Поликарп пишет не как епископ с исключительной властью, подобно Игнатию, но как «Поликарп и с ним пресвитеры»[361]. Он никогда не использует слово «епископ» (episcopos) в отношении себя или кого‑то еще, включая Игнатия. Поликарп использует слово «покорность», как это делает Игнатий в отношении мирян, «покорных» епископу, пресвитерам и дьяконам, но в его случае он говорит о «покорности пресвитерам и диаконам»[362]. В других отношениях кажется, что мы попадаем в мир Пастырских посланий (которые он цитирует), где есть епископы, но не единоправные епископы, как мы видели в случае с Климентом Римским: в Пастырских посланиях приводится список качеств для «епископа», что скорее означает «любого, кто епископ», а не «единственного епископа»[363]. В письме Павла к филиппийцам также появляется множество «епископов и дьяконов», а не просто один–единственный епископ, как и у Климента Римского мы видели, что слово «епископ» используется взаимозаменяемо со словом «пресвитер» и относится к множеству служителей. Упоминается у Поликарпа также и чин вдов, как в Пастырских посланиях[364].

Ввиду упоминания Поликарпом «пресвитеров и дьяконов», которым следует покоряться, мы должны отметить, что хотя в Пастырских посланиях словоpresbuteros(как и его женский эквивалентpresbutera)часто используется для описания пожилого мужчины (или женщины), мы действительно встречаемся с пресвитерами или старейшинами, которые управляют собранием:

Достойно начальствующим (proestotes) пресвитерам должно оказывать сугубую честь, особенно тем, которые трудятся в слове и учении[365].

Кроме того, этих старейшин или пресвитеров следовало назначать на их должность через рукоположение: «Павел» дает «Титу» распоряжение «поставить по всем городам пресвитеров»[366]. Следует, однако, заметить, что слово «начальствовать» (proestotes) используется в смысле учителя, осуществляющего контроль над философской школой (proestos), а не как у Игнатия, использующего другое слово — «председательствовать» (prokathemenos) или «превосходит других» какtupos,образ божественной личности или события. Ясно, что для автора Пастырских посланий руководители — таковы, потому что они преподают истинное учение веры, тогда как у Игнатия они «превосходят других» как образы личностей и событий в литургической драме христианских мистерий.

Если вПослание к ФилиппийцамПоликарп отражает мир Пастырских посланий, и его автор ничего не знает о типологии церковного управления Игнатия, то разве из этого не может следовать, что он ничего не знал о письмах Игнатия, содержащих эту типологию церковного управления? Поэтому эти письма появились на свет позже, и все ссылки на них и их собрание в письме Поликарпа — вставки сочинителя средней редакции. Несомненно, Поликарп и Игнатий представляют встречу двух весьма различных раннехристианских миров.

Но такое заключение следовало бы сделать в том случае, если бы письма средней редакции предполагали уже установленное церковное управление, в котором все уже было упорядочено. Так что Игнатий (или неизвестный автор, использующий его имя) был бы знаком с миром единоправного епископа со многими пресвитерами и дьяконами, и те, к кому он обращался через свои поддельные пись–ма, знали бы о таких церковных должностях. А поскольку это — мир Иринея и заключительной четверти II века, а не Поликарпа, Пастырских посланий и конца I века, мученик времен Траяна становится персонажем исторического подлога.

Обычно, как мы видели в нашей первой главе, именно по этому пути шли участники дебатов. Для сторонников епископального церковного управления, таких как Ашер в XVII столетии, подлинность средней редакции была жизненно важным моментом, показывающим, что трехчастное управление епископов, священников и дьяконов существовало в ранней церковной истории и в действительности восходило к самому Иисусу, который назначил апостолов, назначивших в свою очередь епископов на особое служение посвящения пресвитеров и дьяконов, а также их собственных преемников. Игнатия помещали в период «апостольского времени», куда прежде поместил его Евсевий и просто предположил, что он был одним из собеседников апостолов.

Тем не менее моя защита целостности средней редакции отвергает любое подобное прочтение исторического фона. Письма Игнатия Антиохийского однозначно нельзя поместить во вторую половину II века, потому что, если бы они были созданы тогда, то их оценка законности единоправного епископа зависела бы от доктрины апостольской преемственности, которой в них просто нет. Последующее использование средней редакции, наподобие того, что мы находим вАпостольской дидаскалии,показывает искаженный взгляд на трехчастное управление, налагая на него более позднее представление о преемственности. Пресвитеры и дьяконы Поликарпа, как «епископы и дьяконы» Павла в его Послании к Филиппийцам в Новом Завете, были одной из моделей церковного управления в церкви Игнатия в Антиохии, наряду с более харизматическими группами, ставшими причиной разделения и борьбы в общине, которую Игнатий попытался объединить посредством радикального предложения единоправного епископа как центральной фигуры служения с пресвитерами и дьяконами[367].

Я утверждал, что модель церковного управления Игнатия была основана на языческих мистериях греческих городов–государств Малой Азии времен Второй софистики. Здесь руководитель мистернальной процессии и исполнитель главной роли в мистериальной постановке был руководителем культа или процессии, носившим изображение(tupos)богов данной мистерии или на своей короне–венце, или как медальоны на своей груди, или как переносное изображения в своих руках. Таким образом, священник становился богом, изображение которого он нес, и считалось, что именно бог возглавляет процессию[368]. Остальные священники различных рангов также несли изображения других богов. В результате единство города–государства символизировалось в происходящем, и единство или согласие(homonoia)в таких символах считалось достигнутым. Граждане «присоединялись к хору», поющему в гармонии, даже притом что только некоторых из них в конечном итоге полностью посвящали в мистерии: так элитарные обряды вовлекали всю общину и выражали единство их общей жизни.

Поликарп начинает свое письмо словами «Поликарп и с ним пресвитеры», не называя себя «епископом», но и в предисловии к семи письмам Игнатия, последний также не говорит о себе как о «епископе». Как мы видели, титул, на который он предъявляет права — этоtheophoros,а неepiskopos,то есть он использовал титул богоносца или того, кто несет или носит на себе изображения в процессии, которую он возглавляет. При этом он не описывает установленное церковное управление в существующей исторической ситуации. Он не описывает существующую социальную реальность, но в риторике мученической процессии словом и делом он создает новую социальную реальность.

Существующая социальная реальность церквей, которым писал Игнатий, как я предполагаю, была очень похожа на ту, которую мы находим вПослании к ФилиппийцамПоликарпа: это был мир Пастырских посланий. Поликарп ясно понимал свою должность, как и «Петр» в псевдонимичном новозаветном послании, где он мог сказать: «Пресвитеров ваших прошу я, сопресвитер (sunpresbuteros)»[369]. Он может быть де–факто руководителем «в слове и в учении», но он не носит изображения, отличающего его от других пресвитеров. Свое письмо к Поликарпу Игнатий начинает словами:

Игнатий, кто такжеtheophoros,Поликарпу, епископу церкви Смирнской, лучше же состоящему под епископством Бога Отца и Господа Иисуса Христа…

Реакция Поликарпа, на мой взгляд, могла бы быть такой:

Он называет меня «епископом», и, думаю, я им и являюсь, потому что пресвитеры также и епископы, хотя я и не единственный епископ… или же единственный? Другие пресвитеры в общем‑то подчиняются мне, хотя нет ничего из того, что я делаю, и чего не могли бы сделать они… В таком случае я, как говорит Игнатий,единственныйепископ.

В других церквах, которым писал Игнатий, вероятно, церковное управление было подобно управлению в церкви Поликарпа, и они посылали в окружение Игнатия людей, которых назвали «пресвитерами» и «дьяконами». Однако по их прибытии, риторика Игнатия была призвана заставить их переосмыслить то, как они себя понимали.

Возможная современная параллель, как я думаю, была бы здесь неуместной. Церковь XXI столетия разделена по ряду проблем моральной дисциплины и управления, связанного в значительной степени с рукоположением женщин и проблемой прав гомосексуалистов. Для того чтобы уладить конфликты во всей их путанице, мало чем отличающиеся от ситуации в Антиохии Сирийской времен Игнатия, некоторые приходы стали искать альтернативных епископов, которые могли бы расширить их юрисдикцию, и даже сформировали раскольнические церкви. Поэтому существует большая путаница в том, кто в конкретной ситуации может быть «истинным» епископом.

В таких обстоятельствах временами я фантазирую. Предположим, епископ отколовшейся церкви достиг также высокой академической репутации, в сочетании с рассказом о том, что его преследовала церковь, от которой он откололся. Декан Кембриджского колледжа приглашает его проповедовать во время вечерни как того, у кого есть, что сказать на определенную тему, даже если все другие требования священнического достоинства считаются при этом незначительными. На станции его встречает группа профессоров; его везут на машине в часовню колледжа. После служения, во время трапезы он сидит на почетном месте и участвует в каком‑нибудь серьезном обсуждении. В конце концов, многострадальный декан укладывает его в постель, а на следующий день сажает на поезд. И вот когда поезд уже отходит, он думает нечто подобное: «Интересно, но спорно, и, прямо скажем, ненаше».

Затем приходит письмо, не самому декану, а всем обществу колледжа. Оно начинается такими словами:

Дорогие коллеги, я радуюсь вашей вере, проявленной в том, как вы приняли меня, и признали мою власть как вашего истинного епископа, поскольку вы приняли мои слова, сделав их частью вашей общей жизни…

«Дорогие коллеги» и в особенности декан торопятся заверить друг друга, что они ничего подобного не делали: старина был просто интересным проповедником на вечерне, вероятно, решившим получить высшее образование из‑за известности в том, за что он ратовал, Ит. д.

Я полагаю, что в этом примере мы видим ситуацию, описанную или восстановленную Игнатием такой, какая она была. Описав эфесян как «воспламененных божественной кровью», он говорит, что они «поспешили видеть» его как того, кто надеялся «принять в Риме битву со зверями»[370]. Поначалу они поразились сравнению процессии мученика Игнатия, к которой они поспешили присоединиться, с обрядом Аттиса, где в увечьях, нанесенных себе священником вvires[371]Аттиса, они могут видеть «божественную кровь». Как они понимали, мученик находился еще на пути в Рим, и не его жертву следовал сравнивать с обрядом Аттиса. Вскоре они больше узнали о природе мученика и его сопровождающих, когда присоединившись к ним, они и сами стали держателями переносных изображений, «христоносцами», «храмоносцами», «богоносцами» и «носителями священных предметов» какsunodoiили «культовые ассоциации»[372]. Однако по мере продвижения и продолжения Игнатием своей риторики его представление об измененном церковном управлении в терминах языческих мистерий постепенно просачивается в умы его слушателей.

Как и в случае Поликарпа, церковь из Эфеса посылает пресвитеров и дьяконов. Но епископ–мученик какtheophoros,носящий в своей плоти образ своего страдающего Бога Отца, смотрит на одного осо–бого пресвитера, от которого другие отличаются де–факто. Игнатий замечает одного пресвитера и говорит:

Онисима, мужа несказанной любви, вашего во плоти епископа. Любите его, умоляю вас Иисусом Христом… ибо благословен Тот, который даровал всем быть достойными иметь такого епископа[373].

Онисим, как и Поликарп, без сомнения, был несколько поражен, но, как и сопровождающие его пресвитеры, признал свое лидерство де–факто, возможно, размышляя, что пресвитеров иногда также называли епископами (episkopoi), каковыми они были для Климента Римского и вместе со своими сослуживцами дьяконами для автораДидахе[374].Игнатий говорит также об опыте мистического взаимодействия между собой и епископом и его пресвитерами. В результате этого взаимодействия он видит все их церковное собрание в представителях их клира, как мы ранее описывали[375]. Поэтому он утверждает, что Онисим — не тот, кто выше или над общиной, но тот, кто носит их общий образ. Как он говорит дальше: «Я… принял многочисленное общество ваше в лице Онисима, мужа несказанной любви, вашего в плоти епископа»[376].

Подобным образом Полибий из Тралл не просто пример своей общины, а ее мистический представитель:

Узнал я, что вы со всем постоянством держите непорочный и согласный образ мыслей, не во внешнем только поведении, но природным вашим свойством. Это открыл мне епископ ваш Полибий, который по воле Бога Иисуса Христа был в Смирне и так утешил меня узника ради Иисуса Христа, что в лице его я видел все ваше общество26.

Мы уже видели, что в их языческом окружении хорошо понимали, как носители изображений богов могут создать их визуальное присутствие в своих священниках и как боги могут выражать корпоративную индивидуальность общины: на монетах, с изображением Афины, представляющей Сиде, и Изиды, представляющей Александрию[377]. Все аспекты ситуации, в которой Игнатий делает свои заявления, приносят успех его риторике в подготовке умов его слушателей к принятию принципа единоправного епископа как эффективного признака единства.

Такие утверждения могут затрагивать эмоциональную сторону жизни общины и ее руководителей. Поэтому согласие, в ответ на эти утверждения, выражается в несколько изумленном принятии, обусловленном культурными образами, с которыми возникает ассоциация. Тем не менее представители этих общин могут лишь отчасти обстоятельно объяснить словами то, что стоит за такими утверждениями и сделать их частью логики оправдания нового социального устройства. Именно с этим мы встречаемся вПослании к ФилиппийцамПоликарпа.

Поликарп может посчитать чем‑то новым использованный по отношению к нему титул«единственныйепископ» и может повторить некоторую риторику того, что он «выделяется как создающий образ(tupos)Отца», уже не говоря о том, что другие пресвитеры создают образ исполненных Духом апостолов во время Пятидесятницы Иоанна, или дьяконов, изображающих Сына–слугу. Но он уже понял, что миряне должны «покориться пресвитерам и диаконам», не потому что они повиновались, как в Пастырских посланиях, тем, кто «трудится в слове и учении», но «как Богу и Христу»[378]. Насколько мне известно, пока еще никто не говорил, что этот отрывок был вставлен предполагаемым сочинителем средней редакции!

В свете риторики Игнатия, значение которой было все еще в процессе осмысления, мы можем понять следующее утверждение:

Я сильно радовался вместе с вами в Господе нашем Иисусе Христе о том, что приняли у себя образцы истинной любви, и как прилично было вам, проводили связанных священными узами, которые суть царское украшение для истинных избранников Бога[379].

Эти слова не отражают в точности представления автора средней редакции, Игнатия Антиохийского, епископа и мученика, будь то во время Траяна или Адриана. Они представляют ответ другого автора, стремящегося понять новый взгляд Игнатия на церковное управление в пределах границ, которые он только стал считать приемлемыми.

Его слова описывают мученическую процессию Игнатия, свидетелем которой стали члены Филиппийской церкви, письма Игнатия к которой в нашем распоряжении нет. Греческое слово, переведенное как «проводили» (propempein), используется определенно в контексте языческих процессий[380]. Как мы видели, Игнатий называл присоединившихся к его процессии эфесян представителями их общин, носителями разного типа образов, Бога(theophoroi),Христа(christophoroi), миниатюрных святилищ (naophoroi) и священных предметов(hagiophoroi). Они были «украшены», как те, кто носит одеяния в мистериальной процессии, духовным украшением «заповедей Иисуса Христа»[381]. Они — «посвящены вместе с Павлом» в таинства — будь‑то евхаристии или мученичества на римской арене — страданий Христа. Они — «подражатели Богу, воспламененные божественной кровью», поскольку они духовно носят божественные образы[382]. Их процессия — своего рода мистериальная постановка, в которой ведущий актер должен обрести союз с Богом, подражая его смерти и страданию: Игнатий должен, таким образом, стать «подражателем страданий Бога моего»[383].

При встрече Игнатия с Поликарпом мы переживаем встречу двух различных миров в раннем христианстве. Поликарп не может следовать ему в сравнении мученической процессии с языческой мистериальной драмой, где определенные люди носят определенные изображения божественных личностей или предметов. Он не станет использовать технический термин, обозначающий человека, подражающего божественному существу и достигающего союза посредством такой имитации (mustes,summustes).В мученической процессии Игнатия есть просто «образцы истинной любви», где божество лишено индивидуальности, и то, чему подражают, становится абстрактным понятием.

Игнатий описывает себя как «связаного узами, которые вызывают благоговейный страх пред божеством (theoprepestatoi)»[384]. Также он похож наhagiophorosв языческой процессии, носителя божественного предмета, вызывающего страх пред божеством. Поликарпу не нравится эта ассоциация. Цепи участников мученической процессии Игнатия «приличествуют святости» (hagioprepes) тех, кто их носит, и играют роль их корон, но они — не часть рассуждения о значении, которое предполагает символизм, помогающий имитации и ассимиляции с божественной личностью или предметом.

Поэтому Поликарп посчитал риторику Игнатия странной, и то, что ему в ней было понятно, он должен был передать в форме, которую считал более приемлемой и менее языческой. Но давайте подумаем, почему он ее вообще принял.

Поликарп боролся с той же самой ересью, какая представлена в письмах средней редакции, а именно, докетизмом, или представлением о том, что у Христа не было реального тела из плоти и крови, а потому его страдание могло быть только кажущимся. По его словам:

Всякий, кто не признает, что Иисус Христос пришел в плоти — антихрист; и кто не признает свидетельства крестного, тот от диавола[385].

Символизм мученической процессии Игнатия был внушительной постановкой опровержения докетизма. Игнатий провозглашает о Христе, что он:

истинно из рода Давидова по плоти, но Сын Божий по воле и силе Божественной, истинно родился от Девы,… истинно распят был за нас плотью при Понтии Пилате и Ироде четвертовластнике. От этого плода, то есть, благословеннейшего Богом страдания Его, и произошли мы, чтобы через Воскресение на веки (aiones)воздвигнуть знамение для святых и верных своих[386].

Соответственно, как «носитель священных предметов»(hagiophoros)он потрясает своими цепями по мере продвижения мученической процессии и восклицает:

Потому не слушайте, когда кто будет говорить вам не об Иисусе Христе, Который произошел из рода Давидова от Марии, истинно родился, ел и пил, истинно был осужден при Понтии Пилате, истинно был распят и умер, в виду небесных, земных и преисподних, Который истинно воскрес из мертвых, так как Его воскресил Отец Его… А если иные, как некоторые безбожники, то есть неверующие, говорят, что Он страдал только призрачно, сами они призрак, то зачем же я в узах? Зачем я пламенно желаю бороться со зверями? Зачем я напрасно умираю? Значит, я говорю ложь о Господе?[387]

Совершенно ясно, что в хорошо поставленной мученической процессии Игнатий связывает страдания Христа с собственными мученическими страданиями и утверждает, что последние были бы ложью, если бы первые только казались. Это была великолепная часть церемониальной риторики, опровергавшей докетизм. Ради такого оружия против его оппонентов Поликарп был готов отложить все опасения и принять странного человека, пришедшего в Смирну под конвоем, и отправить его в дальнейший путь. Начиная соглашаться с политикой Игнатия, он, с некоторыми оговорками, интерпретирует действия филиппийцев в терминах, относящихся к процессии Игнатия.

Мы оценили слова и дела Игнатия на фоне языческой религиозной жизни городов–государств Малой Азии и их священных процессий. Именно он был культурным фоном тех христианских общин, которым Игнатий написал свои письма, где придал этому фону новые очертания в целях создания модели церковного единства. Такая оценка, на мой взгляд, решает проблему Игнатия более убедительно, чем возобновленные попытки воскресить уже почившие гипотезы о подделке.