Эндрю стоял в комнате, где прошлой ночью обнимал любовницу сэра Генри, и с усталым любопытством смотрел на одинокую звезду. Он держал в руке записку, которую, подмигнув, вручил ему официант. Она была от Люси и гласила: «Генри спит. Вы можете прийти ко мне. Вы знаете мою комнату». Он выполнил то, чего хотела Элизабет, и, несмотря на записку, которую держал в руке, говорил себе, что сделал это ради Элизабет. «Разве сегодня утром я не отверг со всей искренностью эту награду? То, что я сделал потом, я сделал ради Элизабет, и почему бы мне после всего не получить хоть небольшое вознаграждение? Я совершенно не думал об этом, когда стоял в свидетельской ложе. Это был интересный нравственный момент».

Карлион мог идти теперь куда ему вздумается. Ничто, со страхом подумал Эндрю, не может помешать ему, гуляя этим вечером, зайти в «Белый олень». Это было так похоже на Карлиона, что Эндрю неожиданно вздрогнул и обернулся. Дверь была закрыта. Ему очень хотелось ее запереть.

Что касается этой записки, то нельзя отрицать, что ему было бы безопаснее этой ночью в постели Люси, чем в собственной. Это был довод, которого никто не мог бы отрицать.

— Только ради спасения, — сказал он звезде, к которой инстинктивно обращался со словами, предназначенными для Элизабет. — Другой причины нет. Я не люблю ее. Никогда никого не полюблю, кроме тебя. Клянусь. Когда мужчина любит одну женщину, он не может избежать вожделения к другим. Но, клянусь, в это утро любовь, а не вожделение дала мне силу. В конце концов, — сказал он звезде, — я тебя никогда больше не увижу, и что же, я не должен знакомиться с другими женщинами? Я не могу прийти к тебе, так как они будут ждать меня там, и к тому же ты не любишь меня. Я был бы дураком… — Он прервал беседу с самим собой, пораженный удивительным сознанием того, как страстно в глубине души ему хочется быть дураком. Рассудок, рассудок, рассудок, я должен уцепиться за него, подумал он. Рассудок и тело, казалось, были заодно, в какой-то дьявольской спайке. В страхе за свою душу он играл на страхе за свою жизнь, и этот страх казался, на удивление, слабее обычного.

А затем он вернулся к мысли о Люси, вспомнив и ее тайное обещание, и то, как ее тело прижималось к нему прошлой ночью. Он представлял себе ее обнаженной, в отвратительных позах и пытался разжечь в своем теле слепое вожделение, в котором забудется на время голос сердца.

Однако, как ни странно, даже его желание, казалось, ослабло. «Что ты сделала со мной?» — отчаянно закричал он одинокой звезде.

И тут он услышал, как кто-то осторожно поворачивает ручку двери. Он забыл звезду, Элизабет, Люси — все, кроме собственной безопасности. Одним прыжком он достиг керосиновой лампы, которая освещала комнату, и погасил ее. Комната, умытая лунным светом, проникавшим через окно, была все еще слишком светлой, или это только казалось его возбужденным нервам?

Прятаться за дверью было уже слишком поздно, поэтому Эндрю прижался спиной к стене, проклиная себя за отсутствие оружия. Каким сентиментальным дураком он был — уходя, оставил нож в коттедже. А где два охранника, хотел бы он знать, которые должны были охранять его? По всей вероятности, напились и спят. Он как зачарованный смотрел на ручку двери. Она была из белого мрамора и с обманчивой отчетливостью тускло мерцала в волнах лунного света.

На удивление тихо она повернулась вновь, а затем подалась наружу, как брошенный мяч. За дверью в коридоре находилась керосиновая лампа, и ее свет обрисовывал ложный нимб вокруг головы кокни Гарри, который стоял в дверном проеме. Его лицо выдвинулось вперед, поворачиваясь из стороны в сторону, как у змеи.

Эндрю еще сильнее прижался к стене. Кокни Гарри бочком протиснулся в комнату. Словно осознав, что свет в коридоре ставит его в невыгодное положение, он закрыл за собой дверь.

— Эндрю, — прошептал он. Его глаза еще не привыкли к темноте, и молчание встревожило его. Он тоже прижался спиной к стене напротив того места, где стоял Эндрю, как будто боялся нападения. Затем он увидел Эндрю.

— Вот ты где, — сказал он.

Эндрю сжал кулаки, готовясь броситься на незваного гостя, но контрабандист увидел это движение, и нож предостерегающе блеснул в лунном свете.

— Стой, где стоишь, — прошептал кокни Гарри, — а не то запищишь по-другому.

— В гостинице охрана. — Эндрю тоже понизил голос. — Что тебе надо?

— Я больше не боюсь охраны, — сказал тот и с грустью добавил: — Зачем ссориться? Я здесь, чтобы оказать тебе услугу.

— Услугу? — переспросил Эндрю. — Ты забыл, кто я?

— Я не забыл, как ты на нас настучал. Но долг платежом красен. Ты не выдал меня сегодня днем, а запросто мог бы.

— Не из-за твоих прекрасных глаз, — сказал Эндрю. Он не разжимал кулаки, готовый к любому неожиданному нападению.

— Ты не очень-то признателен, — посетовал Гарри. — А ты не хочешь услышать новости?

— Какие новости?

— О Карлионе и других.

— Нет, с ними покончено, — сказал он и добавил, как всегда со странной болью в сердце, медленно, как будто силясь окончательно преодолеть эту боль. — Я больше никогда не хочу видеть этого человека.

— Но он не покончил с тобой. Ни с твоей божьей коровкой.

Эндрю сделал шаг вперед:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Замри! — Гарри снова сверкнул ножом. — Я хочу сказать: они поняли, что она их провела, позорно провела.

— Карлион ей ничего не сделает. Я знаю, ничего не сделает.

— Но есть Джо. Он говорит, ее надо попугать, и Карлион согласен с этим. Но он не знает, что Джо с Хейком называют «попугать». Они собираются к ней завтра или послезавтра.

— Ты врешь. Ты знаешь, что врешь. — Эндрю не хватало воздуха, как собаке, которая хочет пить или запыхалась. — Это ловушка, чтобы заманить меня туда и там схватить. Но говорю тебе, я не хочу, не хочу туда возвращаться.

— Затем я и пришел: предостеречь тебя, чтобы ты не ходил, а если надумаешь, они там все будут. Карлион убьет тебя на месте. Хотя Хейк говорит, что убить слишком мало. Он говорит, что они должны с тобой сперва немного позабавиться.

— Ну можешь им передать, что я не собираюсь туда возвращаться. Нет смысла устраивать мне эту ловушку.

— Хорошо. Теперь я тебя предупредил, и мы квиты. В следующий раз, — Гарри выразительно сплюнул на пол и вновь сверкнул сталью ножа в лунном свете, — не жди, что я буду такой же добренький. — Казалось, он скользнул по полу. Белая мраморная ручка вновь подалась наружу, и контрабандист исчез.

За окном часы на церкви Святой Анны пробили с раздражающей неторопливостью половину двенадцатого.

Человек возник как сон и как сон удалился. Почему бы ему не быть иллюзией, видением? Теперь в голове поднялась невообразимая суматоха. «Карлион не причинит вреда женщине, — думал Эндрю. — Но тогда возможно ли, что они замыслили такую ловушку для меня, труса? Они могли рассчитывать только на то, что оттолкнут меня опасностью».

Он снова и снова повторял себе, что ей ничего не угрожает, что Карлион позаботится об этом, но не мог прогнать мыслей о Джо и Хейке. Завтра или послезавтра… Если бы он отправился сегодня ночью, он мог бы вовремя предупредить ее и они могли бы вместе убежать.

Правда, если это не ловушка. Возможно, уже теперь Гарри, Джо, Хейк, Карлион и остальные готовятся встретить его на холмах.

И все же, как хорошо, как славно было бы спуститься вниз с холма на рассвете, может, подождать первого облачка дыма, которое покажет, что она встала, постучать в дверь и увидеть свет узнавания в ее глазах.

«Она должна мне обрадоваться, я это заслужил, ведь я сделал все, как она хотела». В сказках своего детства он воображал, как карабкается на стеклянную гору, где его ждет Гретель. «А затем, — подумал он, — я помогу приготовить ей завтрак, и мы посидим вместе у камина. Я ей все расскажу». Его мгновенное радостное настроение умерло, и осталась холодная правда, опасность, поджидающая его и ее, и, кроме того, уверенность, что она примет его как не слишком желанного гостя. «Ни я, ни кто-то другой никогда не будет близок ей». Что толку рисковать своей жизнью — может быть, жалкой, низменной, но для него — бесконечно драгоценной, — и все ради чего? Доброго слова? Ему не нужны добрые слова. Пусть ей причинят небольшую боль. Он страдал. Почему кто-то не должен страдать? Это ведь общий жребий. Карлион проследит, чтобы они не зашли слишком далеко.

Его пальцы сжимались в замешательстве, и он ощутил в руке записку Люси. Здесь был некто, кто даст ему больше, чем доброе слово, и при этом абсолютно никакой ответственности. Его рассудок приказывал ему идти к ней, протестовали только сердце да этот чертов абстрактный критик, объединившийся на время с ним. Я буду с ней сегодня ночью в безопасности, думал он, а завтра Карлион и другие уйдут за холмы, и дорога в Лондон будет свободна. К тому же, если он теперь пойдет к Элизабет, у него не будет денег для их побега. Ты не должен зависеть от ее денег, добавил рассудок, внося в его рассуждения оттенок благородства. Это решило дело. Даже честь восставала против такого рискованного шага.

Он прошел по темному коридору и вверх по лестнице медленно и неохотно, все еще немного сомневаясь. В одной из комнат, которые оказались теперь перед ним, спал сэр Генри Мерриман. Был даже некий риск, как он теперь понимал, в таком развитии событий, риск оказаться на мели, без денег, в этом опасном Сассексе. Он узнал комнату Люси, осторожно повернул ручку и вошел. Он все еще, как пропуск, держал в руке записку.

— Я здесь, — сказал он. Он не видел ее, но рукой натолкнулся на изножие кровати.

В темноте раздался легкий вздох, зевок и сонный шепот:

— Как ты поздно.

Его рука ощупывала кровать, пока он не добрался до прохладной простыни, под которой он почувствовал ее тело. Он отдернул руку, как от огня. Записка упала на пол. О, если б он мог сразу поддаться голосу своего сердца, а не тела, если бы мог уйти сейчас, пока не поздно! Три часа ходу под луной, и он снова дома.

— Где ты? — спросила она. — Я не вижу в темноте! Иди сюда.

— Я только пришел сказать, — начал он и заколебался. Его сердце, хранившее образ Элизабет, которая встретила Карлиона, поднеся к губам его чашку, исполнилось храбрости и заговорило, но плоть оборвала его, так как руки все еще хранили ощущение тепла тела Люси.

— Что, ты опять уходишь? — спросила она. — Дурак.

Он почувствовал, как его естество поднимается от ее шепота.

— Когда у тебя еще будет такой шанс? — прошептала она с видом непритворной беззаботности. — Ты знаешь, что упускаешь?

Он попятился от кровати.

— Какая ты вульгарная, — сказал он. Его рука нащупывала за спиной ручку двери, но не могла найти.

— Тебе очень понравится, — ответила она. Она, казалось, не спорила, а скорее мягко и бесстрастно советовала для его же пользы. Ее спокойствие одновременно и раздражало и привлекало его. «Я бы хотел заставить ее завизжать», — подумал он.

— В конце концов, до того, как ты уйдешь, — сказала она, — зажги свет и посмотри, что ты теряешь. Протяни руку.

Он нехотя повиновался. Он почувствовал, как их пальцы встретились.

— Как символично, — засмеялась она. — Вот кремень и сталь. Теперь зажги свет. Свеча здесь. — И она повела его к столику у кровати.

— Я не хочу, — сказал он.

— Ты боишься? — спросила она с любопытством. — Ты стал таким целомудренным с прошлой ночи. Ты что, влюбился?

— Нет, — ответил он скорее себе, чем ей.

— А еще хвастался, что знал женщин. Конечно, ты не боишься. Ты, должно быть, привык к нам.

Он повернулся к ней спиной.

— Хорошо, — сказал он. — Я зажгу свет, а затем уйду. Знаю я таких, как ты. Ни за что не оставишь мужика в покое. — Не глядя в ее сторону, он зажег свечу. Она отбросила маленькое желтое пятно на противоположную стену, и в этом сиянии он вдруг с необычайной ясностью увидел лицо Элизабет, искаженное страхом до безобразия, почти отталкивающее. Затем его заслонили два других лица, одно — Джо, чернобородое, с открытым смеющимся ртом, другое — сумасшедшего паренька Ричарда Тимса, красное и сердитое. Потом вновь только желтое сияние.

— Я не могу остаться! — закричал Эндрю. — Она в опасности. — И он повернулся со свечой в руке.

Девушка растянулась на покрывале. Она швырнула на пол ночную сорочку. Она была изящная, длинноногая, с маленькой крепкой грудью. Со скромностью, которая не претендовала на искренность, она прикрыла живот руками и улыбнулась ему.

— Тогда беги, — сказала она.

Он подошел поближе, не отрывая взгляда от ее лица, чтобы не видеть ее тела, и начал извиняться, объяснять, даже умолять.

— Я должен идти, — сказал он. — Кое-кто приходил ночью, чтобы предупредить меня. А девушка… я навлек на нее опасность. Я должен идти к ней. Только что, на этой стене, мне кажется, я увидел, как она кричит.

— Тебе привиделось.

— Но иногда видения говорят правду. Как ты не понимаешь? Я должен идти. Я навлек на нее беду.

— Хорошо. Иди. Я ведь не держу тебя. Но послушай, не все ли равно, если ты останешься здесь только на полчасика. — Она повернулась на бок, и его глаза не могли удержаться, чтобы не проследить за движением ее тела. «Она теперь холодна, — подумал он, — но я бы мог согреть ее».

— Иди, — сказала она. — У тебя не будет другого шанса, но мне все равно. Я чувствую какое-то беспокойство — это все проклятая весна. Я пойду к Генри. Он стар и устал, но я думаю, что он больше мужчина, чем ты. — Она хоть и сказала, что уйдет, но никуда не уходила и не сводила с него слегка насмешливых глаз. Эндрю облизнул пересохшие губы. Ему захотелось пить. Он больше не пытался отвести взгляд от ее тела. Теперь он знал, что не сможет уйти.

— Я остаюсь, — сказал он. Он поставил колено на кровать, но ее руки оттолкнули его.

— Не так, — сказала она. — Я не проститутка. Разденься.

Он поколебался с минуту и посмотрел на свечу.

— Нет, здесь должно быть немного света, — шептала она с легкой дрожью возбуждения в голосе. — Так, чтобы мы могли видеть друг друга.

Он нехотя повиновался. Он чувствовал, что воздвигает барьер времени между Элизабет и какой-то помощью, которую мог бы ей оказать. Даже теперь он не мог забыть грезу, фантазию, как угодно назови, привидевшуюся в свете свечи; она отступила, когда он почувствовал, как девушка прижалась к нему всем телом.

— Ближе, — сказала она.

Его пальцы сжали ее, впиваясь в плоть. Он зарылся ртом между ее грудями. Он ничего не видел, только слышал, как она тихонько засмеялась.

— Так ты мне больно не сделаешь, — сказала она.

Он открыл глаза и сперва подумал, как странно, что свеча горит серебряным пламенем. Затем он увидел, что свеча погасла, а свет был началом дня. Он сел и посмотрел на свою подругу. Она спала, слегка приоткрыв рот, тяжело дыша. Он с отвращением перевел взгляд с ее тела на свое. Затем осторожно дотронулся до ее плеча, и она открыла глаза.

— Я должен что-нибудь набросить, — сказал он и, повернувшись спиной, спустил ноги с кровати.

По ее голосу он заключил, что она улыбается, но ее улыбка, которая в темноте казалась призывом страстной тайны, теперь выглядела пустой и машинальной. Он ненавидел себя и ее. Он чувствовал, что последние несколько дней шел по краю новой жизни, в которой мог научиться мужеству, даже самоотверженности, теперь же снова упал в грязь, из которой выбрался.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Я вывалялся в грязи, — сказал он, — если это то, что ты имеешь в виду.

Он представил, как она надувает губы, и возненавидел эту гримасу.

— Разве я не приятнее всех тех женщин, которыми ты хвастался?

— Ты заставила меня почувствовать себя грязнее, — ответил он. А про себя подумал: «Из грязи не выбраться. Я был так глуп, что вообразил, будто выбираюсь, но теперь погрузился так глубоко, что наверняка дошел до дна». — Я готов себя убить, — сказал он вслух.

Девушка презрительно засмеялась:

— У тебя духа не хватит, и к тому же, что будет с той, которая в беде?

Эндрю схватился за голову.

— Ты заставила меня забыть о ней, — сказал он. — Я не могу после этого смотреть ей в глаза.

— Какой ты мальчик, — сказала она. — Ты, конечно, уже знаешь, что чувство непродолжительно. День мы испытываем отвращение, разочарование, растерянность, чувствуем, что в грязи с головы до пят. Но очень скоро мы снова чисты, чисты настолько, что возвращаемся обратно в грязь.

— Когда-нибудь обязательно дойдешь до дна.

— Никогда.

— Ты что, не просто шлюха, а сам дьявол? — спросил Эндрю с интересом, но без гнева. — Ты хочешь сказать, что нет смысла пытаться сохранить чистоту?

— Как часто ты испытывал отвращение, усталость и желание больше не грешить?

— Не знаю. Ты права. Это бесполезно. Почему я не могу умереть?

— Как забавно, ты один из тех людей — я встречала их и раньше, — которые не могут избавиться от совести. Какими болтливыми становятся они после этого! Я часто это замечала. Я думала, ты собираешься спасать свою девушку от опасности. Почему ты не идешь? Смешно сидеть голым на краю кровати и философствовать.

— Это может быть ловушка. И меня убьют.

— Я так и думала, что ты в конце концов не пойдешь.

— Ты ошибаешься. — Эндрю встал. — Именно поэтому я и пойду.

Выйдя из гостиницы безо всякой предосторожности, он зашагал по улице, глядя прямо перед собой.

Он не боялся смерти, его страшила жизнь, постоянная грязь, раскаяние и снова грязь. Он чувствовал, спасения нет. У него не было воли. В какие-то восторженные минуты он мечтал увезти Элизабет в Лондон, заслужить ее любовь и жениться на ней, но теперь он видел, что, даже если бы добился своей высокой цели, он бы только запачкал девушку, а не очистился сам. «Через месяц после свадьбы я бы хитростью ускользал из дома к проституткам». Прохладный воздух раннего утра напрасно касался его. Он сгорал от стыда и отвращения к себе.

Он с нелепым пафосом мечтал принять ванну и очиститься хотя бы физически.

Эндрю добрался до холмов с первыми оранжевыми лучами на востоке. Их хрупкая парящая красота, напоминающая бабочку с нежными, покрытыми пыльцой крыльями, отдыхающую на серебряном листе, коснулась его и усилила стыд. Если бы он не виделся с Люси, отправился бы в коттедж на несколько часов раньше, как бы этот свет ободрил его. Какой прелюдией был бы он к его возвращению!

Там, откуда он шел, было еще недостаточно светло, чтобы отчетливо рассмотреть долину. Только время от времени красные вспышки освещенных окон прорывали серую пелену, да еще через несколько миль пути прокричал петух.

Холмы были безжизненны, если не считать случайных привидевшихся Эндрю согбенных фигурок, оказавшихся всего-навсего темными деревьями. Он шел, и пока шел, первая острота его стыда отступила, а события ночи немного отошли на задний план. Когда Эндрю понял это, он замер на миг и постарался вытащить их обратно. Ибо такое и раньше неоднократно случалось с ним. Эта забывчивость была первым шагом к повторению греха. Как мог он сохранить чистоту, если чувство стыда так коротко? В конце концов, было хорошо (подумал он против желания); к чему раскаиваться? Это удел трусов. Вернись и проделай это снова. К чему рисковать?

С усилием он собрал свою волю в кулак и побежал, чтобы заглушить эту мысль, бежал быстро, до тех пор пока не перехватило дыхание и он не кинулся на траву.

Трава росла прохладными, хрустящими, солеными пучками, в которые он уткнулся лбом. Как сладка была бы жизнь, если бы в ней не было желания и необходимости действовать! Была бы только эта прохлада, это серебряное небо, тронутое теперь прозеленью, эти раскрытые оранжевые крылья.

Если бы он мог просто сидеть, смотреть и слушать, слушать голос Карлиона, видеть воодушевление в его глазах, безо всякого опасного отклика в своих собственных. Было странно, непостижимо, что Карлион — его враг. Карлион искал его, чтобы убить, однако сердце все еще слегка екало при звуке его имени.

Карлион был таким, каким хотел быть Эндрю: мужественным, понимающим, безнадежно романтичным в отношении не женщин, но жизни. Карлион, который так сильно ненавидел, потому что хорошо знал, что он любит — правду, риск, поэзию. «Если я ненавижу его, — подумал Эндрю, — то потому, что нанес ему оскорбление, а он ненавидит меня, потому что думает, что я оскорбил жизнь». Он попытался засмеяться — этот человек был только глупым романтиком с безобразным лицом. В этом была истинная разгадка его смирения, мужества, даже его любви к прекрасному. Он всегда искал компенсации своему лицу, как будто обезьяна в пурпурной мантии с горностаем — менее обезьяна. Ценности, созданные им вокруг себя, были только мечтами, которые Эндрю разрушил одним ударом. Остались большое тело — тяжелое, но с легкой осанкой, широкие запястья и уродливый череп.

«Сорвать с Карлиона его мечты, и то, что от него останется, не стоит меня», — подумал Эндрю.

И неожиданно пришло страстное желание подбить Карлиона на какой-нибудь недостойный поступок, не согласующийся с мечтами, которым он следовал. Это докажет ему, что то были только мечты, а не он сам. Если уж, так сказать, судить человека, то за его плоть и личную жизнь, а не за мечты, которым он следовал на глазах у всех.

Его отец для своей команды был герой, король, напористый, инициативный. Лишь Эндрю знал правду — он был скот, который убил свою жену и погубил сына.

«А я, — подумал Эндрю, — у меня такие же прекрасные мечты, как у всех: о чистоте, мужестве и тому подобном, но меня можно судить только за мою плоть, которая греховна и труслива. Откуда мне знать, каков Карлион на самом деле?». Но в то же время он с тревогой думал, неужели наедине с собой Карлион мог изменять своим мечтам.

Предположим, что, в конце концов, человек мог в детстве или, во всяком случае, когда-то давным-давно выбрать свои мечты — хорошие или плохие. Затем, хотя он и не следовал им, эти пустые мечты уже вызывали какое-то доверие к нему. Это были потенциальные возможности, позиция, и никто не мог с уверенностью сказать, что они вдруг без предупреждения не проявятся и не превратят на время труса в героя.

«Тогда Карлион и я — одного плана, — с грустью подумал он, страстно желая в это поверить. — Он следует своим мечтам, а я своим — нет, но хорошо уже хотя бы то, что я способен мечтать. И я лучше отца, так как он не мечтал, и та часть его, которой восхищались люди, не имела отношения к идеалу, а происходила от физического мужества». Но как страстно хотел он теперь этой физической доблести, которая дала бы ему силы безрассудно броситься на грудь своей мечте. Иногда он воображал, что, если бы мужество позволило ему хоть на миг повернуться спиной к страху, его мечты укрепились бы, подхватили его своим течением и умчали безвозвратно, не требуя дополнительной решимости или храбрости.

Он встал и как в мелодраме слегка раскинул руки, как будто хотел заманить мужество в свое сердце, но все, что вошло в него, — был холодный порыв раннего ветра. Он зашагал дальше. Почему он не мог, как говорила Люси, убить свою совесть и быть довольным? Почему, если ему были даны честолюбивые помыслы, правда смягченные и затуманенные чувствами, не было дано мускулов, чтобы осуществить их? Он был сыном своей матери, как он полагал. Ее сердце поймали в ловушку неясные романтические желания. Отец, когда ему было что-нибудь надо, чего он не мог добиться другими способами, мог показать себя в некотором роде грубым весельчаком — морской пес старых елизаветинских времен. Он был из графства Дрейка и говорил языком Дрейка. Море придало ему даже что-то от внешности и манер Дрейка, цвет лица, агрессивную бороду, громкий голос, громкий смех, который те, кто не знал его в мрачном настроении, называли его «обычной манерой». Слезы гнева, жалости и любви к себе защипали глаза Эндрю.

«Если бы я мог отомстить тебе мертвому, — подумал он. — Неужели нельзя причинить боль мертвому?» Однако он знал, что его глупое сентиментальное сердце не желало мести. «Неужели нельзя даже угодить мертвому?» — подумал он. И пришла такая спокойная мысль, что она показалась его суеверному уму сверхъестественным ответом: «Не делай, как твой отец. Не губи женщину».

Все еще быстро шагая в направлении Хассекса, он молча поклялся, что не сделает этого. «Я только предупрежу ее и уйду», — сказал он. С другой стороны, он чувствовал, что, только не встречаясь с ней, сможет предотвратить ее гибель.

И как бы все было по-другому, если бы Карлион был его отцом. Ему не казалось странным думать так о человеке, который разыскивает его, чтобы убить. Карлион не разбил бы сердце его матери, и он, Эндрю, родился бы с волей и сильным характером. Он вспомнил свою первую встречу с Карлионом.

Он шел один из школы. У него был час свободного времени, и от радости он бегом взобрался на холм за школой, чтобы поскорее исчезли из виду красные кирпичные барачного вида здания, чтобы поскорее увидеть вересковые пустоши, поворот за поворотом — низкий вереск до самого горизонта. Он бежал, опустив глаза в землю, так быстрее. Он знал по опыту, что когда досчитает до двухсот двадцати пяти, то будет в нескольких шагах от вершины. Двести двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять.

Он поднял глаза. Спиной к нему стоял человек, почти так же, как несколько дней назад у поворота дороги за Хассексом. Он был одет в черное и производил впечатление чего-то массивного и одновременно удивительно легкого. Он смотрел на закат, но, когда услышал шаги позади себя, обернулся с поразительной быстротой, как будто шаги ассоциировались в его мозгу с опасностью. Тогда Эндрю впервые увидел широкие плечи, короткую толстую шею, низкий обезьяний лоб и темные глаза, пламя которых вмиг разрушало всякое сходство с животным, на мысль о котором наводило его тело. При случае глаза могли смеяться, быть веселыми, но их преобладающей окраской, как позднее обнаружил Эндрю, была задумчивая печаль. Однако они улыбались, когда он впервые увидел их с каким-то счастливым удивлением.

— Ты видел? — произнес Карлион с тихим трепетным восторгом и указал пальцем, и Эндрю увидел за его спиной полыхающее небо, сердитые коричневые языки, поднимающиеся от пепельно-серой вересковой пустоши, клубящиеся вершины в припудренной синей дымке неба.

Они стояли и молча смотрели, а затем незнакомец повернулся к нему и сказал:

— Школа. Я ищу школу. — Будто произнес слово «тюрьма» при сбежавшем заключенном.

— Я пришел оттуда, — ответил Эндрю. — Она внизу.

— Оттуда не видно, как садится солнце, — сказал Карлион с таким видом, как будто в этих нескольких словах вынес осуждение всему учреждению, учителям, мальчикам, зданиям. Он немного нахмурился и презрительно спросил: — Ты оттуда?

Эндрю кивнул.

— Тебе там нравится?

Эндрю, услышав, каким тоном это было сказано, взглянул на незнакомца с особой симпатией. Другие задавали этот вопрос как бы риторически, предполагая пылкое согласие. Они обычно отпускали какую-нибудь шутку о наказаниях и скучный анекдот о своих школьных днях. Но незнакомец говорил с ним, как будто они были одного возраста, с легким презрением, словно было что-то постыдное в ответе: «Да».

— Я ее ненавижу, — сказал он.

— Почему ты не убежишь? — Вопрос, заданный совершенно спокойным тоном, ошеломил мальчика, так как подразумевал свободу выбора.

— Дома хуже, — ответил он, — моя мама умерла.

— Ты должен бежать отсюда, — беззаботно сказал незнакомец и, повернувшись спиной, начал снова смотреть на закат. Эндрю смотрел на него; в этот момент его сердце, свободное от какой бы то ни было привязанности, было готово раскрыться для обожания.

Человек стоял перед ним, слегка расставив ноги, как бы балансируя на вращающемся шаре. «Моряк», — подумал Эндрю, вспомнив, что также стоял его отец.

Немного погодя человек снова обернулся и, видя, что мальчик все еще здесь, спросил его, не знает ли он в школе мальчика по имени Эндрю.

Эндрю с изумлением посмотрел на него. Как будто выдуманный образ неожиданно шагнул в действительность и заявил о знакомстве с ним.

— Я — Эндрю, — ответил он.

— Странно, — произнес мужчина, посмотрев на него со смесью недоверия и любопытства. — Ты бледноват и не выглядишь сильным. Непохож на отца. Я был другом твоего отца, — сказал он.

Прошедшее время привлекло внимание Эндрю.

— Я рад, что вы больше ему не друг, — ответил он. — Я ненавижу его.

— Он умер, — сказал Карлион.

Наступила пауза, а затем Эндрю медленно произнес:

— Я полагаю, вы были бы шокированы, если бы я признался, что рад.

Незнакомец засмеялся:

— Нисколько. Я представляю, что у него был особенно неуживчивый характер на берегу. Однако он был великим моряком. Разреши представиться — меня зовут Карлион — шкипер и владелец «Счастливого случая», корабля твоего отца. — Он протянул руку. Эндрю пожал ее. Пожатие было крепким, кратким и сухим.

— Как он умер? — спросил он.

— Убит. Ты знал, кем был твой отец?

— Я догадывался, — ответил Эндрю.

— А теперь, — сказал Карлион, — чем ты собираешься заниматься? — Он вдруг смущенно развел руками. — Твой отец оставил все мне. — И быстро добавил, немного отвернувшись: — О, конечно, тебе стоит только попросить, и ты получишь все, кроме корабля. — Его голос упал на последнем слове до той приглушенной ноты, на которой он говорил о закате. Его голос был необычайно музыкален, даже в самой краткой, небрежной реплике. В нем была сосредоточенность, прозрачная чистота, предполагающая глубину и напряжение, которые, несмотря на абсолютно другой тембр, наводили на мысль о скрипке. Эндрю слушал его как бы с чувством голода.

— Ты останешься здесь? — спросил Карлион, указывая рукой на подножие холма.

— Я ее ненавижу, — сказал Эндрю. — Она безобразна.

— Почему ты поднялся сюда? — неожиданно спросил Карлион.

— Внизу — везде красный кирпич, покрытые гравием площадки для игр, через каждые несколько ярдов что-нибудь в таком духе. Наверху — ничего на многие мили.

Карлион кивнул.

— Понимаю. Почему бы тебе не пойти со мной?

Вот и все, что произошло до того, как было принято решение. С этого момента Эндрю пошел бы за Карлионом на край света, но Карлион, до смешного импульсивный, хотел просто уйти, ничего не объясняя и не оформляя. Именно Эндрю настоял на том, чтобы Карлион сходил в школу и подал заявление.

На ту ночь Карлион остановился в гостинице, в городе, и Эндрю, пожелав ему спокойной ночи, задал вопрос, который очень хотел задать весь вечер.

— А вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— Да, — ответил Карлион. — Мы оба любим одно и то же, то, что не любят в этой школе, да и мои матросы, прекрасные люди, запомни, тоже не любят таких вещей. Мы созданы быть друзьями.

«Созданы быть друзьями». Эндрю засмеялся, идя по холмам. Во что он превратил эту дружбу? Он подумал: а если бы он был в силах, вернул бы он все, как было, вернул бы он обратно скрытые насмешки, постоянные напоминания об отце, с которого надо брать пример, ненавистный шум моря, опасность, но в это же время дружбу Карлиона, каюту, в которой можно спрятаться от глаз команды, речи Карлиона, чтение Карлиона, абсолютно животворную веру Карлиона в то, что он делал?

Своим поступком он не уничтожил ни своего стыда, ни своего страха, только усилил их и потерял Карлиона. Однако, если бы он мог повернуть время вспять, ему пришлось бы оставить позади Элизабет и это пробужденное, побежденное и все же упорное стремление подняться из грязи.

В мыслях о прошлом пролетел час. День начался, и бледный шафраново-желтый свет поглотил первое серебро. Огни в долине опять погасли, кроме нескольких, которые еще горели, но не ярко, а как тусклые порыжевшие цветки дикого кустарника. Поднимаясь в гору, Эндрю вздрогнул, увидев под собой коттедж, маленький, без света и движения. Слабый солнечный свет не мог проникнуть под деревья, в тени которых лежал коттедж, так что, пока мир купался в золотом дожде, коттедж оставался в тени. Но для Эндрю, смотревшего на него с холма с бьющимся от неожиданного зрелища сердцем, он лежал в еще более глубокой тени опасности и смерти.

Сердце его, так внезапно пробудившееся от воспоминаний, было в смятении, и он не знал, что заставляло его биться — страх или любовь.

Он пристально вглядывался в коттедж, как будто напряжением воли мог заставить его открыть все свои тайны. Из трубы не шел дым, из окон — свет. Эта безжизненность ничего не значила, так как было едва ли больше семи, однако она пугала Эндрю. Предположим, что Карлион и его люди уже побывали в коттедже и теперь в нем таилась их месть. Бесполезно было говорить себе, что Карлион не позволит обидеть женщину. С ним были Джо и Хейк. Он подумал: а где Карлион оставил «Счастливый случай»? Если он лишился корабля, с его лидерством покончено. Эндрю показалось, что столетия прошли с тех пор, как он с бьющимся от радости сердцем смотрел, как вьется дымок над трубой коттеджа. Как все изменилось!

Очень медленно он подошел к спуску с холма, пристально глядя на коттедж. Для страха была и другая причина, контрабандисты могли поджидать его внутри, чтобы поймать в ловушку, подстроенную кокни Гарри. Но была ли там ловушка? Его долгом было предупредить Элизабет, но когда он что-либо делал во имя долга?

Он мог, открывая дверь в коттедж, столкнуться лицом к лицу с Карлионом, Джо, Хейком и остальными. Он вспомнил видение, которое появилось в желтом свете свечи в комнате Люси. Его тогда охватила, как даже ему самому показалось, какая-то жалкая нерешительность.

«Если бы я только не поддался той женщине, — думал он, — как легко было бы беззаботно шагать вниз по склону, выполнив свой долг!» Он был бы чист, счастлив, уверен в будущем, уверен, что раз и навсегда восстал из своего прошлого. Теперь он возвращался побежденный своим телом, удрученный, отчаявшийся, возвращался, чтобы предупредить и уйти. «Почему не отказаться от этой затеи — быть лучше, чем я есть, не бежать сейчас же, никого не предупреждая? Я снова принимаюсь за это утомительное и безнадежное дело, пытаюсь подняться, и меня ждет новое разочарование. Почему не избавить себя от этой горечи?» Трусливые мысли преследовали его слишком настойчиво. Если бы они подкрались осторожно, незаметно, то могли бы победить, но эта их наглая самоуверенная попытка привела к обратному результату. Его сердце взбунтовалось. Он почти бегом спустился с холма, не думая прятаться, всеми силами лишая себя возможности отступить.

Как только он достиг полосы деревьев, коттедж вновь вырос перед ним. Как и в первое посещение Эндрю, к нему вернулась осторожность. Глядя в окно, он на цыпочках пересек открытое пространство между рощей и стеной. Вжавшись всем телом в стену, как будто надеясь, что она напитает его своей твердостью, он приник лицом к краю окна. Комната внутри казалась пустой. Несомненно, все было в порядке. Он сделал три больших шага вдоль стены к двери и тихо поднял щеколду. К его удивлению, дверь открылась. Как она неосторожна, подумал он. Она должна запирать дверь; видя, что комната пуста, он встал на колени и закрыл нижний засов. Верхний был сломан.

Он оглянулся и вздохнул с облегчением, не видя признаков беспорядка. Значит, это не ловушка, подумал он. «Я должен увести ее отсюда сегодня же утром». Посреди комнаты был кухонный стол, на котором когда-то стоял гроб. «Не бойся, старина, — прошептал Эндрю, — я не трону ее. Я собираюсь спасти ее от других, и все». Он слегка дрожал. Утренний воздух, как только он остановился, окутал его своим холодом.

Ему казалось вполне возможным, что в комнате мог обитать ревнивый, горький и подозрительный дух. «Я не хочу никакого вмешательства духов», — подумал он и устало улыбнулся своему суеверию. В комнате, как и во всем доме, было очень тихо. Должен ли он подняться и разбудить ее? Только теперь он понял до конца, с какой страстью и нетерпением жаждал вновь увидеть ее. Если бы только он вернулся не униженным, а победившим ради нее! «Я попытаюсь снова, — думал он, подавляя насмешку над самим собой. — Меня не волнует, как часто я падал. Я попытаюсь снова». Во второй раз в течение двадцати четырех часов и во второй раз за три года он взмолился: «Господи, помоги». Он поспешно обернулся. Как будто теплый сквозняк подул ему сзади в шею. Он поймал себя на том, что опять с беспокойством смотрит на стол и, ему кажется, видит там гроб. «Не бойся, старина, — умолял он. — Я здесь не за тем, чтобы заниматься любовью. Она никогда и не посмотрит на меня. Я хочу спасти ее, вот и все».

Он немного встряхнулся, как собака. «Я поглупел. Я приготовлю завтрак, — подумал он, — и удивлю ее». Чашки висели рядом, над раковиной. Он снял одну и стоял, лаская кончиками пальцев ее край, вспоминая прошлое и сосредоточенно глядя на замочную скважину, с трепещущим, как в присутствии святой, сердцем. Затем маленькая дверь, которая вела на верхний этаж, открылась, и он поднял глаза.

— А вот наконец и ты, — сказал он. Его голос был приглушен и трепетал в присутствии тайны. Комната была золотой от солнечного света, но раньше он этого не замечал.