Почему архиепископ Аверкий (Таушев) не считал христианство религией любви

У архиепископа Сиракузского и Троицкого Аверкия (Таушева), 120‑летие со дня рождения которого мы отмечаем, два образа. Публицистический — бескомпромиссный обличитель апостасии, и богословский — вдумчивый толкователь Писания, автор учебников по Новому Завету. Легко убедиться, что между этими образами есть расхождение: не только стилистическое, но и содержательное. Например, в трактовке христианской любви. А может быть, это только кажущееся противоречие? Попробуем разобраться.

О чем говорить мы не будем

Публицистический облик владыки Аверкия, а он писал часто и много, интересен типичной бескомпромиссностью «зарубежника». Если вам говорят, что мир последнюю тысячу лет нравственно деградирует, не пытайтесь упоминать о религиозных, философских, социальных тенденциях, которые этому противоречат. Если мы условились считать XX век временем неприкрытого сатанизма, нет смысла показывать современные книжки и фильмы, ярко и глубоко говорящие о Христе. Того, кто однажды убедился, что у власти могут быть только «отъявленные преступники, не имеющие ни стыда, ни совести», вряд ли переубедить положительными примерами политиков.

Уверенность в ритуальном характере убийства Царской семьи, жесткое неприятие экуменических контактов, отрицание демократии и просвещенной веротерпимости, критика Московской Патриархии, непрерывное и тревожное ожидание Антихриста — всего этого, столь обычного для зарубежного архиерея, в статьях владыки достаточно.

И потому говорить об этом совершенно не хочется. Благо под «типичным» публицистическим образом епископа Аверкия скрывается не вполне типичный богослов. И прямолинейность, которая не очень работает в газетной риторике, на богословском уровне дает любопытный эффект.

Мир или война? Война

Прямое и буквальное понимание слов Христа, когда оно применяется к текущей действительности, эту действительность опрокидывает, выворачивает на смысловую изнанку. Вот пример. Владыка Аверкий критикует современное ему международное миротворчество:

Сколько криков слышно сейчас о мире — о мире всего мира. Безконечные «мирные конференции», в которых участвуют даже те, которые говорят о мире, а готовятся к войне. И все делают вид, что не замечают этого лицемерия! В самое последнее время потряс всех этими призывами к миру папа Римский, приезжавший даже в Нью-Йорк (первый случай в истории папства!), чтобы выступить в ООН с этими призывами. И сколь многие этим поступком его несказанно восторгаются и умиляются: миллионные толпы людей, как сообщает пресса, его воодушевленно приветствовали и прославляли. Но посмотрим беспристрастно, как все это по-настоящему выглядит — с точки зрения учения Слова Божия, которое должно быть для нас христиан мерилом всех наших поступков, взглядов и убеждений. «Мир всего мира»... Да! каждый истинный христианин есть «сын мира» и должен всеми силами и доступными ему средствами стремиться к миру. Но — к какому миру и с кем? Может ли быть у истинного христианина мир со злом? мир с сатаной? мир с явными и несомненными служителями сатаны? Не будет ли такой мир изменой Богу, изменой Христу-Спасителю? И почему же тогда истинные христиане именуются «воинами Христовыми» (2 Тим 2:3–4)? С кем же это они воинствуют?

«Действо льсти» (1965–1966 годы)

Епископ играет на многозначности слова «мир», которое может указывать и на отсутствие боевых действий, и на гармонию с Богом, и на толерантность к дьяволу. В духе известного трактата Ивана Ильина о непротивлении злу силой владыка выводит от невозможности духовного примирения со злом (в себе самом) к невозможности примирения с человеком — материальным носителем зла. По его мнению, учение Христово (см. Мф 10:34–36) не только соединяет, но и провоцирует «вражду и борьбу, которая может дойти до пролития крови, исполнение чего мы и видим в истории христианского мученичества».

Следующий шаг — необязательная для каждого христианина, но почти неизбежная для христианского сообщества религиозная война. И правда, если столкновение добра и зла может приобретать форму гонений — когда носители зла нападают на носителей добра, то может приобрести и форму крестовых походов — когда воины добра ограничивают распространение зла в мире. Конечно, все это при условии, что христианский воин остается христианином.

Повторимся, тут дело не в конкретном богословском тезисе, а в том, что этот тезис — следствие «Евангелия прямого действия», а точнее «прямого вывода». Вражда, которую принес Христос в мир, — это именно вражда, разделение — именно разделение, и даже меч — это почти буквально меч. Закономерный вопрос: как владыка в таком случае трактует христианскую любовь?

Христианская любовь — это любовь к христианам?

В одной из поздних заметок архиепископ Аверкий деконструирует тезис «современных модернистов» о том, что христианство — это «религия любви». Указывая на то, что оппоненты в дискуссии склонны демонстрировать любовь к «дальним», а к единоверцам относятся скорее с «непримиримой враждой и ненавистью», он переходит к аргументации по существу. И поначалу как будто соглашается с ключевым тезисом:

Мы ясно видим из учения Слова Божия, что «христианство есть религия любви», ибо Сам Бог есть любовь и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем пребывает», как учит возлюбленный ученик Христов «Апостол любви» св. Иоанн Богослов (1 Ин 4:16), но только ли одной любви?

К одной ли только любви сводится все христианство? Обратимся к учению Слова Божия: как говорит о Своем учении принесший его на землю Сам Воплотившийся Единородный Сын Божий Господь Иисус Христос?

На вопрос Пилата, что Он сделал и почему иудеи так неистовствуют против Него, Он отвечал знаменательными словами, которые как раз и раскрывают нам сущность христианства:

«Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего» (Ин 18:37).

Итак, отсюда должно быть каждому совершенно ясно, что христианство есть, прежде всего, религия Истины, принесенной на землю Сыном Божиим от Отца Своего Небесного (Ин 12:49). И Духа Святаго Господь Иисус Христос обещал послать Своим ученикам не для чего-либо другого, как именно для того, чтобы Он, Дух Истины, наставил их на всякую истину (Ин 16:13).

Вот эта-то Божественная Истина и есть самое главное в христианстве, это — самая сущность христианства, которой каждый христианин и должен дорожить превыше всего на свете — до готовности, если понадобится, и умереть за нее, что мы и видели на примере безчисленных мучеников, исповедников и Святых Отцев Церкви, неустанно боровшихся с лжеучителями-еретиками, так или иначе отступившими от этой Истины.

«Христианство — религия истины и любви» (1975)

Тот же прием: прямое действие евангельской цитаты разрывает смысловую связку, которая кажется нерушимой: любовь — это не все, что нужно. Без истины она превращается в свою противоположность.

Тут есть проблема: при таком подходе любовь рассматривается как не обладающая собственным содержанием, как то, что не является истиной сама по себе. Но разве не то же самое происходит с истиной, которая без любви оборачивается холодным знанием — а таковым обладают и бесы, и люди-злодеи.

Однако и простое отождествление истины и любви тоже не даст результата: не всякое волевое расположение (любовь) истинно, не всякая истина предполагает любовь. Скорее всего, верно и не противопоставление, и не отождествление, а диалектический взаимопереход. Такой переход возможен, если любовь и истину мы будем считать не объектами, которые нужно защищать или приобретать, а субъектами, точнее «частями» одного и того же субъекта. Этот субъект — Христос или Церковь — Его Тело. Если мы со Христом, если мы в Церкви, то и любим, и пребываем в истине. А если вне Христа — то совсем наоборот.

Тезис «христианство есть религия любви» некорректен, если понимать его так: Церкви как целому нужно всех любить; или: в Церкви нет любви, а она должна быть.

Индивидуальная стратегия — возрастание в добродетели — смешивается с экклезиологической онтологией, с представлением о статусе Церкви, которая не может любить больше или меньше, потому что «Иисус Христос вчера, сегодня и всегда Тот же» (Евр 13:8).

Владыка Аверкий указывает на проблему, но вряд ли ее решает, поскольку антитезис «христианство — религия истины» столь же односторонен. Хотя бы на уровне языка этот антитезис предполагает, что истина — это набор знаний о Христе, а не Сам Христос. Это хорошо видно из выводов, к которым далее приходит архиепископ:

Не ясно ли отсюда, что истинно-христианская любовь не может простираться на всех и на все, без всякого разбора? Что она есть, прежде всего, любовь к Богу и к тому, на чем лежит печать Божественной Истины, но не к тому, что погрязает в богопротивной лжи? Мы, христиане, любящие Бога и принесенную Христом-Спасителем от Бога-Отца Божественную Истину, тем самым не можем любить тех, кто возстает против Бога и попирает Его Божественную Истину. Об этом ясно и определенно учит Слово Божие.

Действительно, если истина —  это не Сам Бог, не Христос, не Церковь, а только то, что мы о них знаем, то любого человека мы можем оценивать по тому, обладает он этим знанием или нет. Тогда и наше отношение к нему —  любовь или не-любовь —  ставится в зависимость от обладания этим качеством. Достоин любви только тот, кто знает о Боге —  так получается.

Нужно проговорить очевидное: евангельская любовь — вовсе не такова. Она не слепа к качествам предмета, но и не избирательна. Она одинаково сильна, хотя и не одинаково выражается.

Противоречие и…

В полемическом контексте, пытаясь демонтировать некорректное утверждение оппонентов, архиепископ Аверкий (Таушев), кажется, приходит к выводам, которые столь же односторонни и потому неверны.

Хорошо, что наследие владыки не ограничивается боевой публицистикой и включает большие популяризаторские труды по Священному Писанию. Наверное, в этих трудах можно познакомиться с более точным, взвешенным учением о христианской любви? Да, можно.

В Ветхом Завете мы не находим заповеди: «возненавидиши врага твоего», но, по-видимому, иудеи сами извлекли себе такую заповедь из заповеди о любви к ближнему, ибо «ближними» они считали только людей, близких по вере, по происхождению или по взаимным услугам. Остальные, т. е. иноверцы, иноплеменники и люди, выказавшие злобу, считались «врагами», любовь к которым казалась неуместной. Христос же заповедал, чтобы, как Отец наш Небесный, чуждый гнева и ненависти, любит всех людей, даже злых и неправедных, как детей Своих, так и мы, желающие быть достойными сынами Отца Небесного, любили бы всех, даже врагов своих.

Господь желает, чтобы Его последователи в нравственном отношении были выше иудеев и язычников, любовь которых к другим людям основана в сущности на себялюбии. Любовь ради Бога, ради заповеди Божией, достойна награды, но любовь по естественной склонности или ради своей житейской выгоды, награды не заслуживает. Так, восходя постепенно все выше по лествице христианского совершенства, христианин дойдет, наконец, до высочайшей и труднейшей для естественного и невозрожденного человека заповеди о любви к врагам, которой заключает Господь первую часть Своей нагорной проповеди.

Руководство к изучению Священного Писания Нового Завета. Ч. 1: Четвероевангелие (1954)

Проще говоря, развернутое богословское толкование Священного текста опровергает его публицистическую интерпретацию. Епископ-публицист оказывается в роли иудеев, которые понимали любовь к ближнему как расположение к братьям по вере и крови, а врагов считали правильным ненавидеть. На роль врагов назначаются «иноверцы» и «люди, выказывающие злобу», то есть, в рамках логики владыки Аверкия 1970-х годов, сознательно противящиеся истине еретики.

Здесь нет и противопоставления любви и истины, потому что исходная точка для их оценки — Сам Бог, содержащий всю полноту любви и истины. Логика «христианская любовь — это любовь к христианам» не выдерживает библейской критики: для христианина она если и уместна, то только как отправная точка, как стартовый минимум. Цель и финиш христианской жизни — любовь к врагам, любовь совершенная.

…Снятие противоречия

Если говорить сложнее, то нам нужно не только увидеть противоречие позиций епископа-публициста и епископа-библеиста, но и предложить хотя бы хрупкое объяснение этого противоречия. Мое объяснение основано на том, что и оппоненты владыки Аверкия, и он сам имеют в виду «базовый пакет» христианской любви, ту самую точку, от которой начинается христианское восхождение к совершенной добродетели. Только безымянные «модернисты» полагают, что христиане должны исходить из того, что уже обладают совершенной любовью, а если не обладают, то должны вести себя так, будто обладают.

А архиепископ Аверкий указывает, что хорошо бы сначала научиться любить хотя бы своих единоверцев. Да, можно рассуждать о совершенной любви, но в реальности непонятно, как она себя поведет, например, на экуменическом форуме. Опасно считать себя продвинутым христианином, не имея подходящего опыта. Мы знаем, как любить кошечку, маму, друга, жену, но не знаем, как любить агрессивного дурака, маньяка, Гитлера, сатаниста, зловредного еретика — может быть, и не пытаться с ними подружиться? По крайней мере пока. Поэтому, по мысли архиепископа Аверкия, и нужно начинать с понятного и легкого. Вероятно, в этом же смысле нужно понимать и публицистическую «истину» владыки.

Истина, отвлеченная от субъекта и заключенная в догматическую формулу, понятна и не трудозатратна. Вкупе с «базовой» любовью она может стать фундаментом христианской жизни. Опираясь на такой фундамент, можно подпрыгнуть и дотянуться до первых опытов молитвы, до первых ступенек нравственного совершенства. И может, дойти до непосредственного созерцания Истины, которая, впрочем, всегда рядом.