За накрытым к обеду столом сидел высокий худой мужчина с резкими заостренными чертами лица. Он едва ли притрагивался к еде, так как оторвал взгляд темных усталых глаз не от тарелки, а от лежавшей за ней кипы бумаг. Волосы отступали с высокого лба седой вьющейся волной.

Но Эндрю смотрел не на него, а на даму, которая сидела рядом и теперь глядела на Эндрю с тем особенным вызовом, который он не раз встречал у уличных женщин. Она была хорошенькая, богато одетая, с маленьким, красным, пухлым и дерзким ртом и любопытствующими глазами.

— Что это, мистер Фарн? — спросил мужчина, в то время как женщина, положив круглый подбородок на два маленьких кулачка, с искренним изумлением смотрела на Эндрю.

Эндрю положил руку на плечо мистера Фарна и обрел устойчивость.

— Приглашен обедать, — сказал он, — но я, по правде говоря, думал, что мистер Фарн будет один. Не одет для общества. Я пойду. — И, убрав руку, он повернулся к двери.

— Никуда вы не пойдете, дорогуша, — отрезал мистер Фарн. Эндрю с минуту изумленно смотрел на него во все глаза — настолько изменился его вкрадчивый голос. «Дорогуша» — так обращаются к слугам.

— Послушайте, — сказал Эндрю — гнев медленно рос в помутившемся от выпитого мозгу. — Да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Только потому, что, как вам известно, у меня нет ни пенни? Как вы смеете говорить мне «дорогуша»? — Он сжимал и разжимал пальцы, разминая их, прежде чем нанести удар мистеру Фарну. А мистер Фарн, не обращая на него никакого внимания, подошел к человеку за столом и зашептал.

— Ну а если бы я назвала тебя «дорогуша»? — проговорила женщина нежным и довольно сладким голосом. Она напоминала Эндрю молодую и привлекательную миссис Батлер.

— Ради Бога, Люси, — пробормотал ее спутник. — Неужели обязательно цеплять каждого встречного?

Она передернула плечами и надулась.

— Видишь, — сказала она Эндрю, — какой он медведь. Ты не представляешь себе, каково с ним жить.

Эндрю, увидев выше низкого выреза платья прекрасные плечи и начало крепкой молодой груди, улыбнулся в ответ. «Я, должно быть, очень пьян, — подумал он. — Здесь молодая доступная женщина. Эх! Иметь бы ясную голову!»

— Проходите и присаживайтесь, мистер Авессалом, — сказал мужчина с усталыми глазами, а мистер Фарн отодвинул стул напротив девушки. Эндрю сел и обнаружил в руке стакан с мускателем. Он немного отхлебнул.

— Любезно с вашей стороны, — сказал он и повторил фразу, которую уже произносил однажды: — Не одет для общества. — Он хмуро посмотрел на мистера Фарна, который сел по другую сторону от него, ближе к двери. — Представьте нас, — попросил Эндрю.

— Это — сэр Генри Мерриман, — сказал мистер Фарн. Имя показалось Эндрю знакомым.

— Ваше здоровье, сэр Генри, — сказал он и пролил немного вина на скатерть. Мистер Фарн заерзал.

— А я, — произнесла девушка напротив, злобно улыбаясь мистеру Фарну, — не самое добропорядочное приложение к сэру Генри. Мистер Фарн меня не одобряет. Знаете, мистер Фарн прилежно ходит в церковь.

— Попридержи язык, Люси, — резко сказал сэр Генри. Он поднял свой стакан. — И ваше здоровье, мистер…? — Он остановился и сделал паузу. У него под глазами были круги, как будто он слишком мало спал. Где-то в глубине этих глаз таился резкий огонь, похожий на пламя свечи, горящей в конце длинной анфилады полутемных зал.

— Мистер Авессалом, — сказал Эндрю.

Сэр Генри вежливо засмеялся.

— А ваше настоящее имя? — Эндрю не ответил, и тогда он вежливо и безразлично осведомился: — Может, мистер Карлион? — Пламя свечи становилось больше и ярче. Невидимая рука несла ее через длинные пыльные залы.

«Это уже смешно, — подумал Эндрю. — Из всех людей принять меня за Карлиона». Он засмеялся так громко и неудержимо, что едва смог ответить.

— Нет, нет, не Карлион, — наконец выдавил он.

И как только он смолк, вступил сэр Генри.

— Но вы знакомы с Карлионом? — Равнодушное выражение его лица сменилось требовательным и даже фанатичным.

Его голос прервал хмельной туман, и Эндрю все понял.

— На что вы намекаете? — закричал он и, пошатываясь, встал. — Я ухожу. Я не останусь здесь, чтобы терпеть ваши оскорбления. Разумеется, я его не знаю. Откуда мне знать какого-то чертова контрабандиста?

Он прижал руку к голове, проклиная себя. Он не был настолько пьян, чтобы не понимать, что снова выдал себя. Вино и голод запутали его. Он не мог состязаться с трезвыми головами.

— Я ухожу, — повторил он.

— Сядь, — отрезал мистер Фарн. Он встал и запер дверь. Эндрю с изумлением посмотрел на него, затем сел. Их было слишком много.

— Люси, тебе лучше идти спать, — сказал сэр Генри.

Она повернулась к нему и сделала гримасу.

— Я не желаю, чтобы меня отсылали спать, — сказала она. — Я или останусь здесь, или спущусь в бар и подыщу себе компанию.

— Тогда оставайся, — ответил сэр Генри, как будто слишком устал, чтобы спорить.

Он повернулся к Эндрю:

— Ну-с, молодой человек, вы можете рассказать нам все. Мы друзья. Мы только хотим помочь вам.

— Это — свободная страна, — машинально запротестовал Эндрю. — Вы не можете держать меня здесь, если я хочу уйти.

— А почему нет, — сказал сэр Генри, — ничто не помешает мне задержать вас до прихода полиции.

— Давайте, вызывайте полицию, — ответил Эндрю. — Только на каком основании?

— Контрабанда, — сказал мистер Фарн, — и убийство.

— К чему все это? — продолжал сэр Генри. — Я знаю, что по второму пункту вы невиновны.

— Когда же вы оставите меня в покое? — недовольно, сквозь слезы пробормотал Эндрю.

— Я здесь, — сказал сэр Генри с неожиданным жаром, — чтобы повесить этих убийц. Вы ведь тоже хотите этого, не так ли?

«Надо быть поосторожнее, — сказал себе Эндрю. — Главное — не проговориться».

— Я не понимаю, о чем вы, — произнес он вслух.

Мистер Фарн нетерпеливо засопел, а сэр Генри нервно застучал пальцами.

— Вы донесли на этих людей, — сказал он. — Написали анонимное письмо на таможню. — Он с презрением и любопытством взглянул на Эндрю.

— Почему вы считаете, что это я? — спросил Эндрю.

— В этом нет сомнения. Никакого сомнения. — Он положил грязный конверт на стол. «Авессалом, сын царя Давида». — Посмотри на заглавные А и Д. Ты выдал себя с головой, дружок. У меня в кармане твое письмо на таможню. Ты написал его левой рукой, но не смог избавиться от завитушек и хвостиков.

— Хорошо. — Эндрю жестом дал понять, что сдается. — Признаюсь, только дайте мне что-нибудь поесть.

— Пойди и найди официанта, Люси, — сказал сэр Генри, — скажи, чтобы он принес бифштекс для мистера…?

— Эндрю.

— И скажи ему также, чтобы он нашел комнату в гостинице. Мистер Эндрю останется здесь на несколько дней.

Пока он ел, его никто не беспокоил. Он почувствовал, что не просто подкрепился. В голове прояснилось. Его поймали, и в глубине души, несмотря на подспудный страх, он был благодарен. Инициативу забрали из его рук и безжалостно погнали его по праведному пути, и не было смысла сопротивляться. Он украдкой огляделся. Мистер Фарн читал, а сэр Генри углубился в свои бумаги, его длинные белые пальцы, без колец, нервно двигались в такт его мыслям. Девушка дремала на стуле. Он смотрел на нее с жадным интересом. «Чем ей может нравиться такой человек? — подумал он. — Он думает только о своей работе. Он не может ее завести, как мог бы я». На минуту в нем шевельнулась мысль об Элизабет. Она была привлекательнее и желаннее, но бесконечно дальше.

«Это безнадежно, — подумал он. — Что толку думать о ней?» Ему не верилось, что провидение могло предназначить ее какому-нибудь мужчине, тем более ему. Кроме того, это из-за нее он сидел здесь, и почему бы не развлечься, раз уж приходится рисковать? Вот женщина, которая не слишком хороша для него, они вылеплены из одного теста, у нее такое же похотливое тело и такое же подлое сердце.

Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее. Она улыбнулась.

— Надо найти вам чистую одежду, — сказала она. — Я уверена, что мистер Фарн одолжит вам что-нибудь. Они трезвенники, конечно. Мистер Фарн ходит в церковь.

Мистер Фарн вскочил со своего стула и подошел мелкими раздраженными шагами к окну, там он и стоял, повернувшись к ним спиной и с преувеличенным интересом рассматривая Хай-стрит.

— Мы с мистером Фарном никогда не были настоящими друзьями, — сказала она, и углы ее маленького рта скривились от досады, что нашелся мужчина, который не возжелал ее, от презрения к мистеру Фарну, которому, по ее мнению, так недоставало мужского начала.

Сэр Генри на секунду оторвался от бумаг.

— Иди спать, Люси, — жестко сказал он.

Она озорно поглядела на него и спросила:

— А ты?

— Я занят, — отозвался он.

Ее лица на миг коснулась тихая нежность.

— Ты что, собираешься работать всю ночь, Генри? — сказала она. — Тебе надо немного поспать.

— Со мной все в порядке, — проговорил он слегка удивленно, как будто был озадачен этой непривычной заботой о себе. — Иди, у меня сегодня еще много работы.

Она встала, но перед тем, как идти к двери, задержалась на миг у стола.

— Ты слишком много работаешь, — сказала она.

Он улыбнулся.

— Это моя профессия. Кроме того, я очень хочу выиграть это дело.

— Ты убьешь себя рано или поздно, — сказала она.

— Тебе нечего бояться, — сухо и раздраженно бросил он. — Я сперва найду тебе нового содержателя.

Она вспыхнула и, сердито улыбаясь, взглянула на Эндрю.

— Я могу его себе найти в любое время, — ответила она.

— Я бы не советовал тебе выбирать мистера Эндрю, — сказал сэр Генри, забавляясь, как будто смотрел на сердитого и смешного ребенка. — У мистера Эндрю нет денег.

Она вышла и хлопнула дверью.

Эндрю не мог собраться с мыслями, но на сей раз не от вина. Он чувствовал себя так, как будто из сказочной, унесенной ветром тишины попал в шум, суету и водоворот толпы. На время тоску по коттеджу и Элизабет вытеснила улыбка Люси, обещавшая столько наслаждения.

«Если она хочет натравить меня на этого Мерримана, — подумал он, — я готов». Вино больше не туманило ему голову, но оно оставило какое-то маленькое беспокойное желание и огромную уверенность в собственной привлекательности. Ему отчаянно хотелось пойти за Люси.

— Ну, — сказал он, — чего вам от меня надо?

Сэр Генри поднял голову.

— Протрезвился? — спросил он.

— А я и не был пьян, — сердито сказал Эндрю, — только голоден.

— Тогда я хочу увидеть тебя в свидетельской ложе. Я — председатель суда. Если ты отказываешься быть свидетелем, то должен понимать, что для тебя есть еще только одно место.

— Какой вам от меня прок? — запротестовал Эндрю. — Я убежал еще до того, как все началось.

— Это не имеет значения, — сказал сэр Генри, — все, что я от тебя хочу, — это свидетельства, что эти люди высадились на берег и ты был с ними, когда они высаживались.

— Но вы понимаете, как я рискую? — спросил Эндрю.

— Надо было об этом раньше думать, когда письмо посылал. Но я сделаю для тебя все, что в моих силах. Пока ты будешь в Льюисе, о тебе позаботятся. Ты можешь оставаться в этой гостинице. Я снял для тебя комнату. А потом — твое дело, перед тобой — вся Англия, есть где скрыться. Ты преувеличиваешь риск. Но после всего этого я советую тебе бросить контрабанду. — Он с любопытством посмотрел на Эндрю. — Не могу понять, почему ты вообще начал этим заниматься. Ты говоришь, как образованный молодой человек.

— Я могу читать по-латыни и по-гречески, если это называется образованием. Но меня не учили, как жить. Что я буду делать, когда все это кончится?

Сэр Генри нетерпеливо забарабанил по столу пальцами.

— Ты для меня — удачная находка. Мне не за что тебя благодарить, но я дам тебе рекомендательные письма в Лондон, когда закончится это разбирательство. Ты сможешь устроиться клерком. Но в будущем тебе лучше жить честно, иначе ты кончишь там, где, надеюсь, кончат твои товарищи.

— Не говорите чепухи о честности! — закричал Эндрю. — Вы не рискуете жизнью в этом деле, как я. Вам за это платят.

— Не наглей, — отозвался от окна мистер Фарн. — Ты делаешь это, чтобы спасти свою шкуру, а не ради правосудия.

— Я думаю, и ни для того, и ни для другого, — ответил Эндрю, его гнев рассеялся, когда он вспомнил, как Элизабет подносила чашку к его губам. «Но я никогда не смогу вернуться туда, — подумал он. — Когда все кончится, я должен буду сматываться и вряд ли когда-нибудь снова увижу ее». Эта мысль причинила ему такую острую боль, что он сжал кулаки, мечтая облегчить душу слезами. Он специально повернулся в мыслях спиной к коттеджу, чтобы не видеть, не слышать и не вспоминать о нем, и вместо этого сосредоточился на опасности, которая была перед ним и которую он должен был исхитриться обойти. В этой спокойной комнате на Хай-стрит, в присутствии двух адвокатов страх насилия казался абсурдным. Покой, который посетил его прошлой ночью, был подобен сну, а во сне мог легко появиться кошмар.

Но теперь он пробудился среди реального окружения, среди спокойных обычных людей, и невозможно было поверить, что за ним действительно шла по пятам насильственная смерть. Его бегство больше не казалось таким уж бесконечным. Когда все кончится, он поедет в Лондон и оставит прошлое позади и будет жить, как обычный человек, изо дня в день зарабатывая себе на хлеб. «Я смогу покупать себе книги, — при этой мысли сердце его учащенно забилось, — ходить слушать музыку в аббатство и собор Святого Павла». На улицах будет полно экипажей, на тротуарах — толпы людей. Он будет ходить повсюду и будет не более заметен, чем муравей в муравейнике. «От такого счастья даже на сердце защемило», — подумал он, но затем понял, что боль была не от грядущего блаженства, а от пустоты.

Он опустил голову на руки. «Что проку в жизни, в которой никогда не будет ее», — подумал он. В теплый погожий день захочется вместе с ней радоваться самому, а в холодный — вместе с ней греться у огня… Каждое утро он будет просыпаться с мыслью, что она живет в нескольких часах езды. Поезжай и посмотри, в коттедже ли она. Может, она уехала, или пропала, или умирает, или голодна, или одинока. И каждое утро страх будет вступать в борьбу с этой мыслью и побеждать. В этой постоянной борьбе для него будет не больше покоя, чем в бегстве. «Что же тогда делать?» — спрашивал он себя и устало разводил руками.

Двое адвокатов говорили друг с другом, не обращая внимания на Эндрю.

— А Паркин? — спросил мистер Фарн. — Что вы думаете о Паркине?

— Это самый лучший судья, который только мог достаться заключенным. Это самодовольный болтун, который любит слушать звуки собственного голоса. Если среди присяжных и найдется честный человек, Паркин отпугнет его своим снобизмом или запутает своим длинным резюме. Фарн, вам надо идти спать. У вас впереди длинный день, да и большая часть вечера, насколько я знаю Паркина. Он будет сидеть, пока не сгорят свечи.

— А вы, сэр Генри? — с оттенком беспокойства спросил мистер Фарн.

— Я? Я еще немного поработаю. Мне нужно меньше времени на сон. Я старше. Фарн, мы добьемся обвинительного приговора?

— Нет, пока вы немного не поспите, сэр Генри.

— Я не понимаю, почему вы все так беспокоитесь, вы и Люси. Фарн, придет ли когда-нибудь время, когда присяжным можно будет доверить вынести приговор, согласно свидетельским показаниям в случае контрабанды? От всего этого так устаешь. Хочется не правосудия, а военного положения.

— Не говорите так, сэр Генри. Правосудие есть правосудие. А с ним что делать, сэр Генри? Он вам еще сегодня понадобится?

«Опять они обращаются со мной, как с лакеем», — подумал Эндрю, но не успел он рассердиться, как усталый вежливый тон Мерримана охладил его.

— Официант проводит вас в вашу комнату, мистер Эндрю, — сказал он. — Выспитесь хорошенько. Завтра в бой. — Он провел рукой по лицу, как будто пытался вспомнить, чем еще может утешить человека, для которого работа не была самым большим и самым подлинным наслаждением. — Если вас мучит жажда, мистер Эндрю, — сказал он, — заказывайте, что хотите.

Мистер Фарн неодобрительно заворчал и открыл дверь, ожидая, пока Эндрю пройдет.

— Мой вам совет, больше не пейте сегодня, — сказал он, когда они стояли в темном проходе. — Спокойной ночи.

Эндрю смотрел, как его маленькая ладная фигурка в темной одежде удаляется по коридору, вот она повернула за угол и исчезла из виду. «Завтра в бой…». Он не ожидал, что его вызовут так скоро. Панический ужас столкнулся в его душе с покорностью судьбе.

«Я мог бы ночью выскользнуть из гостиницы, но что потом? Бесконечное повторение прошлой недели? А если остаться? Опасность будет, по крайней мере, очевидной и передо мной», — подумал он, и все же страх сжал ему горло. Рот и губы пересохли. Было бы легче решить, что делать, за стаканчиком. Он направился к лестнице и вдруг заметил пламя свечи, которое поднималось ему навстречу. Он увидел не само пламя, а его отражение в большом зеркале на крутом повороте лестницы под ним. Свеча проплыла, и в зеркале показалась подруга сэра Генри. Очертания ее тела были неясны благодаря темно-синему бархату платья, которое ниспадало почти до маленьких ступней, а затем уходило шлейфом в темноту позади нее. Белое лицо с яркими, красными губами с тревогой смотрело из зеркала. Свеча в руке, затянутой в длинную перчатку, была слегка опущена и освещала прелестные, изысканно покатые плечи и ямку меж юных грудей. Лицо наклонилось вперед и настороженно смотрело из зеркала на что-то невидимое перед собой. Девушка была, должно быть, так близко, что, хотя Эндрю и не видел ее из-за поворота лестницы, пар от ее дыхания затуманивал изображение.

Появилась рука и смахнула его осторожным и таинственным движением. Эндрю сделал шаг вниз по лестнице, и испуганное изображение отпрянуло от зеркала, а за углом он столкнулся с живым человеком.

— Разглядываешь себя? — спросил он с натянутым и смущенным смехом.

— Да вот, смотрю, хороша или нет, — с вызовом ответила она.

— Тебе это ни к чему, — сказал он.

— А ты что — знаток? — спросила она.

— Я знал многих женщин, — хвастливо заявил Эндрю, — но ты красивее их всех… лицом, — добавил он, неожиданно сохранив верность Элизабет.

— А телом? — спросила она, освещая себя свечой с головы до ног.

— Телом — нет, — неохотно сказал он.

— Но тогда ты слишком молод. — Она придвинулась к нему поближе. — Мужчина постарше считал бы иначе.

Эндрю подумал о мужчине, который все работал, работал, работал над его головой.

— Ты любишь этого старика? — спросил он.

Она оперлась о перила.

— Откуда мне знать? — пробормотала она. — Он был добр ко мне. Я прожила с ним три года. Но он все больше и больше уходит в работу. Я думаю, он меня скоро разлюбит. Нет, я не люблю его, но после трех лет любая женщина как-то привязывается к мужчине.

— Тебе, должно быть, скучно так жить, — сказал Эндрю.

— Ты хочешь сказать, что не прочь переспать со мной? — Она засмеялась. Она осмотрела его с головы до ног сквозь прищуренные веки. — Было бы скучно, если бы я старалась хранить верность. Ты остаешься в гостинице, не так ли? Мы действительно должны найти тебе чистую одежду.

Эндрю отвел взгляд.

— Я бы не стал беспокоиться, — сказал он и начал спускаться по лестнице.

Она пристально и внимательно посмотрела на него, а затем преградила ему дорогу.

— Куда ты? — спросила она.

— Да так, выпить.

— Разве ты не джентльмен и не пригласишь меня присоединиться? — В ее голосе сливались насмешка и недоверие.

— Хорошо, пойдем, — сказал он. Он не глядел на нее, пока они спускались по ступенькам, но снова и снова говорил себе, что его положение слишком серьезно, чтобы думать о развлечениях, что он должен принять решение уходить или оставаться независимо от беспокойных уколов желания, которое росло в нем с каждым шагом.

Она привела его в залу, где огонь все еще выпускал беспорядочные языки пламени через удлиняющиеся промежутки времени. Там никого не было. Остальные посетители разошлись по своим комнатам. Люси позвонила официанту и сделала заказ, он вернулся со стаканом портвейна и стаканом виски.

Эндрю смотрел, как она потягивает портвейн.

— У тебя прелестного цвета губы, — сказал он.

— Замечательно, — рассмеялась она и, повернувшись к камину, пошевелила носком угли так, что тени ожили и заплясали на ее лице. — Скажи мне, почему ты предал этих людей?

— Ты не поймешь, — с уверенностью ответил он. — Это была зависть к умершему, а еще потому, что они презирали меня.

— Не вижу в этом никакого смысла, — сказала она. — Но я полагаю, ты что-то за это получил?

— Страх.

— И все? Я бы определенно получила что-нибудь получше. А то, что Генри посадит тебя завтра в свидетельскую ложу? Я приду посмотреть. Не надо там быть таким скрытным, как со мной. — Она пристально посмотрела на него. — Ты ведь пойдешь туда, не так ли? — спросила она.

— Конечно, — рассеянно ответил он.

Все еще со стаканом в руке она отошла от огня и приблизилась вплотную к Эндрю, так что он кожей ощутил прикосновение ее бедра и его очертания под бархатом платья. Его рассудок уступил неожиданному приступу желания. Он схватил ее и стал целовать в губы, шею, грудь, и так как она уступала ему, с пассивностью женщин, которых он встречал в дешевых барах, его желание росло, его руки блуждали по ее телу, пока он наконец не отшатнулся в сторону, тяжело дыша и чуть не плача.

— Ты забавный мальчик, — вот все, что она сказала.

Он проклинал себя за свинство, когда думал об Элизабет. Но с этим было покончено, и почему бы ему не развлечься там, где можно. «Тот, другой, воздух слишком разрежен для меня, — подумал он, — мне оставаться в моем свинарнике».

— Я хочу тебя, — вслух сказал он.

— И ты думаешь, я упаду в твою кровать по первому твоему зову? — спросила она. — Ты был бы для меня забавным выбором. Контрабандист, без гроша в кармане, да еще и предавший своих товарищей. И совсем мальчик. — Она улыбнулась. — Единственное достоинство, — пробормотала она, оценивающе глядя на него, — ты возмутительно дерзок. Я почти готова согласиться. Это, должно быть, опять начинается проклятая весенняя лихорадка.

Она подошла к нему вплотную и неожиданно прижала свои губы к его рту. Они сладко пахли портвейном.

— Как он надоел мне со своей работой, — сказала она, — когда сказаны все слова, для молодых есть только одно занятие.

Губы и рот Эндрю пересохли от возбуждения.

— Можно мне подняться с тобой наверх? — спросил он.

Она надула губки.

— Нет, не сегодня. Мне хочется спать. Я не расположена.

Желание и осторожность не могли одновременно уживаться в мозгу Эндрю.

— Ты меня больше не увидишь, — сказал он.

Она засмеялась:

— Ой, напугал. Весной не выбирают. Здорово было бы подцепить мистера Фарна. Как ты думаешь, эти здравомыслящие прихожане ведут себя как и все остальные? Сомневаюсь, что суд завтра кончится.

— Завтра я ухожу, — сказал он.

Она взглянула на него с внезапным подозрением.

— Ты хочешь сказать, что убежишь? — спросила она.

— А почему я должен оставаться? Я и так слишком рискую.

— А Генри?

— А мне-то что?

Она некоторое время задумчиво смотрела на него и наконец сказала:

— Он всю душу вложил в это дело.

— Так вот где его душа?

— Я, может, его за это и ненавижу! — воскликнула она. — Но все равно, это здорово. Я скоро брошу его. Я хочу развлечений. Я слишком быстро состарюсь с ним или он все узнает. Но я бы хотела, чтобы он выиграл это дело. Он так много работал для этого.

— Ну и пусть выигрывает без меня.

— Слушай. — Она стояла перед ним, вызывающе подняв маленький подбородок. — Ты получишь меня завтра ночью, если заплатишь. И плата, которую я от тебя хочу, — твои свидетельские показания для Генри. Можешь потом хвастать, что я обошлась тебе дешевле, чем остальные.

— Слишком высока цена, — возразил он.

— Откуда ты знаешь? — сказала она. — Дай руку. Теперь потрогай здесь, и здесь, и здесь. Теперь дай мне свой рот. Чувствуешь, как я близко? Правильно. Держи меня так. Ты будешь еще ближе, если захочешь. Ты знаешь, что я молода, так же молода, как и ты. Тебе не кажется, что ради этого стоит немного рискнуть?

— Сегодня, сегодня, — умолял он.

— Нет, не сегодня. Завтра или никогда. И опасность-то пустяковая. Это Англия, цивилизованная страна. Я больше рискую. А вдруг Генри застанет нас сейчас или завтра ночью? Что он подумает? Он будет работать допоздна. Можешь прийти ко мне. У меня прекрасная мягкая кровать. Ты так молод. Я уверена, что смогу все же кое-что тебе показать. Тебе понравится. Да и мне тоже.

— Сегодня. Я не могу ждать.

Она высвободилась и, отойдя от него на некоторое расстояние, посмотрела на него невозмутимым насмешливым взглядом.

— Никогда! Пока ты не сделаешь того, что я хочу, — сказала она, — подумай об этом «никогда». Будет ли у тебя когда-нибудь еще такой шанс? Я не знаю, почему предлагаю это тебе. Должно быть, из жалости к Генри, да еще из-за этой весенней лихорадки. Ты самый подходящий из всех, кого я видела в этой гостинице.

Он внимательно смотрел на нее. Никогда он не желал никакой женщины так сильно — даже Элизабет. В Элизабет была какая-то тайна, какая-то святость, которая окутывала, опутывала его желание любовью. Здесь не было ни любви, ни благоговения. Животное в нем могло грубо и сладострастно оценивать ее красоту, как оно оценивало прелести обычных потаскух, но с дополнительным привкусом ответного желания. «Это правда, — подумал он, — какая может быть опасность? Это — цивилизованная страна. Я уеду в Лондон, и мне не будет одиноко без Элизабет, так как у меня будет много других таких же приключений».

— Ты согласен? — спросила она.

— Да, — ответил он. — А ты? Завтра ночью?

— Если суд не засидится слишком поздно. Ничто не заставит меня ночью не спать из-за тебя. — Она зевнула. Какая я противная. Генри был бы в ярости, — пробормотала она с улыбкой, слегка забавляясь. — Но мне все смертельно надоело. Ошибка жить с мужчиной три года. Он смотрит на меня почти как на свою жену, не изменяет мне, воздерживается, я этого не выношу. Спокойной ночи!

Она протянула руку, но он ее проигнорировал. «Я купил ее, — подумал он, — почему я должен быть вежливым? Я касался и лучшей руки».

— Спокойной ночи, — сказал он.

Она пожала плечами, сделала гримасу и вышла. Тени охватили ее, утопили ее платье и тело в темноте, так что какое-то мгновение было видно только ее белое лицо и казалось, оно плывет само по себе в темноте. Затем оно тоже исчезло, и он услышал, как заскрипели ступеньки, когда она взбегала по лестнице. «Завтра в бой». Из дурных побуждений он делал то, что отказывался делать из добрых. Он не послушал своего сердца, к голосу которого присоединялся и внутренний критик, но капитулировал перед первым голодным воплем, который издало его грязное, похотливое тело. Его тело боялось смерти и сжималось от опасности. «Если бы ты победил страх, — шептал укоризненно критик, — когда говорила Элизабет, я бы поддержал тебя. Теперь твое тело сделало выбор, и твое тело останется одно».