Как мы уже говорили, Лукиан написал историю Перегрина Протея как сатиру на похождения шарлатана. Перегрин умер как философ–киник, бросившись на собственный похоронный костер в Афинах на Олимпийских играх в 165 году, но какое‑то время он был христианским предводителем, попавшим в заточение. Как я уже упоминал, Лукиан, похоже, наделяет своего героя некоторыми отличительными чертами Игнатия и приписывает ему деятельность, о которой говорится в письмах Игнатия[163].

Поэтому не лишним для нашей темы будет обратить внимание на взгляд Лукиана относительно позиции и характера Игнатия Антиохийского. Он описывает Перегрина как того, кто встречался с христианскими «жрецами и книжниками» в Палестине и научился их мудрости, а затем стал одним из руководителей христиан. Он был «пророком иthiasarches(предводителем культа), иsynagogeus(тот, кто созывает их собрания) — словом, один был всем»[164].

Лукиан использует слово sunagogeus не в связи с еврейской синагогой, а скорее с официальным представителем ekklesia и культа, о котором мы уже говорили, а именно, с человеком, который, как епископ Игнатий, имеет власть созывать гражданское или культовое собрание.

При употреблении титула thiasarches, или предводитель культа, Лукиан, несомненно, использует языческое слово, используемое также в связи с дионисийскими мистериями. Оно состоит из двух слов, объединенных в одно, а именно: thiasos, которое использовалось в отношении собравшихся как мистериальный культ для мисте- риальной процессии, и arches, которое просто означает «того, кто ведет». Таким образом, Перегрин как христианский руководитель описан у Лукиана не как епископ, но как тот, кто возглавляет культовую процессию, выбирая актеров для ее мистериальной постановки и в буквальном смысле «стоит во главе» этой процессии. Он очень похож на Эсхина — конкурента классического греческого оратора Демосфена в Афинах в IV веке до P. X., которого тот изображает и высмеивает:

ты в течение дня проводил по улицам свои прекрасные культовые процессии (thiasoi), украшенный венками из фенхеля и белого тополя, сжимающий толстощеких змей и потрясающий ими над головой, ты танцевал и кричал «Хайс Аттес! Аттес Хайс!»[165], и к тебе обращались старухи как к предводителю процессии (exarchos)и руководителю и тому, кто несет плющ и опахало, и другое этому подобное[166].

Эсхина описывают здесь техническими терминами, такими как exarchos, или предводитель процессии и носитель священных предметов.

Другой Демосфен, о котором мы узнаем из эпиграфической надписи, а не из литературного текста, оставил нам иной пример того, что Лукиан имел в виду, когда описывал Игнатия как лидера процессии или thiasarches. 5 июля 125 года городской совет Ойноанды в Ли- кии записал в декрете о пожертвовании Юлия Демосфена, который основал музыкальный фестиваль и соревнование в связи с культом императора. Эта надпись с декретом содержит также письмо одобрения от императора Адриана[167].

В порядке обеспечения этой процессии, Демосфен должен был сначала снабдить ее золотой короной или венцом с рельефными изображениями–портретами мертвого и обожествленного императора Траяна и Аполлона, родового божества иProkathegetes,или «предводителя» города. Корону должен был носитьagonothete— другое название для предводителя процессии. Аполлон, родовой предводитель города, был также предводителем культа, которому горожане поклонялись, однако бог не мог буквально быть предводителем города или процессии. Вместо этого изображение бога в короне могло обеспечить ритуальное присутствие бога в священнике, который эту корону носил и возглавлял процессию от имени бога[168].

В начале годаagonotheteдолжен был совершить церемониальный торжественный выход и провести определенные ритуалы в честь императора и богов города–государства в день рождения императора. Другие представители городского правления должны были присоединиться к нему в процессии. Он должен был занять первое место в городском собрании(ekklesia),выделяясь из основной массы своим головным убором и фиолетовыми одеждами. Во время процессии специально назначенные люди, которых называлиsebastophoroi,или «носителями образовAugusti»,несли изображения умерших и обожествленных членов императорской семьи. Этиsebastophoroiнесли также изображения Аполлона и серебряного алтаря. В других эпиграфических надписях мы встречаем специальный технический термин для тех, кто нес изображение бога,theophoros,в противоположность описанным здесьsebastophoros.Игнатий называет себяTheophorosв начале всех своих писем, и позже мы рассмотрим более подробно значение этого слова.

Мы хотим отметить, что проходившая в городе Демосфена процессия никоим образом не является результатом частного пожертвования, совершенного группой частных лиц. Музыкальное соревнование включало в себя религиозную процессию с церемониальными актами поклонения, выражающими полноту общественной и политической жизни этого сообщества: члены городского совета присоединялись кagonothete,сидевшему на особом месте в их окружении. Кроме того, мы можем заметить, как изображения императоров ассоциировались с изображениями традиционных божеств, представлявших жизнь их города: как мы уже говорили, представители Второй софистики принимали имперскую власть как трансцендентную и божественную, чтобы сохранить свою культурную специфику. Божественность императора связывали с божественностью традиционных богов, что, однако, не заменяло их и даже не затеняло их роль.

Кроме того, другие поселения, формирующие конфедерацию с городом–государством, также принимали участие в этом празднестве, вплоть до того, что они становилисьsunthutaiили «со–жертвователями» во время обрядаsunthusiaили «совместной жертвы». Процессия таким образом подтверждала единство поселений в конфедерации, сосредоточенной на городе–государстве (Ой- ноанда), так же как она подтверждала единство города–государства в пределах всей империи посредством использования изображений императора как в миниатюрах на золотой коронеagonothete,так и в переносных изображениях носителей (sebastophomi) изображенияAugusti.

В описанной Апулеем праздничной процессии мистерий Изиды мы находим упоминание о священниках — носителях изображений богов и священных предметов:

… высшие служители таинств… несут они знаки достоинства могущественнейших божеств. Первый держал лампу, горевшую ярким светом… Второй… в каждой руке нес он по алтарю… За ним шел третий, неся пальмовую ветвь с тонко сделанными из золота листьями, а также Меркуриев кадуцей. Четвертый показывал символ справедливости[169].

Здесь мы видим, как высшие священники мистерий Изиды несут алтарь и другие священные предметы, связанные с богами, и представляли таким образом аналогsebastophoroiв процессии Демосфена, которые несли подобие серебряного алтаря в дополнение к изображениям богов города и культа императора. Они были «носителями священных предметов».

Предводитель (agonothete) процессии Демосфена также носил на своем венце «рельефные лица» (prosopa ektupa),то есть божественные изображения Аполлона и Траяна. Иногда такие изображения называютtupoi.В нашем распоряжении есть и другое упоминание короны или венца сtupoi,вставленными в него, который носил предводитель процессии, но на этот раз в латинском литературном документе, а не греческом эпиграфе.

Светоний оставил нам описание празднования Капитолийских игр, в которых председательствовал Домициан (82 P. X.) и поэтому был лидером их процессии. Это празднование сообщает нам о важных символических особенностях культа императора: именно здесь, по утверждению Светония, Домициан был провозглашен толпой «господом и богом»(dominus et deus).Затем он описывает короны, которые носила коллегия священников семейства Флавиев, и их головные уборы, так же как головной убор Домициана какagonothete.

Домициан… распоряжался на состязаниях… в сандалиях и пурпурной тоге на греческий лад, а на голове золотой венец с изображениями Юпитера, Юноны и Минервы; рядом сидели жрец Юпитера и жрецы Флавиев в таком же одеянии, но у них в венцах было еще изображение самого императора[170].

Домициан носил такую же корону, как у других священников, с «изображением (tupos)» трех божеств Капитолийской триады- Юпитера, Юноны и Минервы.

Таким образом, можно было говорить о присутствии на процессии этих божеств, представленных священниками, которые носили их изображения и таким образом делали присутствие божеств возможным. Но на их коронах было также изображение Домициана, чью божественность они представляли. Соответственно, у самого Домициана не было своего изображения на его короне: он не нуждался в том, чтобы таким образом обеспечивать свое присутствие. И это не было особенностью имперского церемониала: в случае Деметрия изображения обожествленных императоров также искусно вводились и объединялись с культом традиционного божества, создавая политическое богословие имперского единства.

Итак, мы видим, что изображения илиtupoiможно нести или надевать как образ присутствия божества посредством языческого священника в процессии. Мы также находим использование словаtuposyИосифа Флавия, когда он описывает ветхозаветную сцену, где Рахиль прячетteraphimили «изображения(tupoi)»богов, которые она принесла с собой, когда оставила своего отца, сбежав со своим мужем, Иаковом[171]. Языческие авторы также называют переносные изображенияtupoi,когда они используются в таких индивидуальных целях, как основание культа или заклинание, чтобы отогнать злых духов[172].

Наконец, нам остается упомянуть о том, что божественные изображения, называемыеtupoi,появляются на монетах и могут быть связаны, в частности, с должностью посла, когда между двумя городами заключалось соглашение с принесениемsunthusia,или «совместной жертвы». В письме Каракаллы в Эфес (200–205 P. X.) сказано в отношении города: «ваша родовая богиня Артемида возглавляет ваше посольство». Этими словами, очевидно, подразумевается то, что изображение Артемиды, богини Эфеса, относилось и к посольству города, потому что послы, возглавляющие процессию, несли ее изображение.

Также и язычники в Александрии в ходе спора со своими еврейскими соседями, когда их дело слушалось перед Траяном, внесли статую Сераписа в трибунал. Акты языческих мучеников описывают таких послов следующим образом: «каждый нес в процессии собственного бога». Однако затруднительно узнать, что евреи со своей стороны несли в противоположность языческому изображению Сераписа.

Послы также очевидно принимали активное участие в переговорах о заключении соглашений, таких как соглашениеhomonoia,заканчивающее соперничество между двумя или тремя городами–государствами. Предполагалось, что формой, в которой богов города несли в такой процессии, были изображения илиtupoiна монетах. В нашем распоряжении есть целый ряд таких монет от различных городов–государств с I по IV столетие, где праздновалось соглашениеhomonoiaмежду городами–государствами, в которых божество–покровитель каждого из городов олицетворяет сам город, когда они показаны как приветствующие друг друга жестом примирения. Например, есть монеты, на которых написаны названия городов Сиде и Александрии, где Афина, богиня Сиде, представлена как протягивающая свою правую руку Изиде Александрийской через маленький круглый алтарь, с горящим на нем пламенем[173]. Алтарь, возможно, представляет совместную жертву илиsunthusia.На монете надписано словоhomonoia.Рассматриваемые богини — очевидно, представительницы самих городов, «все множество» которых в личностях своих богинь участвует в общем примирении.

Если использовать более позднюю христианскую терминологию, то существует своего рода обрядовый образ для использования и создания божественных изображений и в чеканке монет, и в функциях ношения корон во время процессии. Таинство — это символ, который «символизирует то, что оно производит, и производит то, что оно символизирует». Подношение послами монет с соответствующими божествами этих двух городов к алтарю, празднование ихsunthusia,с одной стороны, символически представляет соглашениеhomonoia,примирившее эти два города, с другой, своим присоединением к процессии, в переживании и отклике на божественные образы этой процессии они фактически и дальше объединяются в разуме и сердце. То же самое можно сказать и в том случае, когда носители божественных изображений,sebastophoroiиtheophoroi,несут изображения родовых богов и обожествленной императорской семьи: в этом объединении единство «автономных» городов–государств в пределах имперского целого не только символизируется, но и дальше укрепляется и осуществляется.

Теперь посмотрим, к чему нас приводят рассуждения данного раздела. Мы начали с утверждения, что, по его собственному признанию, Игнатий был человеком, поглощенным поисками церковного единства. На собственном опыте в родной ему расколотой общине Антиохии он убедился в своей миссии ввести церковное управление, основанное на единоправном епископе как источнике единства или согласия (homonoia)между другими авторитетными членами управления в развивающемся церковном устройстве, а именно, пресвитерами и дьяконами, а также мирянами самой общины, составлявшей вместе с ними христианскуюekklesia.

Аналогичные разделения, хотя, возможно, и не настолько беспощадные, происходили в христианских общинах Малой Азии. Процессия Игнатия была спланирована на основе обращения к его жертве козла отпущения, чтобы достичь подобного согласия (homonoia)и внутри, и между христианскими общинами, которые он или сам посетил, или они посетили его во время его пересылки. Его построение своей мученической процессии и риторика, с которой он ее представлял, его требование к официальным послам, чтобы они распространили его представление об их социальной реальности по имперскому пути, получили свою силу из параллелей с современным ему движением за языческое, греческое единство — Второй софистикой.

Однако мы видели, что в поисках языческого, греческого единства не просто использовали послов, избранных для составления соглашенийhomonoiaи призвания тех, к кому они обращались, бороться за внутреннее единство внутри своего города на основании одной только метафизики космического порядка. В культах, наподобие организованного Демосфеном, использовали процессии и образы, чтобы выразить и углубить в коллективной жизни этих городов сознание греческого единства. Такие элементы церемониальной процессии как переносные изображения божеств или священные предметы, монетыhomonoiaс изображенными на них божествами, которые также несли в процессии, короны, украшенныеtupoiили образами родовых и имперских богов, — все это выражало договоренность между автономным городом–государством греческого идеала и требованиями имперского целого.

А теперь мы увидим, какие параллели Игнатий проводил между этими особенными чертами языческих эллинистических культов и своим представлением о литургическом выражении управления в общинах и между ними, в евхаристии, каковой она праздновалась в каждой христианской общине, и в мученической процессии, к которой эти общины присоединяются в лице представителей своего клира.