1

У Леонида Леонова довольно устойчивый фан-клуб, хотя и не столь громкая слава, как у Шолохова или Бабеля. Леонов нравится немногим и, пожалуй, даже отталкивает читателя, и место в русской литературе у него весьма специальное: ему повезло оказаться вне лагерей — и в прямом, и в переносном смысле. Он жил и работал так, словно упомянутой шолоховско-бабелевской, деревенско-городской поляризации не существовало, в группировках не состоял, учениками не обзавелся, оставаясь фигурой притягательной, загадочной и одинокой. Свой читатель у него тем не менее есть, даже и в наши дни, когда большая часть советской литературы 30—50-х безнадежно забыта. Но если этого читателя — тоже, как правило, одиночку, умудрившегося остаться вне всех станов и классификаций, — спросят о причинах его привязанности к Леонову, ему, боюсь, непросто будет сформулировать, за что он любит этого мрачного писателя, ровно ничего не делающего для того, чтобы его любили.

После некоторого размышления такой читатель, вероятно, назовет само качество прозы — точней, ее интеллектуализм, особую леоновскую плотность, когда в одном придаточном предложении, брошенном невзначай, скрывается отдельный роман или трактат. Леонов пишет густо, проходных деталей у него нет — почему он и помнил много лет спустя каждую черточку в давно законченной вещи. Любое его сочинение, от ранних стилизаций до поздних пьес и романов, существует в огромном историческом контексте, перекликается с сотнями чужих книг, от богословских до естественно-научных трактатов; традиционные литературные темы — любовь, разлука, война, тайна смерти, быт, семья, — присутствуют у него скорей номинально, герой занят не столько жизнью, сколько бесконечным обдумыванием, осмыслением ее — и читателю льстит интеллектуальный напор этой прозы; разгадав очередную леоновскую загадку, поймав намек или отсылку, он чувствует себя вовлеченным в сложную и тонкую игру. Есть люди, которым нравятся горные тропы, сложные маршруты — то ли потому, что чтение такой прозы в самом деле способствует самоуважению, то ли потому, что им нравится держать себя в тонусе; Леонов — для тех, кто много думает, не слишком верит жизни и людям, а главное — всю жизнь томится не столько загадкой, сколько трещиной, нестыковкой, тайным несовершенством бытия. Есть люди, прямо-таки проваливающиеся в эту трещину; Россия — целая страна, провалившаяся туда.

Изначальное несовершенство бытия, ошибка в замысле — главная леоновская тема. Может быть, именно эта нестыковка и придает существованию смысл, прелесть, неоднозначность, а может, только благодаря этой ошибке возможно само существование человека, который тоже несет в себе и вечно чувствует этот тайный порок. У Горького — одного из леоновских прямых предшественников — был еще более радикальный взгляд на проблему: человечество нуждается в переплавке, в коренной переделке, и ради этой переделки хороши даже такие социальные эксперименты, как Соловки. Шаламов — тоже наследник русской радикальной философии, который бесконечно далек от Леонова биографически и духовно, но сосредоточен на той же проблеме, — в собственном лагерном опыте увидел подтверждение своей долагерной догадки о том, что человек как проект не удался, в человеке слишком много животного, все лучшее в нем гибнет слишком быстро (так, по крайней мере, казалось ему) при первом столкновении с действительно экстремальными обстоятельствами. Леонов так не думает — да и опыта такого у него нет, — но человечество, по его глубокому изначальному убеждению, движется к неизбежной катастрофе, оптимистического финала у истории нет и быть не может. В человеке, по леоновской мысли, нарушено «соотношение огня и глины». Неудача революционного эксперимента в России окончательно утвердила его в этой юношеской догадке. Об этом он и писал всю жизнь, старательно маскируясь.

Из Леонова часто и старательно делают почвенника — это не так, хотя еще безнадежнее попытки увидеть в нем либерала. Ему, как пишет он сам в «Пирамиде», кажутся одинаково бесперспективными попытки построить государство на силе и на слабости. Леонов смотрел мимо традиционных дихотомий, давно уже не описывающих мира, — а может быть, тоже изначально порочных. Мир для него — место трагедии, тотальной дисгармонии, и спасительна может быть только человеческая ответственность, только готовность сражаться или терпеть даже и в безнадежной ситуации, о чем и написано «Бегство мистера Мак-Кинли». Вообще же леоновский герой не борец — он беглец, странник, и главное его состояние — бесприютность. Об этом написан ранний и очень хороший рассказ «Бродяга», об этом же — история странствий Матвея Лоскутова из последнего романа. Думается, Леонов и сам всегда прикидывал такой вариант биографии на себя, мечтал, как многие его сверстники, вырваться из всех рамок и выписаться из списков, уйти странствовать, раствориться, исчезнуть.

2

Отношения с Россией он выяснял долго, но описал это выяснение кратко, в самой автобиографичной из своих повестей. Русским писателям вообще свойственно писать автопортреты в женском образе — то ли чтобы тем верней спрятаться, то ли чтобы приблизиться к собственному идеалу, описать, так сказать, собственную душу, которая для нас всегда женского рода. Пушкин передал все свои любимые черты (включая литературный талант) Татьяне, Платонов — странной девушке Фро, Окуджава — Луизе Бигар, и Леонов описал собственную душу под именем Evgenia Ivanovna. Повесть эта, непонятным образом опубликованная в 1963 году (видимо, спасти ее мог только авторитет вполне советского классика, каким Леонов представал в то время), повествует о бегстве русской девушки, вышедшей замуж за белогвардейца, сначала вместе с ним в Стамбул, потом — после его исчезновения — в Париж. Там, на грани голодной смерти, окончательно решившись на самоубийство, она встречает благородного, смешного, рыцарственного историка Пикеринга, который в нее влюбляется, производит в помощницы, а затем делает предложение. Все это время Евгения Ивановна отчаянно тоскует по первому мужу, которого любила со всем русским жертвенным самозабвением, — и по Родине, которую любила так же отчаянно, ничего не прося взамен. Пикеринг готов устроить ей путешествие на Родину, где британскую пару принимают в лучших традициях кавказского гостеприимства. Гидом их оказывается тот самый белогвардеец Стратонов, который давно вернулся и теперь искупает прошлые грехи. Очень быстро выясняется, что тосковать Евгении Ивановне решительно не о чем: Стратонов превратился в озлобленного труса, повторяющего дежурный бред о великом эксперименте, которому позавидует вся Европа. Собственную вину перед женой он осознает и даже называет подлостью, но ведь ради возвращения, воссоединения с великой Родиной все можно простить! Он приводит супругов в историческую беседку, якобы посещенную Александром Великим, и демонстрирует слой экскрементов, покрывающих ее пол. От единственного объяснения с ним наедине у Евгении Ивановны начинается неудержимая рвота — первый признак беременности. И в этом эпизоде, когда героиню, как в советском анекдоте, неудержимо рвет на Родину, — все сказано и о великом эксперименте, и о загаженной стране. По России хорошо тосковать издали — вблизи она быстро показывает ностальгирующему путешественнику, до какой степени его здесь не ждут; почти одновременно с набоковской «Нечистью» написав своего «Бурыгу», Леонов любил тайную, добрую и, пожалуй, мифическую Россию. Если уж повторять метафору из последней леоновской повести, в России хорошо зачинать — но вынашивать и рожать лучше в каком-нибудь более надежном месте. Широкая панорама великих библейских и азиатских сражений, на фоне которой разворачивается бытовая и несложная фабула, лишний раз убеждает читателя: все великие эксперименты кончаются ядовитой, жгучей пылью пустыни. И все это чуждо, не нужно, непонятно одинокой любящей душе, которой только и надо, чтобы ей позволили любить. Пикеринг честней, надежней, внутренне сложней Стратонова; на Родине было когда-то очень интересно, но больше тут делать нечего.

3

Статья Марка Щеглова о «Русском лесе» в свое время настолько взбесила Леонова, что он отказался два года спустя подписать щегловский некролог; взбесила, думаю, потому, что Щеглов все почувствовал очень точно. Леонов — писатель действительно не христианский, хотя прямо упрекнуть его в этом Щеглов по понятным причинам не мог. Он написал лишь о грозном, античеловеческом культе, которому служат герои Леонова, о языческом его мировоззрении — и это действительно так: русская история — русский лес, божество растительное, покорное природной, а не человеческой логике. Тоска по человечности в Леонове как раз есть, но где ее взять, эту человечность, и какими мичуринскими прививками привить русскому лесу? Любимейший герой Леонова — Скутаревский, старый ученый, искренне пытающийся полюбить коммунистическую утопию и не находящий в ней все того же, главного: сложности. Скутаревскому противопоставлен образцовый коммунист Черимов — но кто же в этом противостоянии выберет Чери- мова? Для Леонова сложность — в том числе стилистическая, сложность плотной романной речи, хитро сплетенной фабулы, повторяющихся тем и мотивов, — единственный способ противостоять угрожающей и плоской простоте, власть которой в мире все заметнее. Но эта простота, это сознательное сокращение, умаление, уплощение служат великой цели: если человек не будет упрощаться, он уничтожит мир. Поэтому русская — и мировая — история обречена быть пирамидой с неуклонно сокращающимся сечением, а закончится все крошечными людьми, живущими под землей.

Единственный, по Леонову, способ избежать катастрофы — деградация. Вождем и даже идеологом этой деградации ему представлялся Сталин, от которого, собственно, и сбежал назад в свои таинственные сферы ангелоид Дымков. Сталин пытался приспособить Дымкова к собственным задачам, сделать из него «ангела истребления». Леонов первым прочел — и написал — Сталина не как вождя модернизации, каковую роль ему все чаще пытаются приписать сегодняшние апологеты, но именно как консерватора, тормозящего, осаживающего Россию на ее путях. Попытки увидеть в Леонове сталиниста, на мой взгляд, не просто бесплодны, но оскорбительны: Леонов — писатель прежде всего сложный, а Сталин, как и любой тиран минувшего века, олицетворяет собой победительную простоту. Возможно, леоновские шифры и хитросплетения, притчи с неоднозначными толкованиями, темные намеки, исторические аналогии — не просто единственный способ уцелеть во времена всеобщей «прозрачности», но еще и демонстративное, упрямое противостояние главному злу. Ведь оно для Леонова находится не в плоскости идей, не в социальных даже практиках — а именно в этой тенденции к опошлению и упрощению мира. Этой тенденции Леонов противостоит каждым словом.

Положим, скажет читатель, все это так — но как же обстоит дело у Леонова с тем, за что все мы любим литературу: с увлекательной фабулой и, главное, с эмоциями? Ведь тот же Шолохов, которому Леонова часто противопоставляют и с которым он сам, я уверен, тайно сравнивал себя, как раз и запомнился нам колоритными пейзажами и ярчайшими характерами. Ведь тот же Набоков — леоновский почти ровесник, с которым Леонов себя сопоставлял вряд ли, но будущие историки литературы обречены сравнивать их, — запомнился не только стилем или брезгливой гордостью, но прежде всего чувством счастья, праздника, которое так чувствуется в каждой его странице: жизнь есть дар, и мы не смеем высокомерно отвергать его! Какова же доминирующая эмоция леоновской прозы? Увы, и здесь он ничем не прельстит традиционного читателя, ищущего в литературе способ примириться с жизнью или лишний раз порадоваться ей. Главное чувство леоновских героев — тоска, тревога, ожидание беды, неуверенность, неопределенность, недостаточность любого действия. У Леонова нет ответов — если кому-то, как Скуднову в «Пирамиде», и покажется иной раз, что они эти ответы знают, жизнь быстро им докажет обратное. Человеку дано почувствовать загадку мира, но не дано разрешить ее. Лучшие — как Митька Векшин в «Воре» — об этом догадываются; худшие, как Юлия Бамбалски в «Пирамиде», живут исключительно личным тщеславием, даже и не пытаясь ничего понять. Для них все заслонено ненасытной алчностью, страстью к самоутверждению и доминированию. Еще один леоновский женский портрет — бедная провидица Дуня из той же «Пирамиды» — полна неусыпной внутренней тревогой и состраданием к несчастному человечеству, самоуничтожение которого составляет главную тему ее странных, недетских видений. Эта неусыпная тревога и стыдливое, глубоко спрятанное сострадание как раз и составляют сквозную ноту всех леоновских романов, особенно заметную в «Дороге на океан», «Скутаревском» и «Пирамиде». И как ни печально — пока настоящее подтверждает нам именно леоновскую версию истории, и нашей, и всемирной.

Каким он был человеком — сказать трудно: судя по воспоминаниям современников — скрытным и холодноватым, хотя фантастически умным, памятливым и проницательным. В последние годы его жизни казалось, что главный его интерес — знаменитый сад, редчайшие растения для которого собирал он по всему миру. Сам Леонов говорил Чуковскому — одному из немногих, с кем был откровенен, — что сад его, парники, экзотические увлечения вроде самодельных зажигалок служат лишь формой бегства, отвлечения от литературы: парник — ненаписанный роман, зажигалка — рассказ. Он многого не договорил, конечно, и не написал половины из того, что задумывал; но думаю, что в его холодности — не только скрытность. Бродский говорил о том, что поэзия должна подражать времени: время тихо говорит «тик-так», а не кричит «Тик! Так!». Можно спорить, до какой степени сам Бродский следовал собственному правилу, но Леонов понимал, что история холодна и бесчеловечна, что бесчеловечен и мир, что человек в этой Вселенной скорее эксцесс, а не главный обитатель и благодарный зритель, — и честно пытался писать с этой точки зрения. Антропный принцип был ему, кажется, глубоко чужд. И вся литература, и вся жизненная стратегия Леонова — мучительная попытка понять это бесчеловечное мироздание, хоть в чем-то уподобиться ему. Не знаю, в какой степени это удалось.

Думаю, Леонов всю жизнь ощущал себя в мире странником Матвеем Лоскутовым, потерявшимся среди тотально враждебных сил. У него есть один сквозной мотив — человек, живущий среди гробов: так прячется в склепе Лоскутов, так бродит среди комфортных саркофагов мистер Мак-Кинли. Смерть — единственно безопасное укрытие. Мир — место исключительно тревожное и неуютное, а Россия как самый чистый, не испорченный культурой его вариант — особенно. Эта проза не утешит, конечно, но, войдя в резонанс с вашим душевным состоянием, может спасти.

Время читать Леонова, кажется, пришло именно сейчас, когда прежние противостояния рухнули, а главным оказалось леоновское противостояние примитива и сложности, уверенности и тревоги. Леонов внеидеологичен, его мировоззрение серьезнее. Как один из его героев, бесчисленных русских чудаков, вечно создающих великие теории в своих подвалах и на чердаках, он томится загадкой, сознавая, что она неразрешима. Романы Леонова, заметил один умный петербургский критик, построены из антивещества. Это так — но и во Вселенной преобладает темная материя. Попробуем взглянуть на мир с нечеловеческой точки зрения, перестанем считать себя центром мироздания, попытаемся прочесть послание нашей жестокой истории и не менее жестокой природы. Это не избавит нас от тоски и сострадания, но избавит от доверия к готовым ответам.

А если кому-то покажется — и вполне справедливо, — что читать Леонова трудно, так ведь этого он и хотел. Ему и писать было трудно. Так и быть должно, потому что все легкое мы уже попробовали.

Дмитрий Быков