Обзор новинок блога и медиатеки «Предания»

Привет! Это еженедельная рассылка медиатеки «Предание.ру»; сегодня — обзор новинок: Манифест теоэстетики, 15 поздних шедевров Толстого, группы чтения Евангелия и многое другое.

Жизнь «Предания»

Третий ролик нашего нового формата, где президент фонда «Предание» рассказывает о нас, посвящен вопросу: группы чтения Евангелия — как из них выросло «Предание»?

Можно читать Евангелие одному. Можно слушать проповеди, открывать толкования и искать ответы у людей, которые знают больше тебя.

А можно раз в неделю собираться с другими людьми, читать один и тот же небольшой отрывок — и обнаруживать, что каждый увидел в нем что-то свое.

Именно из такой среды когда-то выросло «Предание».

Володя Берхин вспоминает молодежные группы чтения Евангелия конца 1990-х и начала 2000-х: как в советские годы для конспирации на библейскую встречу приносили бутылку водки; как однажды группа Ильи Грица сорок минут просидела в полном молчании; почему после консервативного прихода возможность услышать веру обычного человека оказалась почти открытием.

Но разговор не только о прошлом.

Почему Евангелий четыре, а не одно? Зачем живому христианству пространство для разных интонаций? Почему даже очень умному человеку недостаточно текста и экрана? Зачем нужна община — и почему молодежная евангельская группа неизбежно оказывается еще и местом дружбы, походов, споров, знакомств, свадеб и детей?

И что делать, когда простого обмена впечатлениями от текста становится мало?

От групп чтения Володя переходит к Библейскому колледжу «Наследие», выросшему из той же среды. Там, по выражению его основателя Ильи Грица, готовят «квалифицированных читателей Библии» — людей, которые умеют видеть исторический, культурный, языковой и богословский контекст текста.

Получился выпуск одновременно о Евангелии, молодости, дружбе и о том, откуда вообще взялось «Предание».

▶️ Смотреть-слушать-читать на «Предании.ру»

▶️ Смотреть «ВКонтакте»

▶️ Смотреть в МАХ

▶️ Смотреть в Rutube

▶️ Смотреть в YouTube

Подкаст Предания

«Не все переводится одинаково»: игумен Силуан (Туманов) о языке богослужения и гранях смысла (Смотреть-слушать)

Мы привыкли слышать одни и те же молитвы, читать знакомые псалмы и даже не задумываемся: а что, если за каждым словом стоит совсем другой смысл, чем нам кажется?

Игумен Силуан (Туманов) переводит богослужебные книги на русский язык. И это не просто «сделать понятнее». Это работа, которая напоминает детективное расследование: почему один и тот же греческий глагол в Евангелии нужно переводить не так, как у пророка Исаии? Почему Псалтирь в принципе нельзя переложить тем же языком, что и апостольские послания? И главное — что мы теряем, когда не видим этих различий?

В новом интервью порталу «Предание.ру» отец Силуан рассказывает, почему хороший перевод не должен быть гладким и единообразным, где переводчик рискует «заслонить» собой автора и почему даже знакомая с детства строка может зазвучать по-новому, если к ней правильно подойти.

Содержание:

00:00 Заставка.
00:14 Начало.
00:56 Перевод — по сути, всегда интерпретация оригинала. Когда вы переводите молитвослов или Псалтирь, какое у вас главное чувство: страх исказить или радость, что люди смогут наконец-то понять то, что раньше понимали неверно?
03:40 Переводы игумена Силуана. Передача высоких богословских истин на русском языке. Принципы перевода богослужебных и молитвенных текстов. Молитвослов для мирян.
08:39 Оппоненты часто говорят: «Зачем переводить, если есть церковнославянский? На нем молились веками». Что вы им отвечаете? — Не вместо, а вместе с церковнославянским языком. Примеры — Сербия, Болгария. Нет ни одного довода против введения русского языка. Молитва своими словами. Катехизическое значение богослужения. Литургия — не спектакль.
19:55 У многих на полках есть церковнославянский, синодальный и другие русские переводы. Но если я открою ваш перевод Четвероевангелия — что я увижу такого, чего не замечу в синодальном? Зачем вообще нужен еще один перевод, если есть уже «классика»? — У каждого перевода — свое предназначение. Перевод для богослужебных целей. Все существующие переводы Евангелий на русский игнорируют многовековой путь Русской Церкви. Нужен — среди прочих — перевод Евангелий, соответствующий богослужению Русской Церкви.
31:08 Вы говорили, что нельзя в одном стиле переводить Четвероевангелие и Послания, пророчества и Псалтирь. Объясните это «на пальцах»: Евангелие — это репортаж очевидца, а Псалтирь — крик души? И в чем тут принципиальная разница для переводчика? — Псалтирь и Евангелия нужно переводить по разным принципам.
40:17 В молитвословах и переводах Священного Писания много слов, которые мы хорошо знаем: «благодать», «покаяние», «спасение». Но в современном русском языке они звучат или архаично, или слишком абстрактно. Вы пытаетесь найти для них живые аналоги или оставляете как есть? — Есть ряд терминов, которые трогать нельзя: Приснодева, покаяние, спасение, благодать, освящение. В таких случаях нужен не перевод, а систематическое толкование. Главное — никого не унижать. Принцип: предлагать новое, но не заменять им старое.
51:56 Приходили ли вам благодарные отклики от людей, которым стало легче молиться или понятнее Евангелие?
58:36 Завершение.

Блог

Святые патроны критической библеистики
Архимандрит Феогност (Пушков): краткие заметки о «святых патронах» научного изучения Библии, которых сегодня почти никто не вспоминает в этом качестве.

Сюсаку Эндо: классик японской христианской литературы. Книги и экранизации
Владимир Шалларь: обзор творчества к 30-летию со дня кончины.

В ваш домашний молитвослов. Молимся вместе со святителем Игнатием (Брянчаниновым)
Святитель Игнатий долгие годы вел активную переписку с духовными чадами. И в этих письмах не только объяснял, как и когда нужно молиться, но и предлагал образцы молитв, которые и мы можем использовать в своем молитвенном правиле.

В ваш домашний молитвослов. Молимся перед Крестом Господним
Мы продолжаем нашу рубрику «Молимся по-русски» и представляем молитвенные тексты, которые использовали, молясь на Воздвижение Креста Господня или перед Крестом, русские святые и духовные авторитеты от святителей Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника до архимандрита Иоанна (Крестьянкина).

Не копия жизни, а сама жизнь
Тимур Щукин к 125-летию со дня рождения режиссера Робера Брессона.

Записки в храме: кому и зачем мы на самом деле молимся
Иеромонах Агапий (Голуб): личный опыт, ответы на неудобные вопросы и попытка отделить суть христианства от суеверий, которые цепко держатся за церковную ограду.

Пять главных книг схиархимандрита Софрония (Сахарова)
Тимур Щукин: одному из самых ярких, радостных и при этом укорененных в Предании церковных писателей XX века, схиархимандриту Софронию (Сахарову) исполняется 130 лет. Предлагаем вам обзор самых главных его сочинений.

«По-французски можно, по-английски можно, по-чувашски можно. А по-русски нельзя?»: игумен Силуан (Туманов) о том, зачем переводить богослужение
Игумен Силуан (Туманов) — переводчик богослужебных книг и Священного Писания — в беседе с Анной Ершовой рассказывает, почему он взялся за эту работу, как отвечает критикам и что на самом деле стоит за словами «мне и так все понятно».

Сколько на самом деле зарабатывают в благотворительности?
Владимир Берхин: мы запускаем новый формат — регулярные видеовыпуски фонда «Предание». В новом выпуске президент фонда «Предание» Володя Берхин рассказывает, как работа фонда устроена на практике.

Группы чтения Евангелия: как мы из них появились
Владимир Берхин: про один довольно важный эпизод нашей молодости, без которого фонда «Предание», конечно, никогда бы не было: про группы чтения Евангелия.

Богословие и философия

«Манифест теоэстетики» — совсем недавно опубликованный (сентябрь 2026 г.) текст, но уже ставший событием в российском теологическом и вообще социогуманитарном пространстве. Автор — Алексей Гагинский, один из самых заметных христианских мыслителей современной России, основатель проекта «Теоэстетика», кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН, доцент кафедры богословия МДА (с его любезного разрешения «Манифест теоэстетики» публикуется на «Предании.ру»).

Цитаты из «Манифеста теоэстетики» Алексея Гагинского:

«Христос отменил рабство и законничество: Церковь приемлет только власть любви и благодать свободы, отвергая власть насилия и подчинения».

«Единственное оружие христианина — это добро, единственный метод — ненасилие. О, не следует недооценивать его силу! Тот, кто любит, не причиняет зла и не пачкает руки жестокостью. Ненасилие есть гигиена духа. Поистине безмерна сила ненасилия! Это мудрость, ловкость, предвидение, опережение. “Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби” (Мф 10:16). Чтобы выжить среди зверей, недостаточно быть хорошим, нужно быть хитрее, быстрее, умнее, благороднее. Нужно быть сильным волкодавом, чтобы сила стала излишней, — чтобы самому не стать зверем. Ненасилие есть единственный путь вверх! Только так эволюционируют в святых — или умирают! Стань совершенным, иначе сожрут, растерзают, растопчут, уничтожат!»

«Оружие христианина — мудрость и творчество, опережение и недопущение зла, т. е. активное ненасилие. Мы в опасности! Взбодритесь! Увы, христиане соблазняются грехом и страхом, властью и силой. Ибо власть проще, эффективнее, надёжнее. Поэтому христианство превращают в казарму».

«Опережающее ненасилие делает нас совершенными сынами Божьими».

«Увы, многие творческие порывы, рождённые в христианстве, со временем обращаются против него. Такова судьба Ренессанса и Просвещения, таков путь социализма и романтизма, такова участь психологии и многих наук. Если бы христиане любили друг друга и не боялись, то условные Маркс, Ницше и Фрейд, весь их творческий пафос, зачатый христианством, служил бы Церкви и не был её врагом. Но раз за разом христианство отказывалось от своих детей, которые находили себе приют в других обителях. Они уходили, возненавидев матерь Церковь. Блудные дети, пора вернуться домой! Христианство породило гуманизм, социализм, Ренессанс, романтизм, Просвещение и многое другое. Всё это плоть от плоти нашей. Всё это могло быть нашим и уже есть наше».

«Если политические понятия суть секуляризованные (т. е. ослеплённые) теологические, то борьба социалистов есть лишь слепая борьба с мамоной. Эта борьба ведёт своё начало от евангельской проповеди справедливости и милосердия (Мф 6:19, 19:24; Лк 6:24, 12:33, 14:33; Иак 2:5-7, 5:1-6). Нетрудно догадаться, почему правда социализма была направлена против исторического христианства! И тем не менее тайна гуманизма сокрыта именно в Евангелии, без которого она теряет свой смысл. Все великие революции могли стать революциями милосердия, они могли быть христианскими прорывами, ибо совершались во имя забытых христианских добродетелей».

«Во Христе нет не только эллина и иудея, но нет и деспотов, и господ, но все друзья Богу, все братья и сестры друг другу (Кол 3:11). И у епископа нет власти, кроме любви, а если у него нет любви, то у него нет и никакой власти. Ведь если “не имею любви, то я ничто” (1 Кор 13:2). Что общего у Церкви и армии? “Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром?” (2 Кор 6:14–15)».

«Философия беспредпосылочных начал» — монография (М.: Институт философии РАН, 2018) Алексея Гагинского, одного из самых заметных христианских мыслителей современной России, основателя проекта «Теоэстетика», старшего научного сотрудника Института философии РАН, доцента кафедры богословия МДА. Книга размещена в медиатеке «Предания.ру» с любезного разрешения ее автора. В качестве аннотации — фрагменты рецензии теолога Дмитрия Матвеева, опубликованной в блоге «Предания»:

«Почему есть нечто, а не ничто? Есть ли у всего, что есть, основание, первоначало? Вопросы этого рода и есть те, которые принято называть философскими. Одновременно их можно назвать религиозными: по высказанному в ХХ в. мнению, религиозность и её интеллектуальное выражение — богословие — начинается там, где начинается предельная озабоченность собственным бытием. Эти вопросы содержат как раз ту дозу философии и богословия, которая позволяет не превращаться этим областям мысли в «игру в бисер» неких посвящённых, а оставаться актуальными для каждого человека как существа самосознающего и в силу этого тяготеющего к упомянутой предельной озабоченности собственным бытием. Поэтому есть все основания считать, что книга Алексея Гагинского «Философия беспредпосылочных начал», хотя и является специальным исследованием истории мышления о предельном основании бытия, будет интересна широкому читателю, задумывающемуся о вечных вопросах.

Да, книга А. Гагинского — специальное философское исследование, но сквозь нее просвечивает теологическая забота. Конечно, необходимо хотя бы вкратце сказать о сути исследуемой проблемы. Автор выделяет в европейской философской традиции, начиная с её античных истоков, три варианта мыслимого предельного, беспредпосылочного начала: бытие, Единое, Бог. Соответствующие области мышления можно назвать онтологией, генологией (от греч. ἕν — единое) и теологией. Родоначальники философии, эллины, разрабатывали первые два варианта. Бог же в качестве предельного начала «проник» в философское мышление из Библии, со взаимопроникновением античного и иудейского, а по мере христианизации — античного и христианского миров. Пронизанность философией воздуха античности обусловила специфику христианства: Бог стал в нём (не считая предвосхищения этого иудеем Филоном Александрийским) «предметом» философствования».

Гагинский, «анализируя феномен онтотеологии, как представляется, видит предпосылку атеизма не в тех или иных конкретных ошибках конкретных теологов, но как более фундаментальную, связывая её со становлением философского мышления в принципе. Тем самым это не некая частная тенденция, а едва ли не неизбежность в условиях мышления этого рода».

В книге Гагинского «не видно призыва перед лицом секулярного века отступать на какие-то прошлые позиции. Та же «расколдованность» мира для него, в отличие от Милбанка и Тейлора, скорее не потеря, а приобретение. «Вернуть Бога в богословие», перейти в богомыслии обратно от «высшего Сущего» к «Подателю бытия» невозможно, отказавшись от современности, — это было бы равносильно отказу от самих себя. Не исключено даже, что больше и не получится «правильно говорить» о Боге, и остается лишь «делать о Боге» (выражение автора, как можно думать, означающее деятельную веру)».

Гагинский «видит возможный способ разговора о Боге в обращении к традиции, которая начала мыслить на данную тему задолго до появления секулярного общества и становления подчеркнуто светской культуры и была движима «одной лишь жаждой познания Бога». Это восточно-христианская традиция различения божественных сущности и энергии, как известно, кристаллизованная в паламизме, но берущая начало, пожалуй, еще от Иринея Лионского».

Лекции по патрологии, прочитанные в РПУ ап. Иоанна Богослова Алексеем Гагинским, — уже много лет назад, в пору (как узнаем из самого их начала) написания им диссертации по «византийской философии», т. е. по патрологии («Онтотеологическая проблематика в греческой патристике III–IV вв.»). Ныне Алексей Гагинский — один из самых заметных христианских мыслителей современной России, основатель проекта «Теоэстетика», кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН, доцент кафедры богословия МДА. Курс составляют девять лекций: вводная лекция, Мужи апостольские, Апологеты. Ириней Лионский, Тертуллиан. Киприан Карфагенский, Александрийское богословие доникейского периода, Сущность и ипостась. Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст. Лекции размещены в медиатеке «Предание.ру» с любезного разрешения их автора.

Полное собрание статей на бусти-канале Василия Чернова «Virtus et Gloria».

Василий Чернов — историк, религиовед, переводчик, публицист. Его статьи поразительно интересны и охватывают богатое разнообразие тем: литература («Творцы и вера: метафизика "золотой десятки" авторов фэнтези»), культурология («Джентльмены в черном: быт английского сельского священника в "Эпоху умиротворения"»), религиоведение («"Высокая" и "низкая" Церковь: что это значит на самом деле?»), искусствознание («"Кембриджский Апокалипсис": тайны первопечатного комикса»), теология («Делает ли Бог зло? Христианское богословие и "проклятые вопросы"»), социология («Желаемое и действительное: как верующие "обманывают" социологов»), история («Восток есть Восток: Церковь Англии в Индии и "христиане апостола Фомы"», «Христианское королевство в Конго») и мн. др.

Это собрание статей любезно предоставлено медиатеке «Предания.ру» их автором.

«М. М. Бахтин: pro et contra. Личность и творчество М. М. Бахтина в оценке русской и мировой гуманитарной мысли. Антология. Том I» и «Михаил Бахтин: pro et contra. Творчество и наследие М. М. Бахтина в контексте мировой культуры. Антология. Том II» — собрание текстов об одной из главных фигур философии и социогуманитарных исследований XX в., чье отношение к православию, влияние православия на его мысль — интересная и неоднозначная проблема: Исупова, Луначарского, Бицилли, Бема, Кристевой, Топорова, Вяч. Вс. Иванова, Шкловского, Лихачева, Аверинцева, Гаспарова, Гоготишвили, Горичевой и мн. др.

Литература и музыка

Собрали пятнадцать поздних шедевров Льва Толстого, в которых ясно читается ясный православно-христианский смысл.

Философ и богослов русского зарубежья Владимир Ильин в своих эссе о Толстом дезавуирует нелепое, но относительно часто встречающееся мнение, что поздний Толстой «исписался»; на самом деле позднее творчество Толстого — закономерное, органическое и не менее гениальное, чем его творчество периода двух великих романов («просто не заметили литературного совершенства и мастерства, проявленного Толстым в этот период»). Поздний Толстой, создав их, перерос саму форму романа — и его поздние шедевры создаются в жанре драм и рассказов.

Вот какая мысль Ильина кажется необычайно ценной, интересной, нетривиальной. Поздние художественные тексты Толстого представляют собой систему православного богословия (так!) — именно православного, церковного, классического богословия. Великий художник в полном размахе своих сил и в полноте умения их применять создает ряд опытов чего-то вроде художественной догматики:

«Большой роман был "измотан" и исчерпан. После "Войны и мира", "Анны Карениной", "Семейного счастья" и неудачного "Воскресения" (претенциозное название которого только подчеркивает неудачу, несмотря на множество восхитительных деталей) идти в этом направлении дальше было невозможно, — во всяком случае, для Толстого. Он и переходит к стилю более или менее мелких или среднего размера произведений, большей частью в народном духе и стиле, или же к театрально-драматическому жанру. Всюду его ждёт полная литературная удача и успех. "Власть тьмы", эта вариация… на "Преступление и наказание" Достоевского, несомненно произведение с "счастливым", в мистико-трансцендентном смысле, концом: дух тьмы побеждён покаянием виновного и царство сатаны рассеяно добровольным восшествием преступника на крест Спасителя и рядом со Спасителем. Несмотря на мрачнейшее содержание и несносную фатальную тоску, которыми пропитан "Живой труп" (чего стоит одно название!), слушатель уходит из театра не только глубоко потрясённым, но ещё и очищенным, ибо всё здесь происходит действительно по Аристотелю — "через страх и сострадание идут к очищению от подобного рода страстей"; к тому же самоубийство Феди Каренина есть самоубийство только по форме, а не по содержанию. По содержанию же — это добровольное мученичество. Вообще "Живой труп" — одна из гениальнейших трагедий в мире, особенно если её играть по-настоящему и умело провести все бытовые детали типично русского характера.

Но и дальше такие среднего или мелкого размера произведения, как "Хозяин и работник", "Корней Васильев", "Чем люди живы", "Три старца" и др., представляют в своём роде литературно-идеологическое совершенство. К тому же это настоящие произведения подлинно христианского духа, и даже с проведением в них некоторых важнейших особенностей церковной догматики: например, учение об Ангелах в "Чем люди живы", учение о Пресвятой Троице и молитве в "Трёх старцах", о мистическом значении прощения или непрощения обид — "Корней Васильев", о покаянии и о его положительном значении в загробной жизни ("Хозяин и работник"). Всесторонняя доброкачественность этих безупречно христианских произведений как бы гарантируется восторженным отзывом о них сурового византийского церковника и превосходнейшего, совсем ещё не оценённого стилиста Константина Леонтьева. (Этюд под заглавием "Анализ, стиль и веяние")».

«Автор "Казаков" принадлежит к числу тех, которые по мере повышения в возрасте повышаются и в совершенстве. … Этот период наиболее характерен для последней полосы творчества Толстого; полоса эта не менее грандиозна в своём роде, чем центральная, ибо, повторяем, в чисто литературном отношении она не только не слабее, чем центральный период, но, пожалуй, ещё совершеннее, чем тот. Для подтверждения этого достаточно напомнить о таких вещах, как, напр., "Хаджи Мурат", "Хозяин и работник", "Чем люди живы", "Корней Васильев" и о многом другом. К этому периоду относятся собственно миросозерцательные, религиозно-нравственные произведения, как, например: "Моя исповедь" (1880); "В чем моя вера" (1884); "Что делать?" (1885); "Царство Божие внутри нас" (1893)».

Покаяние и загробная жизнь, прощение, ангелы, Троица — Толстой был православным (так!) богословом там, где ему это наиболее пристало — в своем литературном творчестве: так, во всяком случае, видит дело Вл. Ильин.

Здесь вы найдете все упомянутые Ильиным поздние тексты Льва Толстого, а также и еще несколько его текстов, которые общепринято считаются шедеврами: «Смерть Ивана Ильича» — один из величайших шедевров мировой литературы, рассказ о тщете мирской жизни, о вхождении в загробную жизнь; «Записки сумасшедшего» — неоконченный автобиографический рассказ об осознании абсурдности жизни; «Божеское и человеческое» — тоже о предстоянии перед смертью, где один человек обретает Бога, другой же — нет; «Отец Сергий» — о гордыне и похоти; «После бала» — короткий рассказ об абсурдном соседстве светской жизни и смертной казни; «Фальшивый купон» — о цепочке грехов и цепочке добрых дел; «Холстомер» — рассказ от лица лошади, показывающий тщету, суету, абсурдность мира сего; «Много ли человеку земли нужно?» — о тщете и разрушительности страсти к собственности.

Добавили как тексты указанных произведений, так и их аудиоверсии.

«Крейцерова соната» — отдельно стоящий шедевр позднего Толстого. Рассказ о жизни и «философии», даже — богословии — убийцы своей жены. Толстой здесь — вот так радикально — думает над кризисом современной семьи, брака, отношений полов, о том, что современность как будто специально делает так, чтобы сфера межполовых отношений наполнялась грехом. И больше: здесь дается вообще некая философия и богословие семьи, любви, пола. Вот одно из рассуждений женоубийцы:

«— А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигнется цель. Так оно и выходит, — говорил он с видимым волнением, очевидно очень дорожа своей мыслью. — Так оно и выходит. Вы заметьте: если цель человечества — благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и т. д., то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная и злая и упорная — половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живёт, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утончённее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди. И посмотрите, что выходит. Выходит, что плотская любовь — это спасительный клапан. Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то не достигло оно только потому, что в нём есть страсти, и сильнейшая из них — половая. А есть половая страсть, есть новое поколение, стало быть, и есть возможность достижения цели в следующем поколении. Не достигло и то, опять следующее, и так до тех пор, пока не достигается цель, не исполнится пророчество, не соединятся люди воедино. А то ведь что бы вышло? Если допустить, что Бог сотворил людей для достижения известной цели, и сотворил бы их или смертными, без половой страсти, или вечными. Если бы они были смертны, но без половой страсти, то вышло бы что? То, что они пожили бы и, не достигнув цели, умерли бы; а чтобы достигнуть цели, Богу надо бы сотворять новых людей. Если же бы они были вечны, то положим (хотя это и труднее тем же людям, а не новым поколениям исправлять ошибки и приближаться к совершенству), положим, они бы достигли после многих тысяч лет цели, но тогда зачем же они? Куда ж их деть? Именно так, как есть, лучше всего… Но, может быть, вам не нравится эта форма выражения, и вы эволюционист? То и тогда выходит то же самое. Высшая порода животных — людская, для того чтобы удержаться в борьбе с другими животными, должна сомкнуться воедино, как рой пчел, а не бесконечно плодиться; должна так же, как пчелы, воспитывать бесполых, т. е. опять должна стремиться к воздержанию, а никак не к разжиганию похоти, к чему направлен весь строй нашей жизни. — Он помолчал. — Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть. Ведь по всем учениям церковным придёт конец мира и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое?»

К имеющимся тексту и его аудиоверсиям добавили две новых начитки.

Лермонтов — великий русский поэт и прозаик XIX в., чья религиозность — дискутируемый, сложный, неоднозначный вопрос. Вот несколько цитат на этот счёт:

Мережковский: «Лермонтов первый в русской литературе поднял религиозный вопрос о зле. Нет никакого сомнения в том, что Лермонтов идет от богоборчества, но куда — к богоотступничеству или богосыновству — вот вопрос».

Соловьев: «религиозное чувство, часто засыпавшее в Лермонтове, никогда в нём не умирало и, когда пробуждалось, — боролось с его демонизмом».

Мочульский: «вся лирика его движется подлинным, религиозным вдохновением. Ум его, скептический, охлажденный, сомневающийся, — в разладе с сердцем, всегда горящим тоской по Богу и жаждой искупления темной и грешной земли».

К тексту и аудиоверсиям поэм Лермонтова добавили еще несколько аудиоверсий.

Рассказы Фолкнера, возможно, крупнейшего американского писателя, нобелевского лауреата. Его модернистской прозе свойственны библейские аллегории, на вопрос о коих Фолкнер как-то ответил:

«Христианство — внутри каждого, если конечно, договориться о том, что мы подразумеваем под этим словом. Это личный код поведения человека, который делает человека лучше, чем того хочет его природа. Какой бы ни был у него символ: крест или же полумесяц — этот символ должен напоминать, что ты принадлежишь к человеческой расе. Христианство не может научить человека быть добрым, как учебник учит математике. Оно может научить, как реализовать себя, выработать собственный моральный кодекс. Оно учит на примерах страданий и жертвоприношений».

В своей нобелевской речи Фолкнер говорил:

«Наша нынешняя трагедия заключается в чувстве всеобщего и универсального страха, с таких давних пор поддерживаемого в нас, что мы даже научились выносить его. Проблем духа более не существует. Остался лишь один вопрос: когда тело моё разорвут на части? Поэтому молодые писатели наших дней — мужчины и женщины — отвернулись от проблем человеческого сердца, находящегося в конфликте с самим собой, — а только этот конфликт может породить хорошую литературу, ибо ничего иное не стоит описания, не стоит мук и пота.

Они должны снова это понять. Они должны убедить себя в том, что страх — самое гнусное, что только может существовать, и, убедив себя в этом, отринуть его навсегда и убрать из своей мастерской все, кроме старых идеалов человеческого сердца — любви и чести, жалости и гордости, сострадания и жертвенности, — отсутствие которых выхолащивает и убивает литературу. До тех пор пока они этого не сделают, они будут работать под знаком проклятия. Они пишут не о любви, но о пороке, о поражениях, в которых проигравший ничего не теряет, о победах, не приносящих ни надежды, ни — что самое страшное — жалости и сострадания. Их раны не уязвляют плоти вечности, они не оставляют шрамов. Они пишут не о сердце, но о железах внутренней секреции.

До тех пор пока они вновь не поймут этой истины, они будут писать как равнодушные наблюдатели конца человеческого. Я отказываюсь принять конец человека. Легко сказать, что человек бессмертен просто потому, что он выстоит; что когда с последней ненужной твердыни, одиноко возвышающегося в лучах последнего багрового и умирающего вечера, прозвучит последний затихающий звук проклятия, что даже и тогда останется ещё одно колебание — колебание его слабого неизбывного голоса. Я отказываюсь это принять. Я верю в то, что человек не только выстоит — он победит. Он бессмертен не потому, что только он один среди живых существ обладает неизбывным голосом, но потому, что обладает душой, духом, способным к состраданию, жертвенности и терпению. Долг поэта, писателя и состоит в том, чтобы писать об этом. Его привилегия состоит в том, чтобы, возвышая человеческие сердца, возрождая в них мужество и честь, и надежду, и гордость, и сострадание, и жалость, и жертвенность — которые составляли славу человека в прошлом, — помочь ему выстоять. Поэт должен не просто создавать летопись человеческой жизни; его произведение может стать фундаментом, столпом, поддерживающим человека, помогающим ему выстоять и победить».

К сборнику рассказов Фолкнера добавили множество их аудиоверсий.

«Lavde Di Sancta Maria. Veillée De Chants De Dévotion Dans L'Italie Des Communes» — альбом итальянского ансамбля «La Reverdie» 1994 г.: песнопения святой Марии, бдения (или вечерни) благочестивых песнопений в итальянских коммунах, реконструкция лауд (народных религиозных песен, возникших в XIII в.). Первой лаудой на итальянском языке считается «Песнь о солнце» Франциска Ассизского (около 1225 года). Такие песнопения исполнялись в итальянских городских коммунах братствами мирян.