летом 1904 года[1103]I

Непосредственное религиозное сознание было уже подточено и заметно слабло. Оно уже не имело сил сопротивляться злым сомнениям и бескрылым порывам неверия. Оскудевшее сознание каждую минуту могло рухнуть совсем, но еще теплилась жизнь трепещущей лампадкой, еще веял дух в замирающих формах религиозной жизни. Это была наша осень.

Тихая грусть разливалась в воздухе с прощальными поцелуями солнца. Медовые маковки рощиц и багрянец лесов глядели печально и нежно. Золотистою теплою пылью наполнен был воздух; внезапное дуновенье ветерка сметало в кучки янтарные и золотые россыпи листьев, а потом вытягивало их змеящимися лентами парчи вдоль дороги. С бесконечною грустностью последние лучи охватывали мшистые камни, слабой больною улыбкой ласкали прощально. Последние аккорды свето- зарности замирали среди трепещущих и внимающих им веток; чуть шевелили дерева складками своих риз, парчовых и шелковых. Это была наша осень.

Мы любили осенний закат, снопы стрельчатых лучей, вырывавшиеся из облак, грелись последнею теплотою. Потом за одну ночь налетели откуда‑то злые вихри, пронеслись опустошительной сворою по умирающим покровам лесов, сотрясли драгоценные ризы, на тысячу мелких лоскутьев разорвали парчовые ткани, оголили деревья. С диким гиканьем попирали они священные отрепья.

Черною тьмою оделись пространства, погустели мра- ки. Но мы торжествовали поруганию, с мальчишеским задором встретили грудью налеты ветра, в буйных порывах неслись по холоду, попирая священные отрепья.

Сорвалось отрицание — бесцельное отрицание, безудержное, прямолинейное и без критики. Наступила зима, но мы беззаботно еще жили остатками прежнего тепла, еще согревались стремительными движениями, и думали, что этого хватит навсегда.

Но потом вдруг стало страшно. Оголенные дерева — Бриареи[1104]сторукие, потянули свои черные ветви. Закаркали вороны, закружились над Церковью. Завыли голодные волки, надрывали вытьем своим душу. Сгущались мраки: стали звать к печкам, в избы, туда‑де еще не проникли морозы. Но было уже поздно. Ужасы захватывали сознание, овладевали им: роились и окружали нас призраки. И избы не помогали.

Нечеловеческим воплем протяжно взвыл великий писатель[1105]: он увидел, что нет спасения, а носившиеся в вихрях листья били по лицу.

Рассветало. Серым затянуто было небо. Делалось сырее. Устали мы от бесцельного блуждания. Туман сменялся затяжным дождиком. Моросило. Грязь и слякоть пробирались повсюду. Шлепали по размякшей глине рваные калоши. Вой сменился ноем, бессильным. Неврастенически смеялись хмурые люди, ковыряли носком калоши гниющие листья и хныкали под аккомпанемент затяжного дождя. Холодные тоны, фиолетовые, гнилостные и серо- стальные охватывали всю действительность с бессильною раздраженностью. Все, казалось, страдало неврастенией.

Потом начали приноровляться к серости: откормились после прежней тревоги, задумались о местечках. Хмурые становились скучными и скучающими. Погружались в пошлость.

Пошлость пробиралась во все щели, самый воздух был растворен скучной пошлостью. Наяву спали тяжелым сном без сновидений — угарным. Но вот кто‑то запричитал, полусонно всхлипывал. Горькими слезами, бессильными и истерическими отпад [а] ло:

Как волны морские,

Я слезами и холодом горьким дышу[1106].

Потом раздался стон и мучительный зов.

О, Господи! Молю Тебя! ІІриди!

Уж тридцать лет в пустыне я блуждаю,

Уж тридцать лет ношу огонь в груди,

Уж тридцать лет Тебя я ожидаю.[1107]

Заклинали и умоляли, со слезами и выкрикиваниями вымаливали, себя обманывали, желая «кровью сердца верить»[1108]. А все остальное было погружено в тусклую, мертвенно–бесцветную выцветшую пустыню — пустыню абсолютного нигилизма.

Вдруг произошло нечто неожиданное.

Что же произошло?

Перед нами изысканные декорации: каждая деталь в своей отдельности красочна, сочна и оригинальна. Однако чего‑нибудь целого не получается: будто просто поставлены отдельные части разных декораций кое‑как, будто у нас музей.

Мы находим центр перспективы, точку зрения, для которой написаны декорации и сцена меняется. Уходит в бесконечные дали горизонт, получается единство, [далее пропуск]

Часто читатели Белого находятся именно в таком положении. Им чувствуется яркость отдельных образов, красочная сочность деталей, ослепительная феер- верочность, но «нравственного центра» они не видят, не видят единства, потому что не становятся на точку зрения автора, творца.

Для них это разрозненные перепевы других поэтов и они склонны отрицать Белого как личность, стоящую на определенной точке. Они же, стоя на мели и рассматривая каждую деталь в ее обособленности, не будут в состоянии соединить все в одно, они навязывают Белому такую же разрозненность. Необходимо установить единство. Необход [имо] найти центр перспективы, благодаря чему келейное и плоскостное станет передавать глубинное и бесконечное.

Необходимо так стать, чтобы увидеть, что «образы», конкретное у Белого прозрачно, что через него видно иное.

Символизм.

Целомудренная чистота.

III

Этот центр есть мистическ [ое] сознание, а вся поэзия в целом — символ [ический] теургизм.

Теургизм. Теургика — перевоплощение действительности.

Красота. Музыкальность. Образность. Яркость. Ассоциации.

Пестрота цветов.

V

Символизм осмысливающий все. Отсюда юмор. Истори- ческ[ие] заметки сюда же. Несоответствие идеального с действит [ельностью].

[НАБРОСКИ НА ОТДЕЛЬНЫХ ЛИСТАХ] [I]

Стихийное религиозное сознание быстро ослабевало. Злые помыслы сомнения оказывались действенными. Но на это были причины — оскудение. Косые лучи заходящего осеннего солнца целовали с болезненно–кроткой смиренной улыбкой багрянец и пурпур, трепетавшие в вечернем ветерке[1109].

Пушкин.

Но в одну ночь ветер снес рубиновое пламя и золотые ризы[1110]. Мы радовались порывам злого ветра, задорно снимавшим последние умирающие уборы. Грудью встречали налеты ветра, ликовали — было что‑то нездоровое, будто буйное.

Но делалось холоднее. Сырее. Грязнее. Туманы. Слякоть… Ужасы. Дерева. Взвыл нечеловеческим голосом «великий писатель», за нетронутую цельность народа некритическую схватывался Достоевский. Чего‑то не хватало[1111]. Смирялись. Шлепали по грязи в тупом отчаянии. Неврастенически темно–фиолетовые у Чехова. Грязные калоши. Это не иронически, а серьезно[1112].

Взмолились: «О, Господи, молю тебя…» Тосковали, бросаясь на колени. «Как волны морские…» Плакали горькими, бессильными слезами.

Соловьев. Критицизм.

Брызнул поток драгоценных каменьев. Ярк[ие] цвет [а]. Фонтаны и т. д. Что‑то прорвалось.

[II]

Что же случилось? Почему. Один из симптомов. Религиозное прорвалось в сознание. Перспективность. Делят на три разряда. Кроме реальных также образы предыдущего.

1) символические,

2) теургические видения,

3) мифотворческие.

Радость совершенна. И это даже в глубокой тоске. Проходила нейтральная полоса — т. е. по–русски пол[о]са «ни Того, ни Другого» лика Христова.

[Ill]

p. 138«Старинный друг» Древне–немецкое, под А. Дюрера[1113].«Разлука» — Н. В. Бугаеву. Это как бы прелюдия к книге, кот[орую] посвятить ему[1114].«Пир», р. 136. Г. Гольбейн[1115]«Душа мира», р. 57. Грядой — грядою. Как это вышло[1116]«Чающие» р. 225 скверно[1117]«Прощание» р. 70. Это копия (а не стильность)[1118]р. 72«Полунощницы» жуткое[1119]желто–золотой (мужской) + голубо–лазурный (женский) = белый (синтез) См. «Возврат» и «Преданье»р. 154Преданье — АдонисЗолото — ХристосЛазурь — София[1120]р. 48«Таинство» это под влиянием Фета «С бордою…»[1121]р. 249«Осень» — сравни Фета «На Днепре» (т. I, р. 320)[1122]

Андрей Белый, родной сын Афанасия Афанасьевича Фета, по справедливости должен именоваться Андреем Афанасьевичем Белым. Соловьев Влад[имир]. Дух музыки. Теургия (мифотворчество). Повторяемость (карлики, гномы, великаны как признак жизненности)[1123]. Истинный символизм.

Ананас — экзамен эстетический[1124].

IV

1. Порывы холодного ветра пронизывали туманом

2. Между дерев пронизали облачные отрепья — цеплялись за верхушки

3. и ветви

4. Поезд подымался все выше — вдоль горного ущелья.

[Внизу той же страницы]

Солнечность: Бальмонту[1125]; Золотое руно[1126](видения); Солнце[1127]

Безвременье Закаты (p. 12)[1128].