чисто эмпирическим поводам. Власть Царя была свя­щенна, а патриарх был Царем совести с религиозной и об­щественной точки зрения. Православие смешивало себя с самодержавием и народностью, так что было трудно оп­ределить, что от чего зависело.

При Петре наметилось нечто вроде разделения. Само­державие с одной стороны, с другой — православие и на­родность. История, культура, прогресс присоединились к самодержавию и зависели от него. И если бы наследники Петра продолжили революционное дело своего предшест­венника, им бы пришлось, подчиняясь общему закону, постепенно прийти к ограничению собственной власти. Петр не был самодержцем по убеждению; самодержавие как таковое не было его целью; он его расценивал как средство, пригодное для покровительства развитию куль­туры. Но его творение было слишком революционным;

чтобы достигнуть цели, он был вынужден прибегнуть к насилию, позволить которое ему могла только поддерж­ка религиозной санкцией. Так, подчинив себе церковь, он постарался сделать ее опорой самодержавия. Светский император ни на минуту не переставал быть православ­ным Царем.

Гения Петра едва хватило, чтобы довести до конца эту двойную задачу. Отношения между православием и свет­ской властью все более запутывались при его наследни­ках. Пока трон был занят неверующими вроде Екатерины И, внутренняя противоречивость объединения империи с православием не обнаруживалась явно.

Прихода верующего императора было достаточно, что­бы проявился хаос этой противоестественной организа­ции, что стало видно при Павле I, которого его сын был принужден убить, при Александре I, Александре III и те­перь при Николае II.

Империя Петра, просвещенный абсолютизм XVIII сто­летия, по логике вещей должны были бы привести у нас, как на Западе, к либерализму, к ограничению абсолютной власти. Абсолютизм выполнил свою историческую роль; опровергать его культурное значение бьшо бы столь же не­лепо, как и не признавать такого значения за церковью. Сам расцвет абсолютизма, то обстоятельство, что он достиг намеченной цели, обрекали его на падение. Просвещен­ный деспотизм, приведя государство на некий уровень ци­вилизации, сам себя делал ненужным. Народ в своем раз­витии превзошел абсолютизм. Но на Западе было легче, чем на Востоке, перейти от абсолютизма к либерализму. Если в Европе церковь не была совершенно отделена от го­сударства, она тем не менее была для него меньшим пре­пятствием, чем в России. В той мере, в какой Людовик XIV или Фридрих Великий были национальными королями, вырабатывая идею национального государства, подчинен­ного исключительно королевской власти, они опирались на сознание народных масс, приближались к согласию с народом и историей, и как следствие были обречены со­противляться любому подчинению вненациональной цер­кви. Правительство по необходимости становилось все бо­лее и более светским, католицизм покидал государство. Людовик XIV со своими галликанскими устремлениями опирался на парламенты, а девиз Фридриха Великого: «Lasst Jeden nach seinem Fason selig werden» ничем существенным не отличается от девиза современных социал-де­мократов, объявляющих, что «die Religion ist Privatsache». Либерализм, законный наследник абсолютизма, заменил старую форму правления новой, более совершенной, более согласованной с социальной дифференциацией. На Западе переход от абсолютизма к конституционному режиму был ни чем иным как естественным и последовательным шагом в развитии светского государства.

В России все должно было быть по-другому. Западная империя Петра, достигнув необходимого уровня, то есть дойдя до необходимости превратиться в конституцион­ный режим, столкнулась с московским государством, с са­модержавием, православием, народностью, и не смогла продолжить свое развитие. В тот момент, когда император счел обязательным движение по западному пути, живший в нем Царь московский этому воспротивился. Либера­лизм не восторжествовал в России, при том что мы не бы­ли лишены самодержцев, искренне желавших следовать примеру Запада: таковы Александр I, Александр II. По­пытка первого провалилась, потому что была слишком ранней, второго — потому что было уже слишком поздно. Либерализм Александра I зачах в атмосфере православия; состоявший из сплошных компромиссов либерализм Александра II был убит не православием, его старинным врагом, а новым противником: демократической идеей. Демократический принцип не довольствовался более ли­берализмом, уже устаревшим на Западе; вместе с совре­менной Европой, он выдвинул революционный социали­стический идеал.

Эволюция русской империи шла своим путем. Перейдя от примитивного сельского хозяйства к современной про­мышленности, создав класс пролетариата, она естествен­ным образом обнаружила перед собой социализм. Либе­рализм увял, не расцветши, как и конституционная монархия, и вообще все конституционные формы правле­ния, которые могли бы создать правовой режим при нор­мальном развитии русской политической жизни.

Александр III предпринял попытку повернуть вспять, но будучи не в состоянии вернуть имперский замысел Петра в рамки старинного московского духа, он раздул идею православного Царства. Этот противоестественный проект, противоречивший нормальному развитию госу­дарства, мог привести лишь к катастрофе.

Очень сильный человек, он действовал совершенно со­знательно, в чем был противоположностью своему сыну. Самодержавие, православие, народность стали основой его политики. Еще наследником он демонстрировал, что совершенно не согласен с западничеством Александра II, своего отца. Александр III имел друзей среди славянофи­лов и поддерживал продолжительную переписку с одним из них, Иваном Аксаковым. Воцарившись, Александр III осуществил некое подобие государственного переворота. Ночью, без ведома министров отца, либеральный мани­фест был заменен другим.

Александр III поставил империю Петра под москов­ское господство. Он сделал это, руководствуясь не только реакционными соображениями в банальном смысле сло­ва, но также внутренними мотивами, совершенно ложны­ми с объективной точки зрения, но субъективно очень благородными. Религиозная совесть, искренняя право­славная вера не позволяли Александру III двигаться по за­падному атеистическому пути. Принципы православия, коронационная клятва были для него не пустыми слова­ми, пережитками прошлого, используемыми при случае для упрочения императорской власти, но выражением священного долга Русского императора, который прежде всего православный Царь, а потом уже император.

Петр был прежде всего императором, а потом Царем; для Александра III все было наоборот.

Торжество национального начала стало одним из наи­более характерных черт царствования Александра III. При нем началась варварская и отталкивающая русификация всех неправославных элементов, входивших в империю: поляков, немцев, латышей, литовцев и т.д. Было бы не­верно рассматривать этот насильственный способ насаж­дения русской культуры, или скорее дикости, как чисто политическое предприятие, подобное германизации по­ляков пруссаками. Для Царя это была не только светская, но также и религиозная миссия.

Православные миссионеры показали себя совершенно неспособными вести это дело. В этом отношении право­славию не сравниться с католицизмом. В то время как ка­толические миссионеры обыскали все закоулки мира и приобрели множество прозелитов, даже в Соединенных Штатах Америки, русские миссии, помимо русского наро­да, всюду провалились. Наши «батюшки», в большинстве своем не говорящие ни на каком языке, кроме русского, не обладают никакими миссионерскими качествами, они бес­сильны даже перед новыми сектами, плодящимися в Рос­сии. Наши монахи, когда они достойны своего сана, заня­ты лишь своим личным спасением. Миссионерскую роль берет на себя государство. По праву сильного оно предпи­сало пользование русским языком нерусским подданным, и миссионеры — чиновники Синода, епископы — такие же чиновники, следуют этому. Во всех неправославных куль­турных центрах государство заставило построить соборы в псевдорусском официозном стиле. Наши попы в сопро­вождении жен и многочисленного потомства приехали на готовые места. Где начинается православие, там начинает­ся национальное: осуществить это было невозможно. Мис­сия русификации, предпринятая Александром III, осуще­ствлялась не в интересах империи — эта политика могла лишь затруднить ее нормальное развитие, — но в интересах православия. Александр III таким образом утвердил свое достоинство православного русского Царя.

Церковь иславянофилыненавидели Петра, прежде все­го, из-за начавшегося в его царствование разрыва нацио­нального с православием, то есть также и с самодержави­ем. Церковь подчинялась Петру постольку, поскольку он был самодержцем. Он вызвал ее гнев, когда перестал быть исключительно Царем, когда его империя стала шире православия, и, следовательно, национальности. Здесь вновь обнаруживается революционное основание творе­ния Петра. Александр III понял это, и с этим пониманием родилось его утопическое желание распространить ста­ринный московский дух на всю империю.

Александр III умер на руках фанатика, примкнувшего к черной сотне, искренно веровавшего, обладавшего не­сомненным даром воздействовать своей религиозной си­лой на народные массы, — Иоанна Кронштадтского. Он умер с большим достоинством, выказав духовную красоту верного сына церкви, и с уверенностью, что передает сво­ему наследнику могучую империю, национальную и ис­тинно православную. В этом он жестоко обманулся; его сын унаследовал ветшающее государство, поддерживае­мое лишь ценою жертв, на которые страна не могла больше идти. Один из наиболее одаренных реакционеров эпохи Александра III, Константин Леонтьев, уверял, что задачей православного Царя было «подморозить русскую культу­ру, чтобы она не гнила».

Эпоха Александра 111 действительно стала эпохой тако­го искусственного холода. Константин Победоносцев ска­зал, что представляет себе Россию как «ледяную пустыню, над которой веет злой дух». Но оттепель тем не менее на­стала, ибо она не могла не настать, и великолепный дво­рец Александра III при его преемнике стал таять, распро­страняя тошнотворный запах.

Разумеется, Николай II один из самых несчастных са­модержцев, занимавших русский трон. Уже во время его коронации более тысячи его подданных погибло на Хо­дынке. Затем все пошло от плохого к худшему; но заклю­чить из всего происшедшего, что Николай II должен не­сти ответственность за настоящий хаос, значило бы вынести ему несправедливый приговор. Он не виноват в смертельном кризисе своей Империи. Эта империя бы­ла больна уже тогда, когда он ее унаследовал.

Вся политика Александра III была ничем иным как на­ивной утопией; это безумие фанатика, ведшее Россию к гибели. История католических стран не останавливается от подобных ошибок Пия IX или Пия X; «атеистическое», или светское, государство умело защититься от пагубного влияния католицизма. Россия не могла предохранить себя от подобных бедствий, и Царь-Папа не встречал никаких препятствий, которые бы помешали ему производить свои эксперименты над живым телом несчастной страны.

Александр III лелеял химеру: превратить Россию в ле­дяной дом; он считал, что преуспел в этом. Но при более близком изучении его государственной политики видно, что он сам одной рукой разрушал то, что создавал другой.

В согласии со своими сотрудниками и единомышлен­никами, такими как князь Мещерский, граф Д. Толстой и К. Победоносцев, Александр III работал над осуществ­лением идеала московских царей, над восстановлением московского государства XVII века, деревенского по пре­имуществу и основанного на четком разделении классов. Лично Александр III был большим «другом народа». Это был Царь мужиков, опиравшийся на них. Близкие его «любвеобильному» сердцу крестьяне должны были, по его мнению, всегда подчиняться страху Божию, православию и «обожаемому» Царю. Отсюда целая серия мер, предо­храняющих крестьян от потери классового лица: сохране­ние общины, архаичной сельской формы; защита от раз­дела любой общинной собственности; одним словом, привязывание крестьян к земле. До 1861 года крестьяне принадлежали господину; теперь же все крестьяне госу­дарственные. Над их головами находится господин-Царь: Царь, умеющий постоять за православный народ и его ве­ру, господин, которому следует повиноваться не за страх, а за совесть, потому что он и Царь, и патриарх. Так устано­вилась патриархальная средневековая теократия, искажа­ющая и настоящий теократический идеал — религиозное общество, построенное на любви и свободе, — и настоя­щий государственный идеал — общество, основанное на принуждении во имя триумфа справедливости.

Такая подмороженная «мужицкая теократия» нужда­лась в защите от внешних и внутренних врагов. Алек­сандр Ш, благодетель, «любящий отец», был вынужден содержать миллион солдат. Это вовсе не обычная армия, открыто служащая увеличивающимся материальным ин­тересам власти, как в Европе, но «православное христи­анское воинство».

Содержание этой армии требует много денег и развитой промышленности. Таким образом, «мужицкая теократия» вооружена западным механизмом. Русские границы за­крыты огромными таможенными пошлинами; правитель­ство насаждает промышленность. Это был момент, когда Витте проник в Совет министров, «православных патри­архов», Витте, личность и деятельность которого отрица­ли политическую линию Александра III. Граф Витте, этот Петр Великий в уменьшенном исполнении, энергично взялся за работу, облеченный полным доверием Царя. Он накопил колоссальный капитал. Бюджет раздувается бас­нословно. Правительство привлекает иностранцев, как при Петре. Основываются заводы, строятся железные до­роги. К 1890 году финансовое благополучие достигает апогея, и наивный Царь может широко оплачивать безумную фантазию поддержания «мужицкой теократии» в ее ледяном футляре. Затем крах: для развития промышлен­ности необходимы либеральные законы, рабочие руки, рынки сбыта, но наши гражданские законы нелепы и ар­хаичны. Рабочие ничто иное как крестьяне, привязанные к земле; варварская паспортная система лишает их свобо­ды передвижения; борьба труда с капиталом не облечена ни в какие формы; забастовки, приравненные к бунтам, подавляются вооруженной силой; на фабриках обосновы­ваются жандармы. Внутреннего рынка нет, главным поку­пателем является само государство. Почти все, что произ­водится в стране, используется государством для армии и железных дорог; как только главный покупатель насы­тился, начинается промышленный кризис, биржевое бла­гополучие закончено, разорённые иностранцы уезжают, рабочий вопрос встает в самой тревожной форме.

Александр III умирает в начале этого кризиса; во время коронации его сына начинаются первые угрожающие заба­стовки. Александра III больше нет, но Витте существует. Инстинктивно понимая роковую роль этого человека, Ни­колай II ненавидит его, но не может от него избавиться.

Это единственный талантливый человек в правительст­ве, но он навлек на Россию множество бед. С лихорадоч­ной поспешностью он запутывает государственный меха­низм, ставит все самые спешные вопросы и не дает на них ответа. Но возможно, история посчитается с ним. Его ли­хорадочная и «кощунственная» поспешность была необ­ходима, чтобы растопить ледяной дом, возведенный Александром III. Если согласиться с невозможностью эволюции православия и самодержавия, то не оправданы ли исторически все усилия, направленные на разрушение этих принципов? Витте подобно сподвижнику Петра I, стоящему возле Николая II, разрушил самодержавие не снаружи, как это делают революционеры, а изнутри. Этот «язычник», первый бюрократ современности, почувство­вал, что, чтобы уничтожить самодержавие, нужна поддерж­ка церкви, поскольку составленный им манифест 17 ок­тября был чисто светским, интеллектуальным. Тем не менее, при его активном участии был поднят вопрос о церковных реформах и решено созвать Собор. Человек грубый, лишенный всякого философского ума, он все же инстинктивно почувствовал, что без церкви не обойтись, что без реформы православия не упразднить самодержа­вия. Но православие не оживится; оно не поддержит Ни­колая II, оно его окончательно погубит. Подчинившись империи, церковь умирает, убитая ядом самодержавия, а само самодержавие отравлено ядом православия. Таков порочный круг, в котором бьется несчастный Николай II, жертва дурного направления русского государства, осно­ванного на обреченном принципе лже-теократии.

Церковь, отрицая мир, культуру и историю, озабочен­ная лишь личной, но не общественной святостью, цер­ковь национальная, чуждая вселенской идее, послужила краеугольным камнем в основании чисто светской импе­рии. Государство покорило себе церковь, и чтобы угодить ей, поработило себя самое. Самодержец, соединивший власть светскую и власть религиозную, Царь, император, Папа, самый могущественный человек на свете, человек- Бог, которому подчиняется и богово, и кесарево, пребыва­ет в крайней слабости и не может более двигаться вперед. Он может лишь остаться на месте, ожидая крушения сво­его царства и своей империи.

V

НО ЧТО произойдет дальше? Что ожидает Россию? Каков будет исход этого сатанинского водевиля? Карты спута­ны, такой хаос царит в России, что человеческий разум не может увидеть в этой тьме ни малейшего проблеска.

Русская революция в некотором роде особенно прокля­та. Всякая революция есть нарушение естественного рав­новесия сил. Старый режим не более чем мертвая буква; народ вырабатывает новый, выражающий изменившееся соотношение сил.

В России, благодаря исключительности положения, ве­сы событий колеблются так, что невозможно уследить за движением стрелки. Чаша опускается с неудержимой ско­ростью, и кажется, скоро мы определим вес ее содержи­мого; но едва исследователь приближается, опускается ча­ша другая, поднимая ту, что еще мгновение назад была на земле.

Оценить противоборствующие силы невозможно, и иногда кажется, что в русской революции вовсе нет об­щей руководящей идеи и что присутствуешь при процессе общего разложения организма, отравляющего атмосферу и заражающего все живые силы в стране. Это неточно; об­щая идея существует; это уничтожение самодержавия. Она отрицательна лишь по форме, по существу же полна содержания.

Несмотря на все могущие встретиться сложности, на то, что либералы готовы на компромисс с конституцион­ной монархией, что самодержавие искренне желает ре­форм, что православные массы смотрят в сторону реак­ции, что революционные партии полностью атеистичны, главная идея русской революции, уничтожение самодер­жавия, остается живой, иррациональной, религиозной. Чем большими атеистами являются враги самодержавия, тем больший религиозный фанатизм владеет ими и толка­ет их на осуществление героических актов. Наши либера­лы, наши хваленые вольнодумцы в глубине души вовсе не республиканцы; они готовы считаться с народными пред­рассудками и сохранить принцип монархии, ограничив ее конституцией. Совсем другое дело социалистические пар­тии и особенно социалисты-революционеры. Для них са­модержавие есть первое препятствие, которое надо пре­одолеть, чтобы Россия могла двигаться дальше. По своим взглядам, культуре, социалисты-революционеры типич­ные западники; республика является логичным следстви­ем основы их программы: демократия, суверенитет наро­да. Казалось бы, республика должна быть лишь венцом их программы, и на практике их сторонники могли бы, как западные социалисты, приспособиться к конституцион­ной монархии. Сама по себе Французская республика как политическая форма не имеет особого значения. Фран­цузская республика существенно не отличается от анг­лийской монархии, и основываясь на историческом опы­те, русские революционеры могли бы понять, что важна не форма, а содержание. Ибо несмотря на их западную выучку, наши революционеры прежде всего — русские, и как таковые они поняли, не с помощью логики и запад­ной науки, а инстинктивно, глубоко, что их республикан­ская утопия гораздо менее химерична, чем постепенная и реалистическая политика либералов. И республика — не теоретический пункт программы или ее логическое завер­шение, но единственное условие для победы над само­державием. Или сохранится самодержавие, или будет ре­спублика. Социалисты-революционеры чувствуют всю иррациональную силу самодержавия и понимают, что на­до или вырвать его до последнего корня, или подчиниться ему. Либералы были бы правы, если бы самодержавие по­коилось единственно на имперской идее, если бы оно бы­ло лишь пережитком западного абсолютизма XVIII века. Но мы видели, что независимо от своих исторических, по­зитивных корней, самодержавие имеет еще и религиоз­ные. Ясно, что как личность, как государственный чело­век, как император, Николай II не существует. При такой его слабости достаточно было бы одного движения, чтобы сбросить его с престола или надеть на него конституцион­ный намордник. Вне всякого сомнения, для Николая II броситься в объятия «кадетов» было бы спасением, един­ственной надеждой предотвратить падение династии. Но он этого не делает. По злой воле, думают кадеты, интрига­ми Трепова, Дурново. Это большая иллюзия. Спокойные и скептичные свободные мыслители, они не замечают ми­стики самодержавия, его метафизической силы. И эта близорукость наказывается жестоко.

Николай II не может дать конституции, потому что для него это будет актом измены. Он мог бы героически под­няться на эшафот, пострадать за «свою веру», но никогда не согласится на единственное, ужасное для него как вер­ного сына церкви, верховным понтификом которой он является: предать православие и самодержавие. Револю­ционеры, внешне позитивисты, но в глубине души мисти­ки, хоть и неосознанно, чувствуют это всем существом, своей святой и неискоренимой ненавистью к самодержа­вию. Они ненавидят Николая II не только как личность — это ведь не злодей — но как живое воплощение всех бед, обрушившихся на Россию, причину тупика, в который она попала. И лишь покончив с монархическим принци­пом, Россия сможет, если не спастись, то по крайней мере обрести возможность вступить в новый исторический пе­риод. Надо уничтожить самодержавие. В этом революци­онеры согласны со всем, что есть мыслящего в России; но в то время как кадеты надеются осуществить это самое серьезное преобразование в истории России мирным пу­тем, безболезненно, малыми средствами, революционеры считают, что требуются только сильные средства.

В цитировавшемся выше манифесте московских неос­лавянофилов говорится, что самодержавие пребудет не­зыблемо, пока существуют порождающие его реальные силы, силы, самая важная из которых — народная вера; иначе говоря, пока живо православие, самодержавие оста­нется невредимо. Это очень верное предположение, и уди­вительно, что оно исходит из уст таких младенцев.

Верно эмпирически и мистически. С позитивной точки зрения это отвечает идеям социалистов. Очевидно, как сказал уже Лассаль, что режим перестает быть иллюзор­ным, только если он опирается на реальные силы.

Но неославянофилы пошли дальше и приняли за ре­альную силу величину, с позитивной точки зрения неуло­вимую и фантастическую: народную веру. Весь вопрос в том чтобы узнать, сильна ли эта вера; существует ли она еще в русском народе, или под воздействием прогресса и цивилизации «этот предрассудок темных масс», как счи­тают «западники», понемногу исчезает? Но установив, что самодержавие опирается на православие, можно пойти еще дальше, и спросить себя, не является ли борьба с православием долгом не только любого свободомыслящего гуманиста-западника, но и долгом, диктуемым религиозной совестью всякого верующего.

Во Имя конечного триумфа религиозной общественной жизни, не должнь ли истинно верующие предпочесть ви­деть русский народ на время «безбожным», чем пребыва­ющим в лоне православия?

Спор о «народной вере» длится давно. Его начали еще западники и славянофилы, и до настоящего времени воп­рос не разрешен, хотя сам факт существования самодер­жавия свидетельствует о жизненной силе православия. Споры только затемнили вопрос, рассматривая как сино­нимы народную веру и православие, подобно тому, как это сделали французы в отношении христианства и католи­цизма. Пока западники нападали на православие, славя­нофилы и даже Достоевский его защищали. Последние видели в нем универсальный принцип, спасение, которое русский народ принесет в Европу.

Если не доверять ни политике, ни партийным дискусси­ям, но доверять литературе, единственному несомненному проявлению русского гения, то надо думать, что народ об­ладает огромной религиозной силой. Но эта сила еще скры­та, поскольку православие не является достойным средст­вом выражения религиозных чаяний русского народа.

Здесь вновь Царь отделяет себя от народа и православия, совершая «смертный грех". На православии в первую очередь лежит ответственность за царящий сейчас в России хаос и одно это погубит Царя,какни странно это звучит. Асоциальное по самой своей метафизике, оно тешило се­бя и соблазняло свою паству идеалом ложной теократии, который на деле привел к окончательному извращению нормального развития государства и внушил реакционно­му самодержавию самые безумные поступки. Таким обра­зом православие нанесло смертельный удар религии и го­сударству. Это искусственно подтолкнуло к атеизму тех, кого Россия считала просвещенными новаторами. Рели­гиозная мощь, таившаяся в народе, перешла на службу к атеистической революции. Лишь умирающий Царь, косное духовенство и самые темные из народных масс, творящие во славу Царя и православия фанатичные по­громы и дикие уничтожения, остались покорны власти церкви. Православие предало Царя, а заодно и Христа. Оно упрямо внушало своей пастве, что тот, кто идет про­тив Царя, идет против Бога.

Долгое время это имело успех, и еще сейчас многие не­навидят революцию как безбожное дело, что на самом де­ле часто бывает верно.

Слова «Бог» нет на знаменах партий-освободительниц. Но если «вера» на стороне церкви, то «дела» — с «безбож­никами», которые, жертвуя жизнями ради свободы, кото­рой сами не смогут воспользоваться, дают доказательства истинных религиозных чувств и демонстрируют силу этих чувств в народе. Чтобы не видеть этого, надо быть слепым.

С согласия самодержавия церковь прокляла всю куль­туру, все святыни, выработанные человечеством в мучи­тельной непрерывной борьбе. Желая убить Бога в культу­ре и истории, она не остановила ни культуру, ни революцию, но, возможно, в значительной мере убила то божеское, что несла в себе революция. И, повторяем, в этом ее самый большой грех, который она, впрочем, разделяет с католицизмом.

Но религиозные умы не должны отчаиваться: если не­зависимо от Истории, над ней, существует абсолютная Истина, она не может погибнуть. И если преходящее без­божие необходимо для защиты завоеванного человечест­вом добра, то это не значит, что должна уменьшится наша надежда на конечное торжество абсолютной Истины.

Историческое христианство, поместные церкви — оче­видно, что католицизм вовсе не универсален, он такой же поместный, как и православие, — должны будут быть пре­взойдены.

Человечество должно выйти из исторических церквей и создать церковь по-настоящему вселенскую, по-настоя­щему общественную, которая откажется от насилия и вос­примет все, что есть святого в культуре. И может быть, русская революция, свергнув вместе самодержавие и пра­вославие, выполнит, несмотря на весь свой атеизм, во­истину святое дело, и откроет человечеству, освобожден­ному от ярма исторической церкви, пути, ведущие к Богу.

«Истина от земли возсия, и правда с Небесе приниче» (Пс. LXXXIV, 12). Неполная истина, заключенная в исто­рической церкви, стала теперь источником заблуждений. И конец Царя будет, возможно, искупительной жертвой, увенчанием религиозной революции. Возможно, осво­божденный от самодержавия и православия русский на­род покажет во всей силе свою веру, не только «народ­ную», но вселенскую, и вберет в себя все исторические церкви.

Сентябрь 1906