Маленькая Тереза

«Маленькая Тереза» — последняя и недописанная книга Дмитрия Мережковского, одного из классиков как русской литературы, так и русской религиозной мысли. Книга эта принадлежит — и замыкает — серию книг того жанра, к которому пришёл Мережковский в свой зрелый период: неразличимости исторического романа, беллетризованной биографии, религиозно-философского эссе, поэмы в прозе: вслед «Иисусу Неизвестному» — «Лица святых от Иисуса к нам» («Павел. Августин», «Иоахим Флорский. Франциск Ассизский», «Жанна д’Арк»), «Реформаторы» («Паскаль», «Лютер», «Кальвин»), «Данте», «Наполеон» и наконец «Испанские мистики» («Св. Тереза Иисуса», «Св. Иоанн Креста» и недописанная «Маленькая Тереза»).

Здесь размещено первое издание «Маленькой Терезы» (под редакцией, со вступительной статьёй и комментариями Темиры Пахмус, Эрмитаж, 1984). Кроме собственно романа и означенных статьи и комментариев в книгу включены письма Мережковского, относящиеся к периоду написания романа.

Мережковский умирает в 1941 г. Почти во всех своих текстах между мировыми войнами он писал об угрозе «Второй войны», которая, предупреждал он, будет много горше Первой. И вот она наступает.

В этот период Мережковский обращается к опыту испанских мистиков; успевает написать книги о Терезе Иисуса, Иоанне Креста и начинает, но уже не успевает закончить, книгу о Маленькой Терезе. Почему именно испанские мистики оказываются в центре его мысли в преддверии и в начале Второй мировой — эти странные (может быть, и «больные» даже) на современный взгляд люди, максимально как будто бы отдалённые от политики, войны и пр.? А вот именно поэтому: у них было то, чего нет у современных людей: Божественный Экстаз. Человечество обречено на Войну и Тоталитаризм, потому что оно забыло Бога, утверждает Мережковский; и вот поэтому опыт мистиков — именно в далёкости, странности и неотмирности своей — становится политически актуальнейшим, как раз тем, что нам острейше нужно.

И более того. Приведём как иллюстрацию один фрагмент «Маленькой Терезы», где политическому атеизму современности, атеистическому социализму противопоставлена классическая христианская политическая теология, монашеский социализм; это один из своеобразных опытов по политической теологии и вообще христианской мысли в XX в., и как бы к нему — и вообще к обращению русского религиозного мыслителя к мысли и опыту католических мистиков — ни относиться, критически его отбросить или творчески усвоить, — так или иначе знать его тем, кто вообще хочет разбираться в этой проблематике, надо:

«Кажется, души отдельных людей и собирательная душа человечества никогда ещё, после Рождения Христа, не были таким расплавленным металлом или бушующим хаосом, как в наши дни, и никогда ещё так не требовал хаос этот порядка, отливки этот металл. Формы для отливки не может быть иной, или, по крайней мере, люди формы иной не хотят, кроме социальной революции. Равенству жертвуют они свободой и братством в трёхчленной заповеди Великой Революции: Свобода, Равенство, Братство. Опыт русского коммунизма, который привёл к тягчайшему, за память человечества, рабству и к братоубийственнейшей бойне, не убедил никого, что жертва эта может быть и убийственна для человечества, потому что жажда Равенства в людях наших дней так неутолима, а страх Свободы так силён, что никакие опыты не могут их в этом убедить.

Как ни уединена была Маленькая Тереза в уединении Кармеля от всего, что происходило за стенами его, кое-чего не могла она не знать о величайшей попытке человечества устроиться на земле без Бога, о социализме; не могла она не знать об этом тем более, что и в самом Братстве Кармеля, так же как во всех монашеских Братствах, продолжалось, пусть неудачно, но с бесконечной и, может быть, ненапрасной надеждой, что будет и удача когда-нибудь, то, что люди наших дней называют «социальной революцией», и что началось ещё, хотя и в совсем противоположном смысле, за две тысячи лет назад, уже в первохристианских общинах:

Все же верующие были вместе и имели всё общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого (Деян., 2, 44–45).

В первый раз уже совершилось это великое чудо Свободы, Равенства в Насыщении Хлебами:

Он взял пять хлебов и две рыбы, воззрев на небо, благословил и преломил хлебы, и дал ученикам Своим, чтобы они роздали им; и две рыбы разделил на всех. И ели все и насытились. И набрали кусков хлеба и остатков от рыб двенадцать полных коробов. Было же евших хлебы около пяти тысяч мужей (Мк., 6, 41–44).

То же великое чудо повторяется, вот уже две тысячи лет, каждый день, в Церкви, в таинстве Евхаристии, как немолчное пророчество о том, что когда-нибудь совершится не только в Церкви, но и в мире то, что люди наших дней называют так неверно и недостаточно, потому что безбожно, «социальной революцией». Каждый день во всём христианском человечестве повторяется это пророчество, но никто не понимает его, не видит и не слышит.

Ещё ли не понимаете и не разумеете? Ещё ли окаменено у вас сердце? Имея очи, не видите? Имея уши, не слышите? И не помните? (Мк., 8, 17–18).

Люди всё меньше помнили об этом, всё больше забывали и, наконец, за последние четыре века социальной революции забыли так, как ещё никогда. Маленькая Тереза вспомнила об этом первая и поняла, что мир сейчас погибает, потому что об этом забыл, и не спасётся, пока не вспомнит; первая поняла она, что голода человеческого никто не насытит, жажды не утолит; того, что люди наших дней называют «проблемой социального неравенства», никто не разрешит, кроме Того, Кто сказал две тысячи лет назад, и сейчас говорит каждый день, в таинстве Плоти и Крови:

Я хлеб живой, сошедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира… Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день (Ио., 6, 51–54).

Что это значит, поняла св. Тереза Лизьеская первая, как, может быть, за две тысячи лет христианства не понял никто; вспомнила об этом первая, и можно сказать, что всё дело её не только во времени, но и в вечности есть не что иное, как напоминание миру, сейчас погибающему так, как он ещё никогда не погибал, что нет для него иного пути спасения, кроме этого. Вот почему людям наших дней, может быть, ближе она и нужнее, чем кто-либо из святых, кроме св. Терезы Испанской и св. Иоанна Креста, которые делали то же во времени и делают в вечности, что и она.»