Немного за полночь пошел дождь, скучный, мерно сеющий дождь, который никогда не кончается. Взошло солнце, но его не было видно. Медленно обозначились серые кучевые облака, и это было единственным признаком дня. На Хай-стрит в Льюисе было совершенно тихо, только доносилось мерное кап, кап воды с труб, крыш и вывесок. Вода текла с волос, мантии и меча толстой каменной богини Правосудия на здании выездного суда, как будто она только что восстала из свинцовых вод курорта подобно Венере, восставшей из Средиземного моря. Равнодушная к холоду и сырости, она безо всякого выражения смотрела в окна «Белого оленя». Штору подняли, и молодой человек на миг выглянул на улицу. В другом окне виднелся огонек угасающей свечи, который двигался вверх по мере того, как пожилой мужчина с резкими чертами лица поднимался по лестнице к себе в спальню. Свет от двух уличных фонарей больше не казался ярко-золотой брешью в темноте и в конце концов превратился в бледно-желтое пятно на серой странице. Вскоре какой-то старик прошаркал по тротуару и выключил их. По приказу муниципалитета Льюиса день официально начался.

Однако прошло еще несколько часов, пока не началось движение людей по улице.

Тощая серая кошка изящно выступала вдоль водосточного желоба с каким-то удрученным достоинством. Пес выбежал из подворотни, хвост кверху, назло дождю. Кошка в три прыжка вскочила на крыльцо и замерла, выгнув спину, подняв шерсть дыбом и вызывающе шипя, а пес, припав к земле, залился коротким резким лаем, больше для развлечения, чем действительно по злобе. Штора «Белого оленя» снова поднялась, и тот же молодой человек выглянул на улицу и стал с интересом наблюдать за их игрой. Он был полностью одет, взгляд его был напряженным, как после бессонной ночи. Кошка, неожиданно осознав, что на нее смотрят два мужчины, вспрыгнула на перила и исчезла. Пес и человек разочарованным скучающим взглядом смотрели на ступеньки, на которых она только что стояла.

Около часа спустя появилась группа людей с метлами и взялась за невыполнимую задачу подмести улицу к приходу судьи. Сэр Эдвард Паркин был человеком крайне брезгливым, и на прошлой сессии мэр узнал, к каким неприятным результатам может привести его недовольство. Пока люди скребли и чистили, а падающий дождь сводил на нет все их усилия, часы на церкви Святой Анны пробили семь, и Хай-стрит мгновенно пробудилась к жизни. Телега молочника прогромыхала по мостовой, застучали жалюзи, на улице запахло готовкой, горничные начали выходить из дому и выливать на ступеньки воду из ведер. Ближе к полудню маленькие кучки людей стали собираться на тротуарах и, повернувшись спиной к выездному суду, смотреть на улицу. Они ждали судью.

В своих апартаментах сэр Эдвард Паркин неторопливо намазывал маслом тост. Это был пухлый мужчина маленького роста с очень белым лицом и очень белыми руками. В Лондоне ходили слухи, что он пудрит их, как женщина. Его голос, когда он через стол обращался к судебному исполнителю, был высок и ненатурален. Он рвался в поднебесье, выделывая курбеты, как горячая кобыла. Сэр Эдвард сварливо посетовал на принесенный завтрак.

В «Белом олене» сэр Генри Мерриман завтракал сухим тостом и кофе, разложив перед собой бумаги. Люси еще не вставала, а мистер Фарн, сидевший на другом конце стола, был молчалив и задумчив.

Сэр Генри поднял глаза:

— Он еще в гостинице?

Мистер Фарн кивнул.

— Хотел бы я знать, выдержит ли он?

Мистер Фарн пожал плечами.

За окном копьеносцы промаршировали по улице к дому судьи, их яркая униформа тускло сияла сквозь сырую пелену дождя. Вскоре за ними проследовали трубачи из местной милиции. Они выстроились у дверей дома, и сэр Эдвард встал, стряхивая крошки с колен. Он выверил свой завтрак до минуты. Он послал своего судебного исполнителя за нюхательным табаком. Обязательно «Бентли».

В тюрьме на шестерых надевали наручники. Пятеро были большими бородатыми парнями, которые выражались крепко, но с большим юмором. Их адвокат навестил их накануне и был в высшей степени уверен в присяжных. Им нужна была только лазейка для оправдания, и он изобрел эту лазейку. Шестой парень не понял, о чем говорит адвокат. Он смутно сознавал, что был убит человек и его судят за убийство. Он был бледен, и его сотрясали неожиданные приступы ужасных слез. Это был полоумный мальчик Тимс.

Незадолго до того горничная постучалась к Эндрю и предложила ему завтрак. Он отказался. У него не было аппетита. Он чувствовал, что это ему предстоит сесть на скамью подсудимых и быть судимым за свою жизнь. У него так пересохло во рту, что он не понимал, как он сможет отвечать на вопросы адвоката. «Я все делаю правильно, — говорил он себе вновь и вновь. — Это именно то, чего от меня хотела Элизабет». Но ответ был слишком очевиден. «Это не ради нее». Если бы только это было не так. Он вспомнил, как днем раньше увидел ее коттедж с холма и принял дым за кружащих, вертящихся птиц. Его душа парила вместе с ними, а теперь он чувствовал, что должен окончательно втоптать ее в грязь. Он боялся вызвать образ Элизабет после того, как тот так легко и безоговорочно был побежден куртизанкой. Если бы не это, не сделка, на которую он пошел, он чувствовал, что смог бы предстать перед судом если не с мужеством, то, по крайней мере, с неким его отголоском.

Откуда-то издалека донеслись прерывистые звуки труб. Это означало, как он знал, что судья садился в экипаж.

Теперь в любой момент за ним могли прийти. Он испытывал даже не страх, а отвращение и сожаление, которые переполняли его до потери всякой способности трезво мыслить. Отвращение к тому, что делал и говорил прошлой ночью, отвращение к молодой похотливой женщине, которая встала между ним и странной чистой мечтой, сожаление, что шел навстречу смерти из-за такой низости. Он услышал, как кто-то идет по лестнице. Неужели уже слишком поздно? Он бросился на колени у кровати и с бессвязной страстью стал молиться впервые за много лет.

«О Боже, если ты есть, — молил он, — дай мне мужества. Прости мне прошлую ночь. Я постараюсь забыть ее. Я постараюсь больше не видеться с этой женщиной. Я не приму ее вознаграждения. Верни, верни мне прежние помыслы…»

В дверях показалось лицо мистера Фарна.

— Вам пора идти, — сказал он. Он выглядел удивленным, даже смущенным, и поэтому немного сердитым.

На тротуарах толпились люди, длинная очередь выстроилась перед боковой дверью, которая вела на галерею для зрителей. Эндрю поднял воротник пальто, чтобы его не узнали. Многие в Льюисе знали его в лицо: владельцы гостиниц, которым контрабандисты продавали свои товары, владельцы домов с удобными для хранения бочек подвалами.

В суде все двигалось и гудело, от этого Эндрю смутился, и у него закружилась голова. Его мозг устал от прошлой бессонной ночи, и он, как в тумане, различал сэра Генри Мерримана, восседавшего за прокурорским столом. Мистер Фарн присоединился к нему, там был еще третий, которого Эндрю не знал, а кроме того, два адвоката заключенных. Со своего места он не мог видеть сидящих на скамье подсудимых и был этому рад. Только бы не слишком скоро пришло время для свидетельских показаний.

За стенами суда послышался шум и треск, это копьеносцы опустили на землю свое оружие, и затем под звуки труб и крики пристава вошел судья Паркин и занял свое место. Суд, как в детской музыкальной игре, по хлопку: хлоп встал, хлоп сел.

Судья Паркин взял понюшку «Бентли», и снова поднялся гул голосов, как будто суд был стеклянным стаканом, полным сердитых и раздраженных мух. Поверенные уже начали зевать.

Судейский клерк встал перед судом и с невыразимой скукой в голосе сообщил шестерым подсудимым, что те достойные люди, которых, как они услышат, вызовут в зал, и те несколько, которые здесь уже присутствуют, будут посредниками между ними и королем по делу, которое касается их жизни или смерти, и, если они собираются отвести их или кого-нибудь из них, они должны делать отвод громко, когда те подойдут к Библии для присяги, но до того, как они будут приведены к присяге.

Затем он снова сел, закрыл глаза и, очевидно, заснул. Судья Паркин потер руки и посмотрел на галерею для зрителей, где сидело много молоденьких женщин.

Затем по списку вызвали присяжных. Со стороны обвинения был сделан отвод владельцу гостиницы в Саутховере, после чего суд снова замер, пока приводили к присяге остальных присяжных. Затем судейский клерк, пробудившись ото сна, ознакомил присяжных с обвинительным актом против заключенных и с заключением коронера. Судья Паркин, которому пришлось на минуту отвлечься от разглядывания своих рук, слегка вздохнул и приказал свидетелям покинуть зал суда.

Полицейский пристав потянул Эндрюзарукав и провел его в маленькую комнату, на дверях которой висела большая табличка, где круглым пошлым почерком было написано: «Только для свидетелей-мужчин». Посреди комнаты стоял большой блестящий стол красного дерева, заваленный теперь шляпами, пальто и тростями. Вдоль четырех стен протянулись узкие деревянные лавки, плотно забитые людьми, которые смотрели на него с враждебным любопытством. Они не попытались потесниться, чтобы освободить ему место. Эндрю прошел в конец комнаты и прислонился к окну, наблюдая за присутствующими уголком глаза. Примерно половину комнаты занимали люди в синей форме таможенной службы. Они громко обсуждали между собой его появление, пока он не покраснел как рак.

— Кто этот мальчик? — спросил один.

— Не мог даже прилично одеться, чтобы появиться перед его светлостью. Смотрите, какой он грязный, говорю вам, это нищий.

Пожилой мужчина с благосклонным выражением лица обратился к нему:

— Как вас зовут, молодой человек?

Эндрю доверчиво откликнулся на доброту в голосе. Он чувствовал себя одиноким, стоял поодаль, а все на него глазели и говорили о нем. Он очень хотел найти союзника, поэтому ответил быстро и искренне:

— Эндрю.

Пожилой благообразный мужчина резко повернулся к своим коллегам.

— Эндрю, — сказал он. — Это один из тех, кого мы искали все последние дни. — Он поднялся и встал перед Эндрю, уперев руки в бока. — Ты должен быть на скамье подсудимых, — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Как ты смеешь осквернять нашу компанию? Тебе есть из-за чего краснеть, ты здесь среди честных людей.

— Не могли бы вы оставить меня в покое? — сказал Эндрю. — Я устал. Я совсем не спал.

— Так тебе и надо, — сказал человек. — Что ты здесь делаешь? Донес на своих товарищей, так? — Он повернулся к собеседникам и протестующе поднял руки. — Я бы не возражал, если бы он был честным контрабандистом, — сказал он. — Но трусливый вор, проклятый доносчик — это уж слишком… И мы позволим ему оставаться в этой комнате среди честных людей?

— Эй, парень, — позвал мужчина с противоположной скамьи, — это правда? Ты че, паскуда, и впрямь донес?

— Конечно, донес, — продолжал пожилой таможенник, снова поворачиваясь лицом к Эндрю. Он переминался с ноги на ногу. — Ты можешь честно ответить на вопрос, ты, крыса?

Эндрю стиснул кулаки и полузакрыл глаза:

— Выслушивать оскорбления легавого ниже моего достоинства.

— Так ниже? — переспросил благообразный человек и дал Эндрю пощечину.

Эндрю поднял кулак, а затем снова уронил, его.

«О Боже, — про себя молил он, — пусть это будет моим искуплением за прошлую ночь. Теперь твой черед: дай мне мужество». Вслух он произнес:

— Ты старик, хоть и легавый. Я не буду с тобой драться. — И повернулся спиной к комнате, так, чтобы никто не видел, что его глаза полны слез. «Худшее еще впереди, — подумал он. — Как мне выдержать все до конца?»

— Да оставь ты его, Билл, — сказал кто-то, — он ведь еще ребенок.

— От него воняет, — грубо сказал Билл. — Почему мы должны проводить время в одной комнате с доносчиком? Или он отсюда убирается, или я.

— Ты-то уж точно, — отозвался полицейский, просунув голову в дверь. — Твоя очередь. Давай поторапливайся!

Они выходили один за другим, исчезая из поля зрения Эндрю, как песчинки в песочных часах. Он нервно ждал когда позовут его. Но все еще оставался свободным, свободным, чтобы смотреть в окно на исхлестанный дождем двор, сознавая, что не поставил еще окончательно печать на своем предательстве. Наконец момент настал.

— Эндрю, Эндрю, — услышал он свое имя, едва доносившееся из-за дверей суда, затем его имя подхватили громче и несли по коридорам, пока оно не обрушилось на Эндрю там, у окна, где он стоял замерзший, больной и перепуганный.

Судейский клерк сел и, очевидно, мгновенно впал в спячку. Сэр Генри Мерриман встал:

— Ваша светлость, господа присяжные, соблаговолите…

Его голос не выдавал прошлой бессонницы, многочасовой напряженной работы. Чистый, холодный, полный огня, он дразнил воображение праздных зрителей. Приглушенный гул на галерее смолк. Выражения, в которых он обратился к присяжным, дошли с незапамятных времен, но были по-новому освещены огнем искренности, горевшим в этом человеке.

— Вы должны вынести приговор на основании свидетельских показаний, и только их. Вы должны забыть все, что вы когда-либо, возможно, слышали или читали по этому поводу, так как это могло быть ошибочным или, во всяком случае, не подтвержденным никакими доказательствами. Вы должны подойти к рассмотрению этого дела с чистотой и бесстрастностью суждений, чтобы выслушать свидетельские показания и вынести на основании этих показаний справедливый приговор. Справедливый приговор!

Вглядываясь в лица двенадцати мужчин, расположившихся напротив, он напрасно искал хоть один ответный проблеск искренности. На него смотрели тупые, неумные, враждебные ему лица. «Ты хочешь обманным путем заставить нас повесить наших товарищей», — казалось, говорили они.

— Джентльмены, преступление, в котором обвиняются заключенные, чудовищно — смерть человека. — Он бросал слова в стену предубежденности. Для них, он очень хорошо знал, это была не смерть человека, а только смерть легавого. Было бесполезно пытаться убедить их в том, что потерянная жизнь имела какую-то ценность. Он мог добиться обвинительного приговора, только не оставив им ни одной лазейки для оправдания. — Убитый Эдвард Рекселл служил в департаменте налогов и сборов графства Восточный Сассекс и находился в Шорхэме. Его начальник мистер Томас Хиллард, действуя на основании определенной информации, отправился с Рекселлом и еще десятью подчиненными ночью 10 февраля к месту на побережье тремя милями восточнее Шорхэма. Затем таможенники укрылись за песчаными дюнами, которые в этом месте обрамляют берег. Это было в 0.15. В час с небольшим со стороны моря появился красный свет, очевидно с мачты маленького люгера. Затем мистер Хиллард выставил фонарь, находившийся на одной из вьючных лошадей. Семью минутами позже корабельный бот причалил к берегу. В нем было десять человек, шесть из которых, как вы можете убедиться, находятся в данный момент на скамье подсудимых. Они начали было выгружать бочонки, но тишина на берегу и отсутствие их товарищей, очевидно, пробудили их подозрения, и они стали спешно грузиться обратно. Затем показался мистер Хиллард и приказал им сдаться, после чего контрабандисты бросились врассыпную. Мистер Хиллард, однако, так расставил своих людей, что они смогли снова согнать контрабандистов вместе и, несомненно, взяли бы всю группу целиком, если бы контрабандисты не открыли огонь. Во время минутного замешательства, которое последовало за этим, троим контрабандистам удалось ускользнуть в лодке. Шесть, однако, были задержаны, и только тогда было обнаружено, что Эдвард Рекселл убит. От начала и до конца схватки со стороны таможенников не было произведено ни одного выстрела, но если у вас все-таки появятся какие-либо сомнения по этому поводу, я берусь привести доказательства того, что пуля, найденная в теле Рекселла, была того типа, который используется контрабандистами, а не того, которым пользуются офицеры Его Величества. Обвинению нет необходимости доказывать, кто из сидящих на скамье подсудимых произвел роковой выстрел. Нет даже необходимости доказывать, что это был один из них, а не один из ускользнувших членов банды. Стрелял кто-то из контрабандистов, сидит ли он в этот момент на скамье подсудимых или спасает свою шкуру за сотни миль отсюда, а каждый член банды, оказавший сопротивление офицерам Его Величества, так же виновен в убийстве, как если бы видели, что он сам нажимает на курок и убивает Рекселла. Убийства, джентльмены, редко совершаются при обстоятельствах, позволяющих предоставить слово живому свидетелю преступления. Следовательно, в данном случае вам будет необычайно просто принять решение. Я подробно изложил вам главные факты, и теперь мой долг подтвердить их компетентными свидетельскими показаниями. Я воздержался от заявлений, которые, как я полагаю, будут вытекать из этих показаний. Если в ваших умах возникнут какие-либо сомнения, искренние сомнения, совершенно независимые от личных взаимоотношений с заключенными, которые у вас, возможно, были, вы в этом случае поверите заключенным, поступая, как и должно, по совести. Но если дело окажется ясным и удовлетворительным, то вы точно так же обязаны, согласно присяге, которую вы принесли перед Богом, вынести приговор, которого требует справедливость и общественное благо.

Был вызван мистер Хиллард, его показания, казалось, не оставили ни лазейки для оправдания. Сэр Генри Мерриман, поглядывая между вопросами на присяжных, видел, что они беспокойно и тревожно шевелились. Мистер Брэддок, который вел защиту, встал для перекрестного допроса. Это был большой мужчина с апоплексическим лицом, на котором, по всей видимости, сказалось чрезмерное употребление контрабандных напитков. У него были черные, едва тронутые сединой волосы, но его брови прочерчивали на лице длинную мертвенно-бледную полосу, похожую на шрам. Он хмуро оглядел мистера Хилларда, отклонился далеко назад, как перед прыжком, свирепыми круговыми движениями туго намотал край мантии на руку и выпалил:

— Ваше начальство считает вас толковым офицером, мистер Хиллард?

Мистер Хиллард побагровел и умоляюще посмотрел на судью.

— Этот вопрос относится к делу? — спросил судья.

— Да, мой лорд, — быстро ответил мистер Брэддок.

Сэр Эдвард Паркин был явно недоволен:

— У свидетеля нельзя спрашивать, что думает его начальство, мистер Брэддок.

Мистер Брэддок пристально посмотрел на судью, сглотнул и вновь повернулся к свидетелю.

— Вы служите на таможне в Шорхэме уже более четырех лет?

— Да.

— Вы получали когда-нибудь жалобы из центра, что не выполняете как следует свой долг по предотвращению контрабанды?

— Мистер Брэддок, — вновь прервал судья, не сводя глаз с молодых женщин на галерее, — этот вопрос к делу не относится.

— Мой лорд, — вспыхнул мистер Брэддок, — я прекрасно знаю, что относится к делу, а что нет. Если вы хотите помешать защите…

— Подобным образом к суду не обращаются. Вы должны научиться сдерживать свой темперамент, мистер Брэддок. Я готов предоставить защите любые полномочия. Итак, мистер Хиллард?

— Я получал жалобы, мой лорд.

— Он получал жалобы, мистер Брэддок. Вот ответ. Будете продолжать?

— Вы получали жалобу в прошлом месяце?

— Да.

— Вы говорили в присутствии нескольких подчиненных, что если что-нибудь не предпринять сейчас же, то вас всех уволят со службы?

— Нет.

— Теперь, мистер Хиллард, подумайте хорошенько и вспомните, что вы находитесь под присягой.

— Я не помню, чтобы говорил такое.

— Да или нет, мистер Хиллард?

Сэр Эдвард Паркин нетерпеливо махнул белой рукой. Внимание зрительской галереи было слишком приковано к адвокату.

— Свидетель уже ответил вам, мистер Брэддок. Он не помнит.

Мистер Брэддок фыркнул и пожал плечами, многозначительно посмотрев на присяжных.

— Теперь, мистер Хиллард, слушайте внимательно. Я высказываю предположение, что, если вы не хотели лишиться места, вам было необходимо срочно сделать — назовем его так — «удачный ход».

— Я вас не понимаю.

— Я предполагаю, мистер Хиллард, что весь ваш рассказ и то, что расскажут ваши люди, — абсолютный вымысел.

— Вы лжете.

— Эти люди известны как контрабандисты. Я предполагаю, что вы арестовали их не на берегу, а дома?

— И снова лжете.

— Не смейтесь надо мной, мистер Хиллард. Это для вас серьезный вопрос. У присяжных есть только ваши слова и слова ваших людей против слов этих заключенных на скамье подсудимых.

— Защитник подсудимого не может обращаться к присяжным, — прервал сэр Эдвард Паркин. — Ограничьтесь перекрестным допросом свидетеля, мистер Брэддок.

— Можно я скажу, мой лорд? — спросил мистер Хиллард. — Есть не только наши слова. Есть труп.

— Я дойду до трупа в свое время, — ответил мистер Брэддок. — За последние три года это первые успешные аресты, которые вы провели?

— Да.

— Не кажется ли вам любопытным, что после трехлетнего бездействия вы вдруг смогли оказаться именно в той части побережья, где высаживались эти люди?

— У меня была информация.

— Информация — неопределенное слово. Вы имеете в виду ваше воображение? — Мистер Брэддок свирепо оскалился на присяжных, и они нервно захихикали в ответ.

— Нет. Я получил анонимное письмо.

— Вы пытались установить личность написавшего?

— Нет.

— Это письмо будет предъявлено в суде?

— Вы просите, чтобы его зачитали, мистер Брэддок? — спросил судья.

— Нет, мой лорд.

— Ну тогда вам должно быть так же хорошо известно, как и мне, что оно не может быть предъявлено. Это не доказательство.

— Итак, ваш источник информации — анонимное письмо?

— Да.

Мистер Брэддок рассмеялся. Звук был похож на лязганье железных ворот. Резким взмахом руки он, казалось, с недоверием отмел всю эту историю.

— У меня нет больше вопросов к свидетелю, мой лорд, — сказал он и сел.

— У вас есть еще вопросы, сэр Генри?

Сэр Генри Мерриман с легкой улыбкой покачал головой. Мистер Брэддок вел себя так, как он и предвидел.

Следующим свидетелем был пожилой таможенник, с которым у Эндрю была стычка. Он повторил то же, что рассказал его начальник. Мистер Брэддок встал для перекрестного допроса. Он заговорил вкрадчиво и дружелюбно, что, казалось, подходит ему гораздо меньше, чем его предыдущая грубая манера вести допрос.

— Вы боялись увольнения в прошлом году?

— Мы все боялись этого.

— Спасибо. Вы хорошо знали убитого Рекселла?

— Так, средне.

— Вам известно о какой-нибудь ссоре, которая была у него в прошлом году?

— Навалом.

На галерее рассмеялись, и служителю пришлось несколько раз призывать соблюдать тишину. Мистер Фарн быстро говорил что-то на ухо сэру Мерриману.

— Он был задирой?

— Средне.

— Вы знакомы лично с кем-нибудь из подсудимых?

— Со всеми.

— А Рекселл?

— А то.

— Спасибо, все.

Сэр Генри кивнул мистеру Фарну, и мистер Фарн встал.

— Вам известно о какой-нибудь ссоре между Рекселлом и кем-нибудь из заключенных?

— Не, мы кой-как ладим со всеми.

Мистер Фарн сел.

Один за другим были вызваны все таможенники, чтобы подтвердить справедливость слов мистера Хилларда.

Мистер Брэддок позволил им одному за другим входить и без задержки выходить из свидетельской ложи, пока очередь не дошла до последнего свидетеля. Тогда он снова поднялся, победно улыбаясь сэру Генри Мерриману. Сэр Генри улыбнулся в ответ, так как держал при себе козырную карту, о которой мистер Брэддок не знал.

— Знаете ли вы, — спросил мистер Брэддок, — о какой-либо ссоре между Рекселлом и одним из заключенных?

— Да, вот с этим запуганным в первом ряду. — И свидетель, высохший и похожий на крысу, поднял палец и указал на мальчика Тимса.

— Вы можете рассказать нам об этом?

— Ну, он встретил мальчика на улице и давай его дразнить, а мальчик подошел и залепил ему пощечину.

— А что сделал Рекселл?

— Ничего. Это же сумасшедший.

— Спасибо.

Мистер Брэддок сел. Сэр Генри повернулся к мистеру Фарну и тихо проговорил:

— Свиньи. Они собираются бросить подозрения на полоумного. Будем задавать вопросы?

— Не стоит, — сказал мистер Фарн. — Наш следующий свидетель вдребезги разобьет все их вранье.

— Эндрю.

Имя, его собственное имя обрушилось на него там, где он стоял, у окна. Он повернулся и встретил офицера, который позвал его, как встретил бы врага, сжав кулаки.

— Пошел, стукач, — донеслось до него со скамьи.

Он хотел остаться и объяснить, сказать им, что он будет в большей опасности, чем те, кто на скамье подсудимых. «Предавая их открыто, я становлюсь выше их». Но, наклонив голову так, чтобы не видеть их презрительных лиц, он пересек комнату и прошел по длинному коридору в суд. По дороге он дотронулся до щеки, которая болела в том месте, куда пришелся удар. Он позволил втолкнуть себя в свидетельскую ложу и, все еще не поднимая глаз, пробормотал знакомые слова: «…правду, ничего, кроме правды…» Он боялся гнева и изумления на лицах заключенных. Он слишком хорошо знал, как будет выглядеть каждый из них, как Друс потрогает нижнюю губу, как Хейк подергает себя за бороду. Он знал, как будто слышал, слова, которые они прошепчут друг другу. «Или я не жил с ними, не ел с ними, не спал с ними в течение трех лет», — думал он. Он боялся взглянуть на галерею. Там окажутся молодые желанные женщины, которые будут с презрением смотреть на него. «Доносчик, предатель, Иуда». Нет даже воровской чести… И к тому же он боялся, чертовски боялся. А что, если он поднимет глаза и увидит Карлиона, чье обезьянье лицо он видел идеально преображенным, чье лицо за три года нищеты он стал чуть ли не боготворить, а теперь возненавидел. Это вполне могло случиться. Это было своего рода донкихотство, романтика, глупость — то, что Карлион любил рискнуть, добровольно сунуть свою шею в петлю для спасения товарищей.

— Вы Эндрю Фрэнсис?

Это было сказано сэром Генри Мерриманом, но вопрос хлестнул свидетеля как обвинение, как еще одна пощечина. Кровь прилила к щеке. Элизабет говорила: «Иди в Льюис, иди в суд, дай свои показания, и ты докажешь, что у тебя больше мужества, чем у них».

«Ты здесь, чтобы ублажить свое тело», — прошептал внутренний критик, но, взмахнув рукой так, чтобы все видели, Эндрю отверг и этот мотив, и это вознаграждение.

— Нет, — прошептал он, шевеля губами, — ради Элизабет.

Звук ее имени придал ему мужества, как будто вдали протрубил бледный храбрый дух. Эндрю поднял глаза.

— Да, — ответил он.

Воображение укрепило его. И когда он увидел знакомые жесты, они не подействовали на него.

Но он был не готов к непредвиденному. Узнав его, Тимс наклонился вперед и с облегчением улыбнулся. Его улыбка совершенно ясно говорила: «Теперь все в порядке. Это — друг».

Эндрю поспешно отвел глаза и посмотрел на галерею.

— Где вы были в ночь на 10 февраля?

— На борту «Счастливого случая».

— Что вы там делали?

Слава Богу, Карлиона не было.

— Я занимался контрабандой. Мы должны были доставить груз той ночью.

Мистер Фарн победно улыбнулся через стол мистеру Брэддоку, мистер Брэддок в ответ нахмурился. Его багровое лицо приобрело неприятный синий оттенок. Он поднялся и торопливо заговорил с одним из подсудимых.

— Сколько лет вы занимались этим делом?

— Три года.

— Видите ли вы кого-нибудь из ваших товарищей в суде?

Все еще не глядя на галерею, боясь увидеть знакомое лицо, Эндрю кивнул:

— Да.

— Вы можете указать их присяжным?

Из смутного калейдоскопа незнакомых лиц, старых и молодых, толстых и худых, свежих и поблекших, выплыло прямо на него мужское лицо — тонкое, мертвенно-бледное, хитрое, со срезанным подбородком и косящими глазами. Глаза избегали его взгляда, но как-то испуганно и зачарованно возвращались.

— Вы можете указать их присяжным? — с нетерпением повторил сэр Генри Мерриман.

Лицо понимало, что его увидели и узнали. Язык облизнул губы. Глаза больше не избегали Эндрю, а впились в его лицо со страхом и мольбой. Эндрю знал, что ему надо только поднять палец и указать на галерею, и еще один враг будет обезврежен. Останутся только Карлион и этот неуклюжий великан Джо. Лицо тоже это знало. Эндрю начал поднимать руку. Это был самый безопасный путь. Если он отпустит кокни Гарри, Карлион будет знать совершенно точно, кто их предал.

— Здесь, — сказал он и указал на скамью.

«Дурак, дурак, сентиментальный дурак», — корил он себя в глубине души, а его душе, как это ни удивительно и сверхъестественно, было все равно. Она была светла и пьяна победой над его трусливым телом. Она с гордостью несла, как знамя, имя девушки. Это будет стоить тебе жизни, сказал он себе, но труба вдалеке и это знамя в душе придавали ему мужества. «Я выиграю, — сказал он, — и она похвалит меня. Это первая в моей жизни безрассудная глупость». Он больше не смотрел на галерею и поэтому не видел тучной старухи с легкомысленными прядями желтых волос, которая прокладывала себе дорогу к двери, и, когда двумя минутами позже мистер Брэддок с клочком белой бумаги в руке вышел из зала суда, он отвечал на вопрос сэра Генри Мерримана:

— А что вы там делали?

— Помогал грузить в лодку бочонки бренди. Затем я вошел с ними в лодку и греб к берегу. Они начали выгружать груз, и, пока они это делали, я улизнул. Луны не было. Было темно, и они не видели, что я ушел. Я удрал в дюны и спрятался.

— Почему вы улизнули?

— Я не хотел быть там, когда появятся таможенники.

— Каким образом вы узнали, что таможенники появятся?

— Двумя днями раньше я послал анонимное письмо начальнику таможни в Шорхэме, указав время, когда мы намеревались привезти груз, и точное место высадки.

— Вы ушли и спрятались среди дюн. Что случилось потом?

— Неожиданно раздались крики и шум убегающих людей. Затем выстрелы. Я дождался, пока все стихло, и потом уполз.

— Теперь будьте внимательны в своих ответах. Можете ли вы сказать присяжным, кто был с вами перед высадкой?

— Да. — Он без колебания назвал людей на скамье подсудимых.

— Был ли еще кто-нибудь?

— Да, Карлион, руководитель, потом человек, которого мы звали кокни Гарри, и Джо Соллер.

— Вы знаете, где эти люди сейчас?

Вновь его глаза встретились с глазами на галерее. Вновь глаза его врага были полны страхом и мольбой. Эндрю улыбнулся. Он был теперь уверен в себе.

— Нет, — сказал он.

— Сколько выстрелов вы слышали, пока прятались?

— Я не знаю. Стреляли одновременно, и все смешалось.

— Но стрелял не один человек?

— Да. Несколько.

— Высказалось предположение, что у одного из ваших товарищей была личная ссора с Рекселлом. Вы знаете что-нибудь об этом?

— Нет.

— Спасибо. Достаточно.

Как только сэр Генри Мерриман сел, в суд вернулся мистер Брэддок.

Он улыбнулся довольно злобно сэру Генри и начал перекрестный допрос.

— Сколько лет вы связаны с командой «Счастливого случая»?

— Три года.

— Ваши отношения были дружескими?

— В своем роде.

— Что значит в своем роде?

Эндрю прищурился и ответил не адвокату, а подсудимым.

— Меня терпели, — сказал он, — относились с презрением. Никогда не спрашивали моего мнения.

— Почему вы тогда не ушли от них?

— Мистер Брэддок, это относится к делу? — с ноткой раздражения спросил сэр Эдвард Паркин.

— Мой лорд, с моей точки зрения, чрезвычайно. Если ваша светлость настаивает…

— Очень хорошо, тогда продолжайте.

— Почему вы от них не ушли? — свирепо повторил мистер Брэддок.

Эндрю отвел взгляд от знакомых лиц на скамье и посмотрел в красное холерическое лицо адвоката. Его забавляло, что человек с таким лицом должен задавать ему вопросы о таких туманных вещах, как мотивы. Факты, твердые и прочные, как щепки дерева, — вот единственное, что он в состоянии оценить.

— У меня не было денег, мне некуда было идти, — сказал он.

— Приходило ли вам на ум, что можно честно зарабатывать на жизнь?

— Нет.

— Были ли у вас какие-либо иные мотивы оставаться на «Счастливом случае» в течение трех лет?

— Да, дружба с Карлионом.

— Как вы там оказались?

— Из-за дружбы с Карлионом.

— С человеком, которого вы предали?

Эндрю покраснел и потрогал щеку кончиками пальцев:

— Да.

— Что вас побудило написать донос в таможню?

— Вы действительно хотите это знать? — спросил Эндрю. — Или это напрасная трата вашего времени и времени суда?

— Не надо речей, — проговорил сэр Эдвард Паркин высоким надменным голосом. — Отвечайте на заданный вопрос.

— Это случилось потому, что у меня был отец, которого я ненавидел и которого мне всегда приводили в пример. Это сводило меня с ума. А я — трус. Вы все это знаете.

Эндрю схватился за край перегородки и наклонился вперед, в его голосе послышался гнев, лицо покраснело от стыда.

— Я боялся боли и ненавидел море, шум и опасность, и, если бы я хоть что-то не сделал, это продолжалось бы всегда, и я хотел доказать этим людям, что со мной надо считаться, что я могу расстроить их планы.

— И повесить их.

— Я никогда не думал об этом. Клянусь. Как я мог предположить, что начнется стычка?

— А как же ваш друг, Карлион? Вы ничего не сделали, чтобы предупредить его?

— Надо было выбирать: он или я.

Бородатый мужчина, которого звали Хейк, во втором ряду заключенных вскочил на ноги и потряс кулаком в сторону Эндрю.

— Вот и теперь: он или ты! — закричал он. — Карлион тебя за это достанет.

Тюремщик толкнул его вниз.

В суде становилось невыносимо душно. Судья и дамы на галерее обмахивались надушенными платками. Лоб Эндрю был горячим и липким от пота. Он вытирал его ладонью. Ему казалось, что он уже несколько часов стоит незащищенным под пристальными взглядами в суде. Его губы пересохли, и ему очень хотелось пить.

«Дай мне силы пройти через это», — в душе молил он — не Бога, а образ, который носил в своем сердце и за которым пытался укрыться от глаз, смотревших на него.

— Где ваш отец? — спросил мистер Брэддок.

— В аду, я надеюсь, — ответил Эндрю, и с галереи донесся взрыв смеха, который был подобен прохладному весеннему ветру в тропическую ночь. В суде не разрешалось никаких освежающих прохладных ветров. Смех был пресечен криками служителей.

— Вы хотите сказать, что он умер?

— Да.

— И из-за ненависти к умершему вы предали своих товарищей, с которыми жили в течение трех лет?

— Да.

— Вы надеетесь, что присяжные поймут это?

— Нет. — Голос Эндрю дрогнул от усталости. Ему вдруг захотелось объяснить этому краснолицему адвокату, который так надоел ему вопросами, что он не спал всю ночь. — Я не надеюсь, что кто-нибудь поймет, — сказал он и мысленно добавил: «Кроме Элизабет… и Карлиона».

— Вы надеетесь, что присяжные поверят этому?

— Но это правда.

Красное лицо вновь приблизилось к нему с настойчивостью насекомого.

— А я предполагаю, что весь ваш рассказ неправда.

Эндрю покачал головой, но он не мог отделаться от этого голоса, который приближался к нему снова, и снова, и снова.

— Вы никогда не писали доноса?

— Писал.

— Вы говорите это, чтобы спасти себя от скамьи подсудимых?

— Нет.

— Вы никогда не высаживались с грузом в ночь на 10 февраля.

— Говорю вам, я высаживался.

— Вы были с женщиной, пользующейся дурной славой.

— Нет, это неправда.

В Эндрю росла слабость. Чтобы не упасть, он ухватился за борт свидетельской ложи. «Я мог бы сейчас уснуть», — сказал он себе.

— Можете ли вы поклясться перед присяжными, что не были в обществе падшей женщины?

— Нет, я отказался, — утомленно сказал он. Он не мог понять, каким образом этот красный пузырь с назойливым голосом был так хорошо осведомлен о его поступках.

— Что значит вы отказались?

— Я был в Сассекс-Пэд в Шорхэме, когда ко мне подошла одна девчонка, но у меня с ней ничего не было. Карлион зашел выпить, и я побоялся, что он меня увидит. Поэтому я сказал: «Нет». Я сказал: «Нет. Я не хочу спать с тобой. Не сегодня». И ускользнул. Я не знаю, видел меня Карлион или нет. Я боялся и пробежал несколько миль по холмам.

— Это, без сомнения, не та женщина. Нет необходимости рассказывать присяжным обо всех женщинах, с которыми вы общались.

Мистер Брэддок хмыкнул, и присяжные захихикали. Сэр Эдвард Паркин позволил себе слабую улыбку, не сводя глаз с молодых женщин на галерее.

Лица перед Эндрю: адвокаты за столом, судебный пристав, судейский клерк, который теперь крепко спал, бородатые заключенные на скамье подсудимых, зрители на галерее, двенадцать враждебных, похожих на коров присяжных — стремительно превращались в неясное пятно, одно большое составное лицо со множеством глаз и ртов. Только лицо мистера Брэддока, красное и сердитое, отчетливо выступало из этой массы, когда он наклонялся вперед, чтобы выпалить очередной из своих вопросов, которые казались Эндрю абсурдными и бессмысленными.

— Вы все еще утверждаете, что высадились вместе с заключенными в ночь на 10 февраля?

— Говорю вам — это правда. — Эндрю сжал кулаки, страстно желая вдавить это красное агрессивное лицо в серый туман, окружавший его. «Тогда бы я уснул», — подумал он и с тоской представил себя на прохладных белых простынях, под теплым и чистым одеялом, которыми не воспользовались прошлой ночью ни его беспокойный мозг, ни тело.

— Вспомните, это было два дня тому назад. Разве вы не были в обществе женщины, пользующейся дурной репутацией?

— Нет, я не понимаю, о чем вы. Я не был с такой женщиной уже несколько недель. Вот мой ответ, и давайте покончим с этим.

Глядя в лицо мистера Брэддока, которое качалось взад и вперед, Эндрю с удивлением увидел, что оно у него на глазах явно распадается на части. Оно смягчилось, распалось и изобразило тигриную любезность.

— Я не хочу утомлять вас. Это для вас, должно быть, очень утомительное испытание. — Мистер Брэддок сделал паузу, и, невзирая на усталость, Эндрю улыбнулся, вспомнив ткачиху Боттом:. «Я буду реветь нежно, как голубка».

— Я думаю, мы говорим о разных вещах. Я уверен, что вы не хотите мешать правосудию. Только расскажите присяжным, где вы останавливались две ночи тому назад?

— В коттедже у дороги на Хассекс.

— Конечно, не один? — Красное лицо сморщилось в усмешку, вульгарный рот с двумя большими, как могильные камни, зубами громко захихикал, казалось подавая пример присяжным и зрителям на галерее. Судебный пристав, сам ухмыляясь, небрежно призвал к тишине.

— Что вы имеете в виду? — Смех смутил Эндрю. Он был как в тумане, мысли его путались.

— Ответьте на вопрос, — вцепился в него мистер Брэддок. — Он достаточно прост. Вы были один?

— Нет. Зачем? Я был с…

— С кем?

Он замешкался. Он понял, что не знает ее имени.

— С женщиной?

Слово «женщина» казалось слишком обычным и грубым, чтобы описать то знамя, под которым он теперь сражался. Женщина? Он знал многих женщин, но Элизабет не была похожа ни на одну из них. Она была чем-то недосягаемым и бесконечно желанным.

— Нет, — сказал он, а затем, увидев, как большой рот мистера Брэддока открывается для нового вопроса, смутился. — По крайней мере… — сказал он и смущенно остановился. Ему безнадежно не хватало слов.

— Не шутите с нами. Это могла быть или женщина, или мужчина, или ребенок. Кто это был?

— Женщина. — И прежде, чем он смог добавить что-то к своему ответу, его захлестнула волна смеха, раздававшегося в каждом уголке зала суда. Он вынырнул из нее, будто полузахлебнувшись, красный, задыхающийся, не видящий ничего, кроме навязчивого лица, которое уже ринулось вперед с новым вопросом.

— Как ее зовут?

— Элизабет, — пробормотал он неразборчиво, но мистер Брэддок расслышал. Он передал его суду в виде шутки:

— Элизабет. А как фамилия этой юной особы?

— Я не знаю.

— Что сказал свидетель? — Сэр Эдвард Паркин постучал ручкой по листу бумаги перед собой.

— Он не знает ее фамилии, мой лорд, — с ухмылкой ответил мистер Брэддок.

Сэр Эдвард Паркин улыбнулся, и его улыбка, как разрешение, вновь вызвала смех в зале суда.

— Мой лорд, — продолжал мистер Брэддок, когда тишина была восстановлена, — неведение свидетеля не столь удивительно, как это может показаться. Мнения ее соседей по этому поводу сильно расходятся.

Эндрю наклонился вперед и ударил по краю загородки стиснутым кулаком.

— На что вы намекаете? — закричал он.

— Успокойтесь, — обернулся к нему сэр Эдвард Паркин, беря пальцами понюшку табака.

Он отвернулся и улыбнулся мистеру Брэддоку. Случай оказался более забавным, чем он ожидал.

— Мой лорд, я приведу свидетеля, чтобы доказать, что девушка — дочь, возможно незаконнорожденная, женщины по имени Гарнет. Женщина умерла, и никто не знает, был ли у нее когда-нибудь муж. У них был квартирант, которому достался хутор, когда женщина умерла. Общее мнение в этой местности таково, что девушка была не только дочерью этого человека, но и его любовницей.

— Где этот человек?

— Он умер, мой лорд.

— Вы предполагаете вызвать девушку как свидетеля?

— Нет, мой лорд, информация попала в мои руки только что, но в любом случае девушка не была бы свидетелем, которому присяжные могли бы доверять. История очень грязная.

— Боже мой, знаете ли вы, что такое красота? — закричал Эндрю.

— Если вы не можете помолчать, — оборвал его сэр Эдвард Паркин, — я заключу вас под стражу за неуважение к суду.

— Мой лорд, — взмолился Эндрю и запнулся, пытаясь стряхнуть туман усталости, который окутал его мозг и мешал говорить.

— Вы хотите что-то сказать?

Эндрю поднял руку ко лбу. Он должен найти слова в тумане, который накрыл его, слова, чтобы рассказать о золоте свечей, разлитом далеко в глубине мозга.

— Говорите, что вы хотите сказать, или молчите.

— Мой лорд, там нет грязи, — прошептал он очень тихо. Не было, казалось, никакой надежды найти слова, пока он не поспит.

— Мистер Брэддок, свидетель говорит, что там нет грязи. — Смех ударил Эндрю по голове, так что он физически ощутил боль, как от града.

Мистер Брэддок почувствовал, что смех мчит его к победе.

— Припомните, что было два утра тому назад. Мы опустим ночь, — добавил он со смешком. — Вы помните женщину, пришедшую в коттедж?

— Да.

— Это правда, что ваш друг без фамилии, Элизабет, сказала женщине, что вы ее брат?

— Да.

— Почему?

— Я не помню.

— Она говорила, что вы гостите у нее неделю?

— Я думаю, да. Я ничего не помню. Я устал.

— Это все, что я хотел спросить у вас.

«Неужели наконец можно сесть и уснуть?» — с сомнением подумал Эндрю. Его опасения оправдались. Встал сэр Генри Мерриман.

— Вы жили в коттедже в течение недели?

— Нет. Две ночи. И все.

— Подумайте как следует. Не можете ли вы вспомнить, почему она солгала? Чтобы помочь вам?

— Конечно. Она бы никогда не солгала для себя. Просто я боялся, что женщина проболтается в городе. Я боялся Карлиона.

— Почему вы его боялись?

— Он знал, что это я предал его. Он гнался за мной. Он пришел в коттедж, когда я был там. Но она спрятала меня. Она обманула Карлиона. Она была бесстрашной, как святая. Она пила из моей чашки. Как он может говорить, что тут какая-то грязь? Это все ложь, что они говорят о ней. Если бы я не так устал, я мог бы вам все рассказать.

— Почему она поступила так ради вас? Вы были ее любовником?

— Нет. Просто из милосердия. Я клянусь, что никогда не касался ее.

— Спасибо. Это все.

Эндрю стоял, не веря, что все кончилось, что он сделал то, о чем просила Элизабет, что все теперь позади и он может спать. Он почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Он споткнулся, спускаясь по ступенькам, все еще влекомый рукой, которая теперь мягко и настойчиво тянула его по направлению к двери.

Когда он проходил мимо скамьи подсудимых, его окликнули: «Эндрю». Он остановился и обернулся. Он не сразу мог сосредоточиться. Это был Тимс.

— Вытащи меня отсюда, Эндрю, — молил он.

С галереи раздалось враждебное бормотание, и Эндрю покраснел. Гнев, беспричинный и неуправляемый, против себя, против своего отца, против этого мальчика, который на миг пробудил его, подсказал ответ:

— Ты дурак. Я тебя туда засадил.

Потом он оказался за стенами зала суда.

— Я хочу спать, — сказал он. — Можно мне идти?

Оказалось, что он говорит с офицером.

— Не суйся на улицу, — ответил тот, — там толпа. Ты не слишком-то популярен. Лучше подожди, пока кончится дело. Тогда о тебе позаботятся.

— А можно где-нибудь… — Он оперся рукой о стену, чтобы не упасть.

— Есть комната для свидетелей.

— Я не могу туда идти. Они не дадут мне покоя. Нельзя ли где-нибудь еще?

Офицер немного смягчился.

— Здесь, — сказал он, — посиди лучше здесь. — Он указал на скамью у стены. — Это против правил, — неохотно добавил он, но Эндрю уже рухнул на нее и мгновенно заснул сном без сновидений, в котором лишь на миг смешались лица, бородатые и сердитые, хихикающие и красные, и одно бледное лицо, золотой туман и… больше ничего.

— Это доказывает вину подсудимых. — Голос сэра Генри Мерримана, просачиваясь через тяжелые двойные двери суда, доносился слишком тихо, чтобы потревожить сон Эндрю. Для него, довольного, неведающего, спящего без сновидений, могли пройти недели, а не часы. Голос был шепотом. И все. Он не проснулся, когда, задолго до того, суд удалился на ланч. Тогда шепот свидетелей перестал раздаваться в коридоре. Стало тихо, потом донеслось шарканье ног людей, встающих со своих мест, а затем, когда двери суда распахнулись, — громкие голоса, шумные разговоры, похожие на взрыв бомбы. Эндрю спал, спал, когда тяжелые шаги неохотно протопали обратно, отягощенные плотным ланчем, спал и когда двери закрылись и шепот свидетелей зазвучал вновь.

Офицер в коридоре приложил ухо к двери и слушал, жадный до любого развлечения, чтобы развеять скуку. Он бросил взгляд на Эндрю, в надежде поговорить, но Эндрю спал.

Заключенные защищались, насколько офицер мог понять из разрозненных заявлений, которые до него доходили. Речь каждого была написана для него адвокатом и читалась невыразительным запинающимся голосом. Через стеклянные двери офицер мог видеть заключенных. Разбирательство вступало в свою финальную стадию, так же как и день. В помещении суда было уныло и серо, но недостаточно темно, чтобы зажечь свет, заключенные, несмотря на веру в присяжных, испытывали уныние и были немного напуганы. Каждый, читая по своей бумаге перед собой, ощущал сковывающее присутствие мертвеца, который явился, чтобы опровергнуть их аргументы. Человек был убит. Сотни алиби не могут превратить этот факт в ложь. Как будто по общему согласию решив принести в жертву нежеланного Иону, они немного отодвинулись от полоумного юноши, небольшое свободное пространство вокруг которого в этом переполненном зале выросло до размеров пустыни.

Защита каждого человека слегка варьировалась. Этот в предполагаемое время драки пил с другом, тот был в постели с женой. Все привели свидетелей, чтобы подтвердить свои слова, и только заключение было одинаково: «Так помоги мне, Господи, я не виновен».

Четыре раза повторялись запинающиеся машинальные рассказы, так что офицер начал зевать, а затем все изменилось. Настала очередь Хейка, большого чернобородого человека, который угрожал Эндрю со скамьи подсудимых.

Когда он встал, зажгли свечи, и его тень закачалась на потолке подобно гигантской птице. Его голос гудел в коридоре, как будто гулко ударяли по металлу.

— Мой лорд, господа присяжные, на вас сегодня лежит ответственность, с которой вы никогда больше не столкнетесь. Чьему голосу вы собираетесь внять? Этих таможенников, которые боятся потерять работу, или нашему, голосу людей, с которыми они выпивали, этому фискалу Эндрю с его шлюхой или нам? Если нас повесят, а правда обнаружится, кто заступится за ваши души в судный день? Кто защитит ваши тела здесь?

— Заключенный, — зазвенел высокий, раздраженный голос, — вы угрожаете присяжным? Присяжные не имеют никакого отношения к наказанию, они должны только решить, виновны вы или невиновны.

— Я только предупредил их…

— Присяжные охраняются при исполнении своих обязанностей. Угрозы вам не помогут.

— Вы собираетесь нас повесить?

— Я хочу справедливости, но если вы не приступите к своей защите, вам придется сесть на место.

— Моя защита та же, что и у других. Я не был там. Я докажу это с помощью свидетеля, как и они. Но человека убили, скажете вы, и вы не можете переступить через это. Так я скажу вам, кто его убил. Он. — И его палец выразительно пронзил пустыню, которая окружала Тимса.

Тимс вскочил на ноги.

— Ты не то говоришь. Ты лжешь! — закричал он. — Скажи им, что ты лжешь. — Он снова опустился на стул и, закрыв лицо руками, заплакал с особым подвыванием, как больное животное. Смешиваясь с глухим голосом, этот плач создавал особый оркестровый эффект в коридоре.

— Я слышал, говорю вам, как он говорил об этом. Он полоумный, сами видите, ему место в психушке, а не на виселице. Он говорил мне много раз, что намерен сделать с Рекселлом. Рекселл при встрече частенько дразнил его. Вы слышали, тут один таможенник сам говорил об этом, но есть и еще доказательства. Я не думаю, что вы поверите таможеннику. Но послушайте меня, вы — честные люди, и вы признаете нас невиновными.

— Вы обращаетесь не к присяжным. Вы обращаетесь к суду.

— Я сожалею, мой лорд. Вот что я хочу еще сказать, — он перегнулся через загородку по направлению к присяжным, — присяжным будет интересно узнать, что случится с этим Иудой и его женщиной. Оставьте это нам. Говорю вам, оставьте это нам.

Прежде чем сэр Эдвард Паркин успел открыть рот, он сел. Офицер украдкой взглянул на Эндрю, тот спал.

В суде стало странно тихо, когда этот гулкий голос смолк.

Ждали, что последний заключенный начнет защищаться, но он продолжал сидеть и стонать, закрыв лицо судорожно трясущимися руками.

— Ричард Тимс, пришло время вам выступить в свою защиту.

Он не ответил, даже не подал никакого знака, что слышит голос судьи.

— Мистер Брэддок, вы представляете заключенного, не так ли?

— Я, мой лорд? — Мистер Брэддок встал, запахнув мантию, как бы боясь запачкаться. — Этого заключенного? Нет, мой лорд, я представляю остальных заключенных.

— Никто, кажется, не способен правильно составить списки. Вы записаны для всех заключенных, мистер Брэддок. Кто представляет этого заключенного?

Ответа не было.

— Этот заключенный не имел юридической консультации? — запротестовал сэр Эдвард Паркин со слабой ноткой раздражения.

— Если бы он захотел, мой лорд, он мог бы иметь адвоката.

— Это очень утомительно. Дело и так достаточно затянулось. Я не хочу никаких задержек. Сессия очень напряженная.

— Мой лорд, — поднялся на ноги пожилой человечек с мигающими глазками, — если пожелаете, я буду представлять заключенного.

— Спасибо, мистер Петти. Объясните, пожалуйста, заключенному, что он должен выступить в свою защиту.

Мистер Петти изящно прошел в конец зала и, поднеся платок к носу, заговорил с мальчиком.

— Бесполезно, мой лорд, заключенный не может выступить в свою защиту.

— Присяжные будут считать, что он просто заявил о своей невиновности. Мистер Брэддок, будьте любезны, вызывайте ваших свидетелей.

Сэр Эдвард Паркин отклонился назад и свирепо забарабанил пальцами по табакерке. Он был раздражен. Дело задерживалось по меньшей мере еще на две минуты. Он плохо позавтракал, пообедал еще хуже и был голоден. Но голод не подталкивал его к перерыву, а только поддерживал упрямство. Если понадобится, он готов был сидеть до полуночи, но закончить дело.

Один за другим мужчины, женщины и дети проходили через свидетельскую ложу и машинально лжесвидетельствовали. Эта женщина была в постели с этим мужчиной во время убийства, этот мужчина пил за здоровье другого виски, ребенок слышал, как отец раздевался наверху.

Сэр Генри Мерриман пожал плечами, глядя на мистера Фарна.

«Они нас обставили», — казалось, говорил он.

— От этого парня, Эндрю, — прошептал мистер Фарн, — было больше вреда, чем пользы.

Только иногда они принимались за перекрестный допрос. Свидетели были слишком хорошо подготовлены. Мистер Петти, великодушно принявший на себя труд представлять полоумного, закрыл глаза и заснул.

Миссис Батлер вскарабкалась по ступенькам в свидетельскую ложу, и ее большие груди перевесились через край ложи. Да, она видела Эндрю в коттедже известной женщины два дня тому назад. Да, определенно он спал там. Женщина сказала ей, что Эндрю был там неделю. Да, все знают, что эта женщина ведет распутный образ жизни. Все соседи знают это.

— То, что говорят соседи, — не доказательство.

— Нет, мой лорд, но то, что я видела своими глазами, — доказательство.

Голос сэра Мерримана ворвался в коридор, резкий и чистый, как сосулька.

— Вы слышали, как эта женщина называла Эндрю своим братом?

— Да.

— Это правда?

— Нет, конечно, это — неправда. Я могу заверить вас, они меня не провели. — Ее рука безошибочно отыскала тонкие золотые пряди в волосах и любовно погладила их. — Я знаю, что значит любить, — сказала она сладким, тягучим, приглушенным голосом. — Я видела свет любви в его глазах.

— Что эта женщина имеет в виду?

— Она имеет в виду, мой лорд, — елейно объяснил мистер Брэддок, — что этот Эндрю, казалось, был влюблен в ту женщину.

— Откуда ей это известно?

— Женская интуиция, мой лорд. — Рука миссис Батлер погладила одну объемистую грудь. — И я могу вам сказать еще кое-что, мой лорд. Спали только в одной постели.

— Если женщина лгала относительно своих родственных отношений с Эндрю, какие у вас основания верить другому ее утверждению, что он был с ней неделю? Я полагаю, что он появился только предыдущей ночью.

— Ну, я не знаю, сэр. Должно быть, они быстро с ней поладили, а? — Миссис Батлер кокетливо и хитро посмотрела на сэра Эдварда Паркина. — Мужчины очень робкие, мой лорд. Я знала многих в свое время и говорю с уверенностью.

Сэр Эдвард Паркин отвернулся и немного скривился, как будто его тошнило.

— Вы закончили с этой доброй женщиной, сэр Генри?

— Да, мой лорд.

Мистер Брэддок встал:

— Мой лорд, это — дело защиты.

— Мистер Петти, есть ли у вас свидетель?

— Нет, мой лорд.

— Господа присяжные, становится поздно, но по законам Англии я не могу освободить вас от обязанностей, пока дело не закончено. Я обязан держать вас вместе, хотя, разумеется, вам будут предоставлены приличные комнаты. Но сам я предпочел бы продолжить и покончить с этим делом, не откладывая. Я привык переносить такого рода усталость и готов потерпеть. Старшина присяжных посоветуется со своими коллегами и соберет их пожелания.

Последовали краткие кивки головами, и старшина присяжных подтвердил, что они хотели бы закончить дело. Сэр Эдвард Паркин откинулся в кресле, взял щедрую щепотку табака, с благодушным видом погладил свои белые руки и начал подводить итоги.

Офицер с нетерпеливым вздохом отошел от двери. Он по прошлым сессиям знал жестокую скуку, которую нагонял своей дотошностью и пунктуальностью судья Паркин. Только время от времени он прикладывал ухо к двери, чтобы определить, насколько судья продвинулся в исполнении своих обязанностей.

— Если принять во внимание свидетельские показания таможенников о том, что эти люди высадились с грузом в ночь на 10 февраля и что в схватке, которая последовала за тем, был убит Рекселл, не нужно устанавливать, кто именно стрелял, по законам Англии они все одинаково виновны в убийстве. Заключенные в ответ на обвинение полностью все отрицали, а пятеро из них привели доказательства, что были в другом месте, когда произошла стычка, описанная офицерами в суде. Джентльмены, что касается доверия свидетелям заключенных, я бы хотел, чтобы вы помнили… Обвинение основывается не только на утверждениях таможенников. Один из товарищей заключенных, по чьему доносу, говорят, действовали офицеры, явился для дачи свидетельских показаний. Вы должны сами решить, доверять ему или нет, но я бы подчеркнул, что его рассказ во всех деталях совпадает с показаниями таможенников.

Остается, джентльмены, труп, и тут пятеро заключенных выбрали неожиданную линию защиты. Они обвинили одного из своих товарищей в совершении преступления, которое явилось кульминацией в ряду ссор с Рекселлом.

В своей защите они использовали часть показании свидетелей обвинения. Медицинское заключение не оставляет сомнений в причинах смерти Рекселла, и пуля, обнаруженная в его теле, идентична тем, которыми пользовались эти люди. Этот заключенный не привел доказательств в свою защиту, но до последней стадии судебного разбирательства его не представлял адвокат, а вы сами можете судить о его умственных способностях. И я бы подчеркнул, что доказательство вины является делом прокурора. Заявления заключенных не являются доказательством, а прокурор не пытался доказать, что виновен один заключенный Тимс. Соответственно он и его товарищи должны рассматриваться вместе.

Вас не интересует прошлое, и показания свидетеля Эндрю, касающиеся преступной жизни на судне «Счастливый случай», не должны приниматься во внимание. Вы не должны судить заключенных за плохой или хороший характер, о котором говорили некоторые свидетели защиты, вы должны установить, виновны ли они в преступлении, в котором обвиняются. Было сказано, что они хорошие отцы, мужья и сыновья, но даже если бы они были ангелами, а доказательства их вины ясными и убедительными, вашим долгом было бы вынести соответствующий приговор.

Одним из заключенных была предпринята неблагоразумная попытка повлиять угрозами на ваше решение. Я обещаю вам, джентльмены, каким бы ни было ваше решение, вы под защитой закона.

Офицер приуныл, как поникший цветок с тяжелой головкой. Свечи в суде догорали в своих подсвечниках, а судья Паркин, завладев подмостками, все говорил…

Сквозь сон до Эндрю сперва дошло жужжание разговора, затем отдаленный взрыв аплодисментов. Он открыл глаза. В окно он увидел, что уже темно. Группы разговаривающих людей проходили мимо, не обращая на него никакого внимания. Дверь суда была открыта. Эндрю сел и протер глаза. Сэр Генри Мерриман и мистер Фарн вышли из зала суда. Мистер Фарн говорил с мягкой настойчивостью, держа под руку старшего мужчину.

— Мы никогда не покончим с контрабандой в суде, — сказал мистер Фарн. — Есть только один путь — снять налоги на спиртное.

Сэр Генри Мерриман глядел в пол.

— Нет, — сказал он. — Я становлюсь стар. Я должен уйти в отставку и дать место молодым, вам, Фарн.

— Вздор, — сказал мистер Фарн. — Никто не смог бы заставить присяжных признать вину.

Эндрю медленно встал на ноги:

— Вы хотите сказать, что этих людей оправдали?

Мистер Фарн обернулся.

— Да, — коротко сказал он. — Слушайте — весь город приветствует их.

— Не уходите, — взмолился Эндрю. — Скажите, что мне делать? Их освободили?

Мистер Фарн кивнул.

— Вы обманули меня! — закричал Эндрю. — Вы заставили меня дать показания — и теперь позволите им разделаться со мной?

Сэр Генри поднял глаза, которые казались мутными от усталости:

— Я уже обещал вам, что вы будете в безопасности до тех пор, пока останетесь в этом городе. Однако я бы вам советовал уехать в Лондон как можно скорее. Признаю, что определенные угрозы были направлены против вас. Уезжайте из Сассекса, и вы будете в безопасности.

— Как я могу уехать в Лондон? У меня нет денег.

— Приходите ко мне завтра. Вы получите деньги. — Он повернулся спиной к Эндрю. — Фарн, — сказал он. — Я устал. Я иду спать. Послушайте, не правда ли, довольно горько слышать, что им так аплодируют? Если бы мы выиграли, было бы меньше энтузиазма. Вы помните графа Нортумберленда, который заступился за Джейн Грей: «Люди давятся, чтобы увидеть нас, но никто не знает, как скор Божий суд»?

— Я вас так не отпущу! — закричал Эндрю. — Эти аплодисменты означают для вас только поражение, а для меня они — смерть, если меня увидят. Как мне отсюда выйти?

— Я отдал приказ охране, — сказал сэр Генри. — Вас проводят до отеля, там будут два человека, чтобы сопровождать вас в любое время по городу. На вашем месте я бы завтра утром с первой каретой уехал в Лондон.

Мистер Фарн оттеснил Эндрю в сторону, и двое мужчин двинулись прочь.

Эндрю повернулся к офицеру.

— Видите, — сказал он. — Вот благодарность. Я сделал для них все, что мог, так? Я рисковал жизнью, а им нет дела.

— А почему им должно быть дело до такого доносчика, как ты? — Он лучезарно улыбнулся Эндрю. — Я бы дал твоим друзьям схватить тебя, но приказ есть приказ. Пойдем.

Сопровождаемый таким образом от дверей черного хода, грязными переулками, через конюшни, Эндрю попал в «Белый олень».