Обзор новинок блога и медиатеки «Предания»

Привет! Это еженедельная рассылка медиатеки «Предания.ру»; сегодня — обзор новинок: аудиокнига свт. Феофана Затворника; христианская литературная критика; средневековая литургическая драма.

Блог

Почему архиепископ Аверкий (Таушев) не считал христианство религией любви
Тимур Щукин к 120-летию со дня рождения пастыря и богослова.

Можно ли в Церкви оставаться взрослой?
Священник Александр Сатомский и психолог Марина Филоник — о женщинах Нового Завета, о Богородице и о смирении, которое не отменяет взрослости.

От клавесина до «Херувимской»: 8 произведений Дмитрия Бортнянского
Денис Маханько к 275-летию со дня рождения композитора.

«Пора быть ангелом, человеком надоело, ничего не выходит». Рассказ, повесть, роман об ангелах и политике
Владимир Шалларь: три шедевра русской литературы о политической ангелологии.

В ваш домашний молитвослов. Молимся вместе с жителями осажденного Константинополя
Молитвы, сохраненные автором «Повести о взятии Царьграда турками в 1453 году», актуальны и для нас — когда мы сталкиваемся с ощущением утраты своих опор, с тревогой перед неопределенностью.

Жизнь после точки: пять фильмов о втором шансе
Начать жизнь с чистого листа. Звучит заманчиво — и почти всегда неправда.

«Она правее меня»: когда право есть, а гаранта нет
Священник Александр Сатомский и психолог Марина Филоник — о библейских женщинах и о современной христианке.

Молитвослов или своими словами: как выстроить молитвенное правило и не сорваться
Иеромонах Агапий (Голуб): личный опыт, ответы на неудобные вопросы и попытка отделить суть христианства от суеверий, которые цепко держатся за церковную ограду.

Медиатека

«Письма о христианской жизни» — 99 писем княгине П. С. Лукомской святителя Феофана Затворника, одного из главных учителей духовной жизни эпохи Нового времени и Православной Церкви вообще. Книга составлена им самим и разъясняет — просто, с расчетом на жизнь, практику — важнейшие темы духовной жизни: молитва, пост, покаяние, воля Божия, монашество, Таинство причащения, спасение, грехи и т. п.

Кроме текста книги свт. Феофана Затворника «Письма о христианской жизни», вы здесь также найдете и ее аудиоверсию:

— Письма о христианской жизни. Избранные фрагменты, сгруппированные тематически. Аудиокнига. Исполнитель: протоиерей Александр Церковников. Данилов монастырь. 2010 г.

«Современность в свете Слова Божия. Слова и речи» — собрание проповедей архиепископа Аверкия (Таушева), выдающегося пастыря и проповедника, толкователя Священного Писания. Несколько заголовков, из которых виден характер книги: «Христианство есть подвиг крестоношения»; «Почему недопустимо христианам устраивать увеселения в кануны воскресных и праздничных дней?»; «Придет ли Антихрист и когда?»; «Дух антихристов и предтечи антихриста»; «Без покаяния нет спасения»; «Покаяние»; «Крест Христов — наше знамя»; «Торжество девства и хула на девство»; «Православие и признаки современного отступления от него»; «Всем сомневающимся в том, что будет Второе Пришествие Христово»; «Оцерковление жизни. Практические указания»; «В чем значение Русской Зарубежной Церкви?»; «Как спасалась и чем может спастись Россия?»; «Существо православия и современная борьба против него»; «Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский — обличитель неохилиазма»; «Святой праведный отец Иоанн Кронштадтский, чудотворец, и современные развлечения и увеселения»; «Крестоношение как путь каждого истинного христианина и наша Русская Зарубежная Церковь»; «Живем ли мы в Церкви?.. Сраспинаемся ли мы Христу, спогребаемся ли Ему и совостаём ли с Ним?»; «Покров Божией Матери над Россией и Русская Зарубежная Церковь» и пр., и пр., и пр.

«Россия и Вселенская Церковь» — итоговая книга первого периода творчества Владимира Соловьева. Добавили репринт первого русского издания. Три составляющие ее части — три шедевра разного рода теологических дисциплин. Первая часть — шедевр политической теологии, христианской публицистики: критика национализма и этатизма, апология универсализма, свободы, любви, братства, социальной справедливости, международного мира, христианизации общественности. Приведем две цитаты на этот счет; первой открывается вся книга, задавая читателю вполне понятную ориентировку:

«Сто лет тому назад Франция — этот передовой отряд человечества — вознамерилась открыть новую эпоху истории, провозгласив права человека. Правда, что христианство уже много веков до того даровало людям право и власть быть чадами Божиими — <…> (Ин 2:12). Но в общественной жизни христианского мира эта верховная власть человека была мало-помалу позабыта, и новое провозглашение ее французами никоим образом не могло явиться излишним. Я говорю не об отдельных злоупотреблениях, но о началах, признанных общественной совестью, выраженных в законах, осуществлённых в известных установлениях».

«Свободная и вселенская теократия, истинная солидарность, христианство, осуществленное в общественной жизни, политика, ставшая христианской; это свобода для всех угнетённых, покровительство для всех слабых; это социальная справедливость и добрый христианский мир».

Вторая часть посвящена экклезиологии, филокатолической экуменической теологии, апологии воссоединения Западной и Восточной церквей, апологии Вселенского христианства в форме признания центра последнего в лице Папы Римского.

Третья же часть посвящена метафизике, притом здесь читатель найдет наиболее зрелую версию пререкаемой соловьевской софиологии. София, Премудрость Божия, здесь Соловьевым понимается не как «Мировая Душа», а как «ангел-хранитель мира», представляющая собой мир «чистых умов, чистых духов, ангелов» и одновременно — совершенное общество, ангельскую политию, Град Небесный, энтелехию земной истории, т. е. София оказывается идеалом, парадигмой предметов и первой, и второй частей книги, и политики, и Церкви. Соловьевская софиология, таким образом, в своём предельном развитии есть политическая ангелология:

«Божественная Премудрость есть Малхут (Βασιλεία, Regnum, Царство) в конце — Царствие Божие, совершенное и вполне осуществлённое единство Творца и творения. Она не есть душа мира <…> Божественная Премудрость не душа, но ангел-хранитель мира, покрывающий своими крылами все создания, дабы мало-помалу вознести их к истинному бытию <…> идеальный или умопостигаемый мир в собственном смысле, сфера чистых умов <…> духовный мир, сфера чистых духов, или ангелов. <…> Святая София <есть> социальное воплощение Божества».

«Философия хозяйства» — первая крупная философская работа С. Булгакова, классика русской религиозной мысли и больше — классика религиозной философии и теологии XX в. вообще; отсюда, из софиологии экономики, из софиологической трансформации марксизма начинается эта великая теология. Добавили несколько изданий этой книги: «Философия хозяйства» (М.: Типография Императорского Московского Университета, 1912) — первая публикация; «Философия хозяйства. Трагедия философии» (М.: издательство «Наука», 1993) — если «Философия хозяйства» помечает поворот Булгакова от марксистской политэкономии к религиозной философии, то «Трагедия философии» — от религиозной философии к теологии; здесь читатель найдет важнейшую статью, помогающую понять истоки булгаковской софиологии экономики и материи — «Природа в философии Вл. Соловьева», а также статьи о Шестове и Флоренском, а также вводную статью и примечания С. Хоружего; «Философия хозяйства» (М.: Институт русской цивилизации, 2009).

Как и многие другие участники Русского религиозного ренессанса, Булгаков обращается к христианству из марксизма. Но он, в отличие от других, был не просто марксистом, но признанным марксистским экономистом и социологом: по его труду «О рынках при капиталистическом производстве» в России изучают второй том «Капитала», его ценят Ленин, Плеханов, Люксембург и т. п. (можно вспомнить Бердяева с его «Субъективизмом и объективизмом в общественной философии» — но эта книга была вкладом в марксистскую этику и аксиологию, а не в святая святых марксизма — политэкономию, к тому же вкладом мало кем оцененным). Уже в новом качестве религиозного философа Булгаков продолжает работать в области экономики и социологии — тут можно вспомнить и «Историю экономических и социальных учений», «От марксизма к идеализму», «Неотложная задача. О союзе христианской политики» (брошюра, представляющая собой манифест христианского социализма), сборник «Два града», несколько глав «Света невечернего», между прочим, задуманного изначально как второй том «Философии хозяйства», — но главной здесь книгой (как мы, собственно, узнаем из предисловия к ней) является «Философия хозяйства».

«Философия хозяйства»: некогда марксистский экономист пишет труд по религиозной философии экономики — один этот факт уже интересен. Тут Булгаков начинает свою атаку на идеализм (несмотря на им же запущенный мем движения «От марксизма к идеализму»): идеализм, господствующая форма философии, ориентируется на «теоретическое», не жизненное отношение к бытию — отсюда и идеализм, тогда как Булгаков считает нужным ориентировать мышление на хозяйство, экономику: реальный, конкретно материальный субъект есть субъект не теоретизирующий, а хозяйствующий, находящийся с бытием в отношениях не по Декарту — Канту — Гегелю, а по Марксу. Такая ориентировка дает несколько неожиданных результатов: «религиозный материализм», религиозно позитивная оценка материи, религиозный способ опрокинуть идеализм — один из них; указание на то, что Маркс и основанная им школа мысли могли бы достичь много более впечатляющих результатов в т. н. диалектическом материализме, основав его не на Гегеле, а на Шеллинге, — вот другой. Софиология была, конечно, главным тут результатом: именно в анализе экономики, в ориентировке мысли на хозяйство рождается философия и теология Софии, а внутри софиологии — мысль об ангелах, ангелология. Ангелология как постмарксизм, как результат философии хозяйства — таков, во всяком случае, дискурсивный факт творчества Булгакова, кажущийся сам по себе, независимо даже от конкретных выкладок, необычайно ценнейшим, прекраснейшим. Размышляя об экономике, изнутри экономики выйти к ангелологии — вот какому ходу («методу») учит Булгаков.

Булгаковская софиология как таковая производится как перевод марксизма («экономического материализма») в религиозную философию. Булгаков в «Философии хозяйства» превозносит марксизм как первую в истории философию хозяйства, как мысль, впервые поставившую философский вопрос о хозяйстве и тем переориентирующую само существо философии — с теории на практику, с познания на хозяйство.

«София» оказывается тем концептом, что отвечает на этот поставленный марксизмом вопрос: София есть трансцендентальный субъект хозяйства. Софиология есть религиозный объем того, что дано в плоскости экономического материализма. И более того: София, являясь изначальным/конечным совершенством твари — ее энтелехией (таким образом, что хозяйство есть становление твари Софией, актуализация Софии), именно в этом качестве является ничем иным, как религиозно-философским концептом коммунизма, обобществленной экономики: так что софиология есть религиозно-философский перевод не только теоретических заданий марксизма, но и его ценностей-целей. «Коммунизм» вообще оказывается, по Булгакову, одной из главных характеристик бытия.

Вот что никогда не стоит забывать при разговорах о булгаковской софиологии: она произведена как продукт религиозно-философской переработки марксизма. София — это коммунизм:

«Окончательная цель хозяйства — за пределами его, оно есть только путь мира к Софии осуществленной, переход от неистинного состояния мира к истинному, трудовое восстановление мира… Ранее всякого коммунизма или социализма, сознательно стремящихся к обобществлению производства, хозяйство обобществлено уже самым существом дела, ибо в действительности хозяйство ведут не индивидуумы, но чрез индивидуумов — историческое человечество. Истинным и притом единственным трансцендентальным субъектом хозяйства, олицетворением чистого хозяйства, или самой функции хозяйствования, является не человек, но человечество. Хозяйство было бы невозможно и непонятно вне предположения о том, что существует такой трансцендентальный носитель хозяйственной функции, вносящий единство и связность в разрозненные акты хозяйства, их организующий. Вне предположения о таком субъекте все эти отдельные хозяйственные акты рассыпались бы, как ничем не связанные, и не интегрировались бы в целое, оставаясь лишь в своей обособленности. … Этот один, этот трансцендентальный субъект … есть уже не человеческий индивид, но целокупное человечество. Душа мира, Божественная София, Плерома, Natura Naturans — под разными именами и под разными личинами выступает он в истории мысли. … Единый субъект хозяйства, Мировая Душа, проявляется в опыте, действует в истории как количественно неопределённая множественность отдельных, независимых центров — индивидуальных человеческих сознаний и воль. … Человек есть творение в том смысле, что он осуществляет в себе мысль Божию о нём. Как качественно определенная личность, он воплощает в себе творческую идею, имеет в себе известное идеальное задание, предвечно существует как представление Бога. Наши идеальные образы (ангелы-хранители, имеющиеся у каждого человека) предвечно существуют в мире духовном, а мы осуществляем в себе своею жизнью подобие их и чрез это — в силу своей свободы — уподобляемся им или же отдаляемся от них. … Как элементы Божественной полноты, умопостигаемого мира (κόσμος νοητός), все человеческие идеи-индивидуальности, качественно определённые и потому между собою различающиеся, приобщены к вечному своему тождеству в синтетическом единстве Божественной Софии».

«У микрофона Георгий Адамович» — две аудиозаписи выступлений по радио Георгия Адамовича — одного из самых значимых поэтов Русского Зарубежья, нетривиального мыслителя и великолепного литературного критика. Притом во всех трех этих измерениях всегда присутствует христианство. Здесь мы можем услышать его живой голос — голос литературного критика, рассказывающего о Бунине, Алданове, Крачковском, Пастернаке, Солженицыне.

«Комментарии» — наверное, лучшая книга Адамовича в его качестве литературного критика и мыслителя, не поэта (хотя она и литературно, поэтически совершенно замечательна). Собрание коротких эссе на разные темы — всегда прекрасно написанных, интересных: Толстой и Достоевский, Розанов, эмиграция, Европа и пр. и пр. Одной из главных тем, может быть, главной, «Комментариев» выступает христианство. Христианство для Адамовича — «самое важное»; тем ценнее, что отношение к христианству у Адамовича неоднозначно. Может быть, христианство кончилось. Может быть, оно вовсе неверно. Во всяком случае, оно вызывает недоумение. И всё же всегда, несмотря ни на что, — христианство «самое важное».

Здесь вы найдете несколько вариантов текста, в частности:
— «Комментарии» (СПб., 2000). Здесь помимо 83 фрагментов канонического текста (1967) включены все 224 фрагмента, публиковавшиеся в эмигрантской периодике с 1923 по 1971 г.;
— «Комментарии» (1967). Эссеистика 1923–1971 (М., 2019). Здесь опять-таки помимо 83 фрагментов канонического текста (1967) включены все 224 фрагмента, публиковавшиеся в эмигрантской периодике с 1923 по 1971 г. Тексты заново сверены с первыми публикациями, примечания значительно расширены и дополнены по сравнению с изданием 2000 года;
— «Комментарии» (Москва — Берлин, 2016);

а кроме текста «Комментариев» Адамовича здесь же вы найдете и их аудиоверсию:

— «Комментарии». Аудиокнигу начитал Виктор Ткаченко в рамках проекта «Нигде не купишь».

«"Последние новости" 1936–1940» — великолепная, важная сразу с нескольких точек зрения книга Георгия Адамовича. Один из лучших поэтов, литературных критиков, мыслителей русского зарубежья ведет литературную хронику — вдумчивую, глубокую, самоценную с литературной точки зрения: отклики на книги Фельзена, Шмелева, Зощенко, Добычина, Зайцева, Агеева, Мережковского, Набокова, Поплавского и мн. др. эмигрантские и советские книжные и журнальные новинки тех лет. И каких лет: 1936–1940 гг. — мир стремительно падает в жерло одной из самых чудовищных политических катастроф в истории, и этот контекст делает книгу совершенно особой — свидетельством ясного, трезвого и христианского ума; ведь не надо забывать, что Адамович — нетривиальный христианский мыслитель.

«Литературные заметки» — два тома (1928–1931, 1932–1933) множества статей Георгия Адамовича, одного из крупнейших поэтов и литературных критиков Русского Зарубежья — и нетривиального христианского мыслителя. Подробная хроника литературной жизни на русском языке — т. е. как эмигрантской, так и советской — 1928–1933 гг.: о Федине, Цветаевой, Мариенгофе, Гладкове, Тынянове, Олеше, Зощенко, Пильняке, Есенине, Пастернаке, Алданове, А. Толстом, Катаеве, Шестове, Кузмине, Фельзене, Эренбурге, Леонове, Поплавском, Милюкове, Шагинян, Бердяеве, Бабеле, Штейгере, Горьком, Берберовой, Катаевой, Белом, Шолохове, Ильфе и Петрове и др. Книга потрясающе интересна сразу в нескольких отношениях — чисто историческом: действительно подробная летопись русской культурной жизни рубежа 20–30-х гг., но летописец-то — сам блестящий литератор, тексты его имеют самодостаточное художественное значение; и летописец — мыслитель, глубокий толкователь литературы, чья мысль — ясная, прозрачная и христианская.

«Пирамида» — главное творение Леонида Леонова, классика русской/советской литературы и литературы XX в. вообще. Если бы Достоевский писал изощренную модернистскую прозу о советском эксперименте, то вышли бы «Вор», «Дорога на Океан» и другие произведения Леонова. Блестящая литература — и как бы несколько странная, «с усмешечкой», психологизм и драматизм, религиозно-философская проблематика, христианская глубина-высота — это можно сказать и о Достоевском, и о Леонове, но в случае последнего все усложняется (во всех смыслах этого слова) тем, что он — один из великих модернистов — пишущий вдобавок в СССР и о нем (что упомянутую христианскую глубину-высоту выводит за горизонт видимости — однако она безусловно есть, ее мощная гравитация чувствуется повсюду в текстах Леонова; в изданной уже после краха СССР «Пирамиде» эта глубина-высота явлена эксплицитно).

Здесь вы найдете два издания «Пирамиды» Леонова: 1994 г. и 2013 г., а также аудиоверсию романа: Пирамида (аудиокнига; читает Валентин Перкин; проект «Нигде не купишь»; 2014 г.)

Великий роман, один из великих романов XX в.; циклопическая поэма в прозе, огромный причудливо красивый текст; страшная сказка, еретический и богословский трактат, роман о сталинской Москве, которую посещает «ангелоид». Сталинизм, по Леонову, есть демоническое пространство. Посреди него, в семью священника — священника опустошенной гонениями Церкви, священника-ересиарха — спускается «ангелоид»: антитоталитарная ангелология.

Ангелоид является Дуне, дочери священника:

«Дуню окружал сумеречный мир с приметами той жестокой политической реальности, какою жили ее нация и семья».

В политической катастрофе, в политическом ужасе — ангелоид, как вестник чего-то совершенного Иного: вот суть. У сына священника, брата Дуни, другая линия в романе: он — коммунист, пишущий о Древнем Египте, фараоне, строительстве пирамид. В своем романе попович-коммунист изображает-исследует структуру империи-тоталитаризма, священной державы, обожествления суверена-фараона-вождя, «великих строек» — вавилонских башен, пирамид — строек без Бога, богоборческих строек и т. п. Поповне-апокалиптику, собеседнице ангелов, субъекту видений (апокалипсисов) открыта (апокалипсис) ангелическая альтернатива тому, что описывает её брат в своем романе.

Роман — причудливое переплетение богословско-философского трактата и модернистской прозы — с этой такой узнаваемой русской гоголевско-достоевско-щедринским говорком, говорочком, смешком, смешочком, усмешечкой, перманентным ироническим самоподрывом, извивом каждой фразы (умноженным еще на изощреннейшую модернистскую прозу). Дальше как иллюстрация — огромные цитаты; все читать не обязательно, остановитесь, когда устанете, имея в виду, что весь роман от начала до конца написан в таком духе. Итак: Шатаницкий (бес, один из функционеров «научного атеизма») наставляет своего сотрудника, близкого к семейству священника. Обратите внимание на сдвиг от модели «иерархической пирамиды» к модели, которую сейчас кличут «плоской онтологией» («атом и туманности окажутся равными по величине»; «Пирамида»: с одной стороны обличение того политического строя, при котором воздвигаются «великие стройки», прославляющие фараонов-вождей, с другой — критика самой «пирамидальной» логики, логики иерархии):

«Я спрашиваю вас в упор, товарищ Шамин: что вашему поколению известно о так называемых ангелах?»

«Конечно, досадная нехватка основного экспериментального материала мешает ангеловедению пробиться в семью академически признанных наук…».

«На наших глазах строка за строкой, все более краткой и емкой, вычерчивается некая треугольная схема, и, собственно, занятия величайших мудрецов сводились к поиску путей на вершину созерцаемой нами иерархической пирамиды для достижения сущности существующего над сущим существа, без чего нельзя ни истолковать, ни примирить терзающие нас противоречия. Беглый обзор философии со множеством взаимно опровергающих заключений объясняется, по-видимому, разнообразием применяемых ею средств в диапазоне от кофейной гущи до сосания пальца. Отсюда не благоразумнее ли, милый Шамин, для выяснения истины воспользоваться открывшейся вам лазейкой непосредственно в один из верхних рядов помянутой пирамиды с его своеобразным населением, известным нам под названием ангелы».

«Мы с вами займемся рассмотрением одного из допустимых вариантов бессмертной концепции о бесконечности миров… было бы банально видеть здесь указание всего лишь на обилие планет. Вероятней всего, предполагаются вселенные ядерных недр, полноправные реальности, нанизанные на сквозную и замкнутую… впрочем, не совсем замкнутую магистраль, так как единственно мыслимая бесконечность есть неограниченных размеров кольцо. И кто знает: нырнув в середку атома, не вынырнем ли мы где-нибудь в окрестностях Андромеды? Если представить себе чертеж сущего в простейшем инженерном начертанье, то весьма возможно — все они, атом и туманности, окажутся равными по величине. А обманчивое впечатленье их разновеликости не есть ли явление чисто перспективное, причем с довольно крутым углом сбегания, не так ли? Попробуйте года полтора по часу в день смотреть в обратную сторону бинокля потом расскажите мне, что получится. Если средневековые схоласты вели такого рода рассуждения об ангелах, сегодня тот же вопрос ставится о вселенных: сколько их умещается на острие иглы? Сместите запятую туда-сюда на полтора десятка знаков в привычных вам размерностях, и вы заблудитесь в лабиринте математической мистики. Вдруг окажется, к примеру, что в наблюдаемом объеме напихана уйма независимых, ни в чем меж собой не схожих, но как бы встроенных друг в дружку сфер обитания: целый сверхкоммунальный дом с бесчисленными жильцами, одновременно выполняющими одно и то же, в сущности, единое в смысле материального механизма, тем не менее абсолютно разное, каждое само по себе многоликое деянье. Большое благо для нас с вами, что из-за надежной изоляции мы избавлены от жуткого зрелища, как они там в данную минуту дружно скребут, пилят, точат что-то, творят себе подобных или осуществляют головокружительные подвиги… Хотя, согласитесь, до зуда завлекательно было бы заглянуть через щелку, как и чем обозначается с той стороны, с изнанки, совершающийся здесь физический акт любви или смерти?..»

«Оказалось, неожиданно разнообразная осведомлённость ангела Дымкова насчет мироустройства объяснялась тем, что по служебной надобности ему удалось побывать далеко за пределами нашего воображения. Однако мельком набросанная им модель сущего не только путала своим элементарным невежеством, но обидно смахивала на заведомую мистификацию и даже нечто похуже. Среди прочих несуразностей особо выделялось, например, будто в большом космосе нет ничего относительно большого или малого, причем все аккуратно встроено друг в дружку, другими словами, нанизано на общую окружность, а масштабная величина определяется якобы иною здесь перспективой удаленья. Отсюда подтверждалось, что в случае безграничного погружения в недра атома можно через анфиладу вселенных выйти на точку старта. В свою очередь при такой организации пространства не одно кольцо миров, а множество их, взаимно и во всех направлениях пересекающихся, образуют некую, скорее силовую, нежели материальную, пористой структуры, вроде мыльной пены, и еще никому не известной формы сущность».

«Ж.-Ж. Руссо: pro et contra. Идеи Жан-Жака Руссо в восприятии и оценке русских мыслителей и исследователей (1752–1917). Антология» — собрание текстов об одной из важнейших фигур политической философии Нового времени, во многом просто-напросто определившей эту эпоху — текстов разных русских авторов, включая религиозных мыслителей: Радищева, Карамзина, Пушкина, Герцена, Михайловского, Писарева, Бакунина, Чичерина, Герье, Засулич, Розанова, Философова, Плеханова, Новгородцева, Котляревского, Бахтина и др.

«Historia Sancti Eadmvndi» (История святого Эдмунда) — альбом итальянского ансамбля «La Reverdie» 1996 г.: реконструкция «литургической драмы» (музыкально-драматическая инсценировка жития, исполняемая по ходу богослужения) о короле-мученике Эдмунде, последнем саксонском короле Восточной Англии, казненном викингами за отказ от отречения от христианства. Король-мученик Эдмунд — святой неразделенной Церкви, то есть почитается как святой и православными, и католиками, и англиканами. Несколько названий песнопений, составивших эту литургическую драму: «Радуйся, король народа англов»; «Отрок святого нрава»; «Святой возрастает к мукам»; «Еще трепещущему мученику»; «Посланному палачу»; «Глава мученика изрекла слова»; «Драгоценное тело мученика».