Одной из определяющих черт развития американской философии во второй половине XX в. является все возрастающий теоретический интерес к исследованию проблемы человека. В поисках решения этой проблемы обнаруживается столкновение мировоззрений, борьба идеологий, резко противоположное видение человека и его мира.

Развитие монополистического капитализма, американского в особенности, доводит до крайности состояние отчуждения человека в мире, состояние, когда человек отчуждается не только от материального и духовного богатства общества, но даже и от самого себя. Для американского общества в высшей степени характерны процессы бюрократизации и стандартизации общественной жизни, деперсонификации личности, лишенной возможности проявить свою подлинную человеческую творчески-деятельную сущность.

Протест человека против обесчеловечения его в мире капиталистических отношений принимает иногда религиозно-мистические формы. Подавленный внешними стихийными силами, он не ощущает себя активным участником общественной жизни и в обостренном поиске самого себя приходит иногда к религиозно-фантастическим представлениям о смысле и сущности жизни. Причины религиозного понимания сущности человека надо искать в противоречивости действительности, нуждающейся в религиозном оправдании и восполнении.

Спекулятивно-религиозные учения о сущности мира и человека, превращающие сущность человека в фантастическую действительность, могли сложиться внутри такой общественно-экокомической структуры, в которой, согласно словам Маркса, «человеческая сущность не обладает истинной действительностью».[612]

Обращение к фантастике возникает на основе все возрастающего противоречия между истинной деятельной сущностью человека, смыслом его существования, идеалами, стремлением к счастью, свободе и фактическим существованием индивида в мире капиталистических отношений.

Социальная природа персоналистского мировоззрения как превратного, иллюзорного миропонимания объясняется определенными социальными и идеологическими процессами, происходящими в американском обществе.

В условиях частнособственнической стихии законы общественного развития выступают как внешняя разрушительная сила, не контролируемая людьми, но управляющая их судьбами. Эта реальная зависимость от чуждых анонимных сил оформляется в представление о сверхъестественной божественной предопределенности человеческой судьбы; более того, это религиозное представление является своеобразной формой приспособления к ним.

Индивидуальность и духовное богатство человека зависят от богатства его творческой деятельности, многообразия и развития его общественных отношений. Но так как деятельность человека, полностью зависимая от могущественных сил монополистического капитализма США, беспощадно ограничивается и подавляется, то представление об активном деятельном человеке приобретает религиозную окраску.

Утраченные иллюзии личного успеха, невозможность личной инициативы перед лицом гигантских промышленных предприятий и бюрократической государственной системы порождают в сознании человека все растущую неудовлетворенность, утрату веры в возможность реализации своих идейных и практических устремлений. Персоналистская концепция человека до известной степени — плод этой неудовлетворенности, выражение бессилия человека.

В персоналистской философии ограниченные человеческие отношения разобщенных индивидов превращены в иллюзорно богатые отношения человека к богу. Только в них якобы может проявиться истинная сущность человека и произойти духовное возрождение его неповторимой индивидуальности. Эта замена мирских обедненных форм человеческого общения религиозными есть на самом деле стремление наполнить содержанием опустошенные земные отношения, связи и чувства.

Религиозное отчуждение человека как неизбежное следствие саморазорванности, самопротиворечивости социальной действительности американского общества получает свое выражение в религиозно-философской фантастике персонализма.

Персона — творческая личность как центр мироздания — является исходной, основополагающей категорией этой религиозной мистической утопии. Персона — это, по определению персоналистов, проявление первоначальной творческой энергии, способ существования энергетической духовной силы в форме индивидуальной неповторимой деятельной личности. «…Персонализм, — пишет Ральф Флюэллинг, — основывается на учении о священности и неприкосновенности личности, рассматриваемой как проявление первоначальной энергии, создающей мир»[613].

В персоналистской концепции личности прослеживается развитие индивидуального духа от узенькой сферы неосмысленного, слепого обыденного существования до свободной творческой жизнедеятельности, в которой восполняются стороны человеческой жизни, теряющие свое значение в реальном мире, приобретают видимость реальности личностные характеристики жизнедеятельности человека, как, например, индивидуальность, инициатива, творчество, самостоятельность, целостность, внутренняя свобода и т. д. В призрачной деятельности персонального духа достигаются те уровни человеческой деятельности, которые снижены в реальном мире монополистического капитализма, где личность выступает как безликий исполнитель чужой воли.

Таким образом, персоналистская концепция человека — это не философская химера, не беспочвенная фантазия, она возникла на основе объективных условий американской действительности, в результате отчуждения человека, утраты им своей творчески-деятельной сущности.

Противоречивость жизни американского общества служит не только прообразом религиозных фантастических философских построений, но и с необходимостью порождает их. Концепция развития индивидуального духа — одна из попыток преодолеть кризис буржуазного индивидуализма в рамках религиозного мировоззрения. Она является не только превратным выражением сущности человека, но и религиозной фантазией, выполняющей определенную идеологичеокую функцию в жизнедеятельности американского общества. Для ее уяснения нам необходимо рассмотреть проблему персонификации реальности, которая в значительной степени определила принципы и особенности персоналистской концепции личности.

1. Человек, и его природный мир

Вся действительность в персоналистском мировоззрении принимает духовный и персональный характер. Основополагающий принцип персонализма гласит: «Вселенная является единым всепоглощающим «Я»[614]. «Существуют только лица и то, что они творчески создают»[615]. Личность, понимаемая как персональный дух, как «единство сложных изменений сознания»[616], объявляется истинной реальностью: «Личность является единственной субстанцией в мире теней»[617].

Идея одухотворения и олицетворения всей природы не исключает для персоналистов возможности существования мира, не общающегося с человеком, но о нем никто ничего не может сказать: это мертвая неизвестность, равная нулю; только мир, данный в конкретном человеческом переживании, реален. Бесконечно богатый мир в своем первоначальном акте рожден якобы жизнедеятельностью «Я»; «вся реальность — природа и дух, — пишет Брайтмен, — одного происхождения, это — личное сознание»[618].

Необходимость персонификации всей вселенной, согласно воззрениям персоналиста, вытекает из того самоочевидного факта, что реальность явлений и предметов мира становится очевидной только при условии восприятия их в индивидуальном сознании. Подлинную основу реальности составляют якобы восприятия, ощущения и переживания личности. «Сознание есть подлинная материя всякой реальности»[619], — поясняет Брайтмен и подчеркивает, что речь идет о сознании индивидуальных конкретных «Я».

Исходя из бесспорного факта, что человек воспринимает мир через призму своих ощущений, персоналисты, отвлекаясь от источника их возникновения, сводят объективную реальность только к реальности самих ощущений. Все вещи, предметы, факты представляют собой какой-либо аспект развития персонального духа. «Сама природа, — пишет Брайтмен, — является опытом и проявлением энергии личности, которая больше, чем природа»[620]. Творческая персональная самодеятельность превращает неизвестный мертвый мир «не-Я» в действительный мир «Я».

«Открытая» персоналистами «творческая персональность» есть способ бытия индивидуального духа, творящего природный мир. Опровергать духовность вселенной — значит опровергать, по убеждению персоналистов, саму жизнь, ввергать себя в мертвый мир материй. «Все в космосе, — пишет Флюэллинт, — наделено жизнью и активностью. Жить — значит действовать, творить, а творчество есть исключительно функция персоны. Всюду, где возникают вещи, Имеет место действие персон»[621].

Уильям Хокинг, защищая идею персональности и духовности мира, приводит доказательство от противного. Он допускает предположение, что личности являются рецепторами активности, идущей извне, и тут же опровергает свое предположение, ссылаясь, что единственным свидетельством воздействующей активности является обнаружение ее в личном сознании. «Только в памяти, воображении, — пишет он, — мы обнаруживаем активность, непосредственно отвечающую на воздействующую активность. В этом заключается положительное основание для утверждения, что активное «не Я» есть «Я» — Первым и устойчивым объектом является активное «Я». Наши другие объекты производны»[622].

Персональный дух несет в себе творческую силу, не только обогащающую мир, но и созидающую его. Все в природе объединено самосознанием персоны, окрашено ее личным характером.

Превратив реальный мир в мир духовных феноменов, персоналисты выводят его персональность из невозможности обнаружить изолированную мысль, оторванную от человека. «Духовные феномены, — пишет Мэри Калкинс, — представляют собою не восприятия, не мысли, не чувства, не Желания в их самостоятельности и бесконечной смене, это процессы восприятия, мышления, чувствования и стремления одного «Я» или многих «Я»… Все, что реально, в своей основе духовно и в связи с этим персонально по своей природе»[623].

Человеческому мышлению якобы свойственна способность персонифицировать и одухотворять каждый объект, предметы и явления. Этой антропоморфической тенденцией проникнута вся философия персонализма. Но антропоморфизм не спасает персоналистов от традиционного вопроса: что является источником возникновения в личном сознании бесконечного множества духовных феноменов? Верховная космическая личность — бог, — согласно воззрениям персоналистов, является объективным источником их возникновения. «Проблема объективности, — пишет Флюэллннг, — может быть разрешена только с допущением существования творческого космического разума, выражением деятельности которого и является объективность»[624]. «Эгоцентричный мир»[625] есть проявление воли очеловеченного бога, который предстает перед нами как высшая творческая энергия, как верховный разум, проявляющий себя в жизнедеятельности конечных личностей. Природу персоналистская философия рассматривает как арену социальной коммуникации между богом и другими персонами[626].

В этом религиозном миропонимании представляет интерес взаимоотношение верховного разума и конечных индивидов, Флюэллинг поясняет, что «личность обладает самосознанием и самонаправленностью как в лице законченных индивидов, так и в лице верховного творческого разума, который является основой мира и источником всякой действительности»[627].

Персоналистов не интересует бог сам по себе, он важен для них тем, чём он является для человека. Он необходим как источник творческой энергии личности, «Личность — это такой активный центр, который только временно ограничен орбитой земного существования, который берет свою силу и реальность от высшего духа»[628].

Персоналистский бог как всепроникающее разумное верховное «Я», как мыслящая сущность всей реальности превращен из объекта в субъект.

Необходимость превращения бога из мыслимого объекта для человека в мыслящий субъект, во всепроникающее творческое «Я» вытекает прежде всего из того, что сущность бога раскрывается только в человеческом бытии, бог немыслим без человека, он представляет собой специфически человеческий предмет. Из сверхъестественного существа бог превращается в деятельную сущность человека. Не только персона черпает свою творческую энергию в боге, но и бог немыслим без человека. Суть очеловечения бога состоит в превращении теологии в антропологию. Персоналистский бог воплощает в себе наивысшую объективированную сущность человека.

В философии персонализма истинная деятельная сущность человека отделена от него и представлена в качестве другого — божественного — существа, и все фантастические определения божества есть по существу, объективация определений человека. Персоналистский бог активен, деятелен и всемогущ, но только человек дает ему возможность превратить его всемогущество в реальную деятельность.

Содержание, божественной деятельности имеет чисто человеческое происхождение. Человеческая нужда является необходимостью, определяющей действие божественной воли. Бог сам по себе не имеет потребностей, он отдает свою волю в распоряжение человеческих устремлений. Персонализм унижает бога до человека и обожествляет человека, низводя тем самым теологию до степени антропологии и возвышая антропологию до теологии. «Теизм, — объясняет Флюэллинг, — употребляется в качестве синонима термину «персонализм». Теистический персонализм — теория, которая обычно проводится персоналистами»[629].

Сведение сверхъестественной сущности бога к естественной имманентной сущности человека является одновременно и реализацией бога, и устранением его. Божественная сущность космической личности как абстрактная совокупность всех будущих реальностей как бы переносится из потустороннего мира в посюсторонний и тем самым реализуется. Персоналистский бог теряет свое мистическое очарование таинственного абсолюта, растворяясь в наличном существовании земных созданий. «Эти свободные создания, — пишет Флюэллинг, — принимают участие в Высшей реальности и сами являются единственными в своем роде реальностями, потому что они избрали святую волю и превратили ее в самих себя, реализуя тем самым наивысшие возможности персональности. Тот же дух, который творит и обеспечивает существование миров, идентичен духу, который человек свободно присваивает себе»[630].

Персоналистский бог — это вечная беспокойная деятельность, реализующаяся в многообразных формах деятельности земных людей. Он обладает бесконечным богатством свойств, проявляющихся в индивидуальных качествах конечных личностей всеми ценностями высокой человечности: творчеством, бесконечностью совершенства, полнотой знаний, неистощимой деятельностью, богатством индивидуальности. Божественные ценности суть проекции человеческих. Как живая и совершенная деятельность бог есть всеохватывающая полнота, растворяющаяся в отдельных личностях.

Персоналистский бог трансцендентен по отношению к своему творению, но он имманентен как источник развития. Он не только творец, но и сущность, развертывающаяся в мире. Выступая в этой двойной роли, он является высшей сущностью всей при роды.

Личность, как субъект наличной деятельности, как индивидуальность представляет собой единство трансцендентности и имманентности. «Я» полагает себя не как абстрактная идея, а как живая конкретная личность, и ее мир — это не система отвлеченных категорий, а живой, красочный, звучащий мир личностных отношений.

На первых этапах становления личности самосознание дает ей право говорить «Я», затем в процессе саморазличения и самоопределения формируются ее творческие возможности. В персоналистском философском осмыслении «Я» как творчески-деятельной личности, стремящейся превратить весь мир в себя, в очеловеченное существование, много привлекательного, но реальный мир дан только в духовной деятельной функции субъекта, персоналисты растворяют объект в субъекте.

Проблема субъекта и объекта решается на основе примата субъекта, перекрывающего и поглощающего объект. Это некий Мистический абсолютный субъект, пребывающий в бесконечном процессе самоотчуждения и возвращения к себе, вечное кружение в самой себе всё поглотившей мистической личности, а действительные реальные люди выступают как символы этого фантастического призрака. Личность в персонализме то превращается человеческой фантазией в некую мистическую самодействующую духовную единицу, то становится ощутимой, реальной, земной.

В персоналистской концепции развития индивидуального духа рассматривается становление персоны от дремотного состояния индивида, живущего интуитивно и бессознательно, к личности-творцу, обогащенной социальным опытом. Самодеятельность личности целеустремленна, бесцельность может раздавить ее. Она — самоцель, имеющая безграничные возможности обогащения себя и очеловечения мира. Персона находится в непрерывном движении от природного существа к индивиду и далее к личности, обладающей социальными и культурными ценностями, добром, красотой и святостью. Из посредственного человека она может вырасти до гениальности или, наоборот, уничтожить себя.

Процесс становления личности есть процесс познания персоинфицированной природы, происходящий в форме многообразной деятельности индивида. Индивид как бы вживается в природу и может достигнуть наивысшего самовыражения, только проyикнув в природу вещей. Процесс познания — это процесс делания реальности и самого себя. «Существующий мир, — пишет Флюэллинг, — мы строим в союзе с высшим духом, и каждый индивид, строящий свой мир из своих собственных условий наследственности, обстановки воспитания, физических и духовных реакций на события, является новым и уникальным созданием, равно как и создателем»[631].

Будучи уникальным созданием и создателем, личность разумна и рациональна. Персоналисты отвергают образ иррационального человека, они не сомневаются в достоверности и творческой силе человеческого знания. Поскольку мир берет свое начало из разумного источника, он доступен пониманию всех нормальных умов. Процесс развития мыслящей личности невозможен вне овладения тайнами природы.

Отвергая «иррационального человека», прокламируя рационализм, персоналисты в то же время придают процессу познания мистический характер. Сам принцип персонификации природы устремляет процесс познания вглубь самого себя, ибо основой всей действительности, согласно персонализму, является личное сознание. Процесс познания состоит в реализации всего лучшего, что имеется в человеческом «Я». Вопрос о соответствии конкретного человеческого знания предшествующему неведомому объекту персоналисты считают бессмысленным, псевдовопросом, так как, согласно их воззрению, вселенная есть активный опыт конечного духа и все вещи, предметы, факты — лишь формы личной деятельности.

Вселенная как бы заключена в миниатюре в персоне, которая является микрокосмом, аналогичным макрокосму.

Хаос непосредственного опыта становится последовательным благодаря рациональной волевой деятельности личности. Воля означает факт выбора и целеустремленной систематизации опыта, очищения его от причуд чувства. Значительная роль в процессе познания как процессе делания природы и самого себя отводится интуиции. «Интуиция, — пишет Эдгар Брайтмен, — имеет громадное философское значение. Интуитивное проникновение является иногда целью нашего познания»[632]. Интуиция — якобы необходимая и важнейшая часть критерия истины, это своеобразный чуткий камертон, отличающий истину от фальши. По мнению Брайтмена, самые строгие последовательные мыслители, например математики, постоянно прибегают к интуитивному мышлению. «Любая аксиома, — пишет он, — недоказуема, но она является по своему существу интуитивно оправданной и надежной»[633]. Одаренные личности — поэты, композиторы, писатели, изобретатели — обладают высокоразвитым интуитивным мышлением, возвышающим их над рядовыми умами.

Эдгар Брайтмен обращает большое внимание также на роль инстинктов в развитии научного опыта личности, причем решающее значение он придает инстинкту любознательности. «Наука, философия, цивилизация не выжили бы, если бы не было инстинкта любознательности и любопытства»[634].

Инстинктивное любопытство является той эмоциональной силой, которая определяет интеллектуальное напряжение личности. Но высот науки можно достигнуть только благодаря откровению. Своими научными открытиями ученый обязан главным образом откровению. «Полностью удовлетворить требованию философского критерия истины может только самая высшая категория познания — откровение»[635].

Ученый может ставить вопросы, но ответы на них дает теолог.

Теория познания персонализма как теория становления личности, воссоздающей мир, поражает своей парадоксальностью; замечательные рассуждения о роли научного знания, творческой деятельности личности, основывающейся на познании тайн и законов природы, широкая осведомленность о современных научно-технических открытиях, воспевание научного прогресса и безграничных возможностей человеческого ума — и все это устремлено в конечном итоге к… царству божьему. «Своими моральными и духовными идеями, — подчеркивает Флюэллинг, — мы связаны с совершенным бытием, к которому стремится эволюция нашего сознания, т. е. с царством божьим»[636]. Но так как царство божье есть, по сути учения персонализма, отчужденное от человека царство его высшей творческой деятельной сущности, то в этом воображаемом мире человек как бы встречается с самим собой, обогащенным реализацией своих творческих возможностей. Персоналисты рисуют противоречивый образ личности: религиозной — и разумной, обладающей знанием законов и тайн природы; верующей — и научно-экспериментирующей; деятельной — и черпающей энергию в боге, творческой — и бессильной что-либо изменить без вмешательства бога.

Непременной характеристикой личности у персоналистов является ее религиозность. Рисуя образ религиозного ученого, они пытаются доказать необходимость веры как определенной ступени познания. «Только благодаря вере, — пишет Флюэллинг, — можно проникнуть в неведомое, будь то область науки, общества, искусства или религии. Разве может быть сомнение в духовном характере познавательного процесса или в том, что он прежде всего включает душу человека так же, как и душу вселенной»[637]. Разум должен идти за верой. Принцип рационализма не только не исключает, а, наоборот, якобы предполагает веру в сверхъестественное. Никакое научное знание, по убеждению Флюэллинга, не может вытеснить религиозное мироощущение. «Наука ничего не может возразить против существования бога»[638].

Образованная, разумная и в то же время верующая личность — обычное и в то же время загадочное явление в современном буржуазном обществе. Научное знание, бесспорно разрушающее религиозное мировоззрение, не может, очевидно, непосредственно вытеснить из сознания человека религиозные убеждения. Персоналисты, как и все современные теологи, пытаются обосновать необходимость сочетания в сознании личности религиозности и разумности. «Религия, — пишет Флюэллинг, — неотделима от человеческого разума, она присуща ему в такой же степени, как интеллектуальные, моральные и эстетические ценности человеческого духа»[639]. Наука открывает законы вселенной, проникает в Сущность вещей, преобразовывает природный мир, а религия открывает смысл и цель жизни, заполняет интимный внутренний мир чувств и переживаний человека, формирует его — нравственные убеждения и определяет этическое поведение. Это разные сферы исследования. «Я уверен в боге и в себе в одинаковой степени, — утверждает Хокинг. — Природа является сферой разделения опыта между нами»[640].

Невозможность выделения самостоятельных, независимых сфер действия науки и религии наглядно выявляется в области научной деятельности, в которой неизбежно возникают мировоззренческие вопросы о происхождении мира, жизни, человека, имеющие диаметрально противоположные непримиримые религиозно-мистические и научные толкования. И тем не менее, как бы в насмешку над здравым смыслом, многие великие пытливые умы опутаны религиозными наслоениями. Это явление представляет собой трудно разрешимую философскую загадку. Происходит какое-то расщепление сознания; религиозные призраки, принявшие форму привычных морально-этических догматов, затаившиеся где-то в уголках сознания, не оказывают, очевидно, непосредственного влияния на исследовательскую деятельность ученого.

Персоналистское понимание личности представляет собой попытку в единой концепции удержать и бога как всемогущего творца, и творческую личность, созидающую действительность. Но их гармоничное сосуществование, в конце концов, все-таки оказывается невозможным, а противоречие неразрешимым. С одной стороны, творческой деятельности личности наносится беспощадный удар тем, что все сотворено космическим духом, в сиянии которого личность меркнет. Если бог является всевозрастающей сущностью сотворения, неистощимым источником действия, если «пи один научный закон или метод не может быть изменен без вмешательства божественного откровения»[641], то не остается места для свободной самодеятельности личности, так как, следуя божественному предопределению, она отрицает свою самоценность как свободного суверенного существа. Чем большими человеческими ценностями наделяется бог, тем более обесценивается личность. Чем могущественнее бог, тем немощнее личность и тем сильнее деятельность, приданная личностью богу, выступает против нее; личность становится рабом созданного ею бога.

С другой стороны, все бесконечное богатство божественных качеств: творчество, могущественность, разум, индивидуальность, мудрость, активизм, доброта, любовь и т. д. — становится реальным лишь в деятельности конечного земного человека. Персоналистский бог теряется в безбрежности переходов от одного человека к другому. Он есть воплощение всех человеческих совершенств, сосредоточение всех человеческих качеств, которые как бы распределяются между отдельными людьми и реализуются в их мировой исторической деятельности. В конечном итоге остается одно только имя бога, лишь название того, что имеет для человека наивысший смысл, что полно наивысшего чувства и мысли.

В персоналистской концепции развития творческой личности в ее отношении к богу все явственнее проступают отношения человека с человеком. Например, различие между величием мысли космической личности, которая предшествует вещам и явлениям как мысленный их прообраз, и мышлением земной личности, которая следует за явлениями и вещами, отражая их, есть в действительности лишь различие между человеком, обладающим априорным спекулятивным творческим мышлением, и человеком, сознание которого не поднимается выше уровня апостериорного эмпирического знания.

Все ярче выступает автономность творчества личности и призрачность воображаемого всемогущества бога. В стремлении преодолеть противоречие — всемогущий бог и творческая личность — персоналисты иногда соединяют бога и человека в единый образ богочеловека.

Подобная концепция теологической антропологии ввергает человека в состояние наиболее универсального идеологического религиозного отчуждения и не спасает его от обезличивания, случайности существования, одиночества и бесприютности в мире капиталистических отношений. Это особенно ясно видно при рассмотрении общественного мира человека в понимании персоналистов.

2. Человек и его общественный мир

Вся история общественного развития рассматривается персоналистами как «эволюция персонального духа». Общественный прогресс — это развитие непрерывной жизнедеятельности «Я» как субъекта исторического процесса. История изображается персоналистами как эволюция самосознания личности, открывающей внутри себя глубинные источники прогресса. Личность — не фрагмент истории, а микрокосм, сосредоточивший в себе все возможные социальные реальности. В личности совпадают акт познания истории и предмет познания: жизнь «Я», творчество самого себя и есть историческая действительность. Смысл исторического прогресса состоит, согласно воззрениям персоналистов, в освобождении личности от отягощающего ее первородного греха, в достижении ею полнейшего самовыражения и самоценности. «Личность, — пишет Флюэллинг, — признается внутренней неотъемлемой ценностью, самым драгоценным, чем обладает общество, и величайшим источником общественного развития и благополучия»[642].

Работы персоналистов, посвященные философии истории, направлены против материалистического понимания истории, которому они противопоставляют идеалистическое истолкование общественно-исторического процесса. Ввиду того что сознание многих мыслящих историков, но их мнению, одурманено материалистическим пониманием истории, они считают своей первейшей задачей прояснить разум людей относительно социальной и духовной борьбы наших дней.

Считая абсолютной производящей причиной исторических перемен взаимодействие личностных воль, персоналисты отрицают закономерный характер общественного процесса, повторяя банальное обоснование, что признание объективной исторической закономерности якобы обрекает людей на бездеятельность, пассивность и покорность фаталистической предопределенности всего происходящего. Всякая детерминация есть только самодетерминация, исторический детерминизм, по мнению Флюэллинга, превращает человека в иррациональное беспомощное существо. Он пытается представить человека совершенно свободным от внешних условий, действующим под влиянием своей воли, своих желаний, внутренних импульоов и инстинктов. Но именно такое понимание свободы и превращает человека в инстинктивное, иррациональное существо, так как исторические законы в действительности и есть законы деятельности людей, составляющей содержание истории. Если человек действует только под влиянием своих внутренних импульсов, его деятельность окажется неминуемо слепой и беспомощной.

Необходимым логическим следствием отрицания исторической закономерности является представление об общественном мире как «мире случайности», где неожиданно и непредвиденно возникают уникальные события, внезапные исторические повороты, неожиданный распад социальных структур. Характеризуя содержание истории, персоналисты пишут, что она полна трагических и оптимистических фактов, это каскад единственных в своем роде событий. Наука ничего не может сказать об исторической закономерности, так как все подлинно историческое носит уникальный и персональный характер. Тем не менее персоналисты обнаруживают преемственность в развитии исторического процесса, рассматривая его как непрерывность человеческой жизни, обусловленной традициями прошлого и возможностями будущего. Основное содержание этих традиций и возможностей составляет стремление человеческой души к свободе, жажда полноты жизни, полнейшей творческой самореализации. Эти требования вытекают из самой человеческой природы. Искания личностью своих конечных целей будут изменяться с течением времени, но неизменным фактом остается стремление личности к самореализации.

Попытки рассматривать историю как смену форм зависимости человека от внешних общественных структур, по мнению Флюэллинга, не оправдали себя. Любая внешняя структура неизбежно рухнет, если не будет выполнять свою функцию служения личности. «Лучшее учреждение мира, взятое как самоцель, — пишет он, — может стать только орудием порабощения человеческого духа»[643].

Перед любым философом современности возникает необходимость осмысления бедствий человека в мире капитализма. Размышления персоналистов о трагедии личности привели их к ложному выводу, что бурный прогресс техники — одна из главнейших причин, приведших человечество в тупик. Машина вошла в жизнь как символ обезличивания и духовного порабощения личности. Расцвет техники повлек за собой возникновение неразрешимых трудностей для развития индивидуального духа. Персональный дух сник, и в жизни возникли нечеловеческие страдания. Конечная цель исторического развития — свободное духовное развитие личности, ее благополучие, полнейшая самореализация — становится почти недостижимой.

Рассматривая проблему личности и общества, персоналисты абсолютизируют роль личности, придавая решающее значение ее внутренней, духовной, волевой деятельности. Их интересует акт индивидуального творчества социальной действительности, что же касается структуры общества, то она низводится до совокупности внешних организационных форм жизнедеятельности личности. «Для персонализма, — пишет Флюэллинг, — высшей ценностью является личность. Общество должно быть организовано таким образом, чтобы обеспечить каждой личности оптимальные возможности для ее развития — физического, нравственного и духовного, поскольку личность — основа демократии»[644]. Создавая мир социальных и культурных форм как средство своей самореализации, личность стремится достигнуть полноты своего проявления. Но структура американского общества перестает соответствовать устремлениям личности, она, согласно верным утверждениям персоналистов, перестала выполнять свою функцию служения личности. Человек как самостоятельная творческая личность выпадает из общественной структуры. «Алчность к пище, прибыли и комфорту, порожденная веком машин, ослепила человека и вовлекла его в саморазрушительный диалектический процесс деперсонификации»[645], — пишет последователь персонализма Густав Меллер.

В стремлении вновь обрести себя и построить новый порядок человек обращается к своим глубинным внутренним источникам вдохновения. «Человек в своих стремлениях к стабильности и прогрессу склонен к построению строго определенных правительственных, социальных, интеллектуальных и религиозных систем. Но поскольку эти внешние структуры оказываются иллюзорными или неудачными в смысле ожидаемых результатов, он принужден каждый раз обращаться снова и снова к своим собственным ресурсам»[646].

Персоналисты выступают с критикой капитализма, что является характерным для многих современных буржуазных философов. Они предупреждают, что правовая и общественная структура американского общества может рухнуть, так как личность как индивидуальность теряет свое значение в реальном общественном мире, становится пустой, невыразимой. Сугубо собственное «Я», самобытное, самостоятельное, истинно-человеческое, гибнет.

Кризис личности ярко и образно отражен в трудах персоналистов. Они констатируют крушение привычных, устоявшихся форм жизни и подчеркивают всю остроту проблемы жизни и судьбы человека.

Обращая внимание на грандиозные масштабы государственной, промышленной и общественной организации, тайные пружины развития которой неведомы отдельному человеку, они приходят к выводу, что творческая инициатива, инстинкт любознательности, свободная независимая мысль изгоняются. Человек живет бездумно, однообразно, постепенно психически деградирует и погружается в безразличие. Он становится безликим, безымянным и беспомощным. Описание состояния личности в произведениях персоналистов — это не преувеличенная драматизация человеческого бытия в мире капиталистических отношений, а эмоционально верное отражение духовного кризиса личности.

Флюэллинг пишет, что личность не может сохранить «самость» своего «Я», подвергаясь организованному воздействию со стороны сложнейшего социального аппарата. Она перестает быть центром своего общественного мира. Гигантская государственная и общественная организация лишает ее возможности охватить развитие общества в целом. Она перестает понимать общественный мир и себя, остро ощущая одиночество и кратковременность своего бытия.

Потеря исторической перспективы и чувства творца истории связана с возникновением опасности нравственного перерождения личности, ее постепенного погружения в обыденное рутинное существование.

Персоналисты обращают внимание на парадоксальность современной жизни, на всемогущество человека, создавшего технику атомного века, и на его страх перед возможностью использования этой техники в целях разрушения. Человеческие способности стали бесчеловечными, ибо разрушительная сила человеческой деятельности начала превосходить созидательную. Когда мир пережил концлагеря, кошмар Хиросимы, зверства во Вьетнаме, когда нависла угроза водородной бомбы, человек почувствовал себя беспомощным, парализованным страхом. Мрачная и устрашающая неустойчивость человеческого бытия стала привычным состоянием личности. Все эти констатации не склонили персоналистов к безысходному пессимизму. Описывая трагедию человека в современном буржуазном мире, бедствия и несчастья личности, они утверждают, что «все это не затрагивает веру как религиозную функцию человека, дающую ему возможность жить в свете Абсолюта и Вечности, говорить жизни «Да», невзирая на все моральные беды и лишения»[647].

Пока человек жив, он должен творить, созидать в расчете на вечность, он не должен терять веру в непреходящую силу своего творчества, как бы ни расхолаживало его современное положение в отчужденном от него мире.

Персоналисты далеки от анализа действительных причин, ввергающих современную личность в безысходный кошмар отчуждения. Но они верно улавливают ее лихорадочное стремление осознать свое неудовлетворенное беспокойство и убеждены, что философия персонализма может оказать действенную помощь в поисках личности самой себя. «В наш век машин, — пишет Флюэллинг, — рассчитывают на то, что механизмы и организации принесут человеку мир и самореализацию. В далеком прошлом также пробовали рассчитывать на «внешние защитные средства», но здание чуть не рухнуло. И сейчас человечество может спасти себя, как и в прошлом, только возвратом к внутренним ресурсам духа. Именно в этом заключена для персоналистской системы возможность стать источником света и руководства для будущего в качестве живой философии»[648].

Возможности возрождения личности и спасения ее общественного мира персоналисты видят в духовном самоусовершенствовании, воспитании и религии. Духовное самоусовершенствование личности, безотносительно к ее социальному положению, — это якобы единственный путь преодоления кризиса личности и построения идеального общества, о котором мечтают персоналисты.

Проблема самоусовершенствования и самореализации занимает центральное место в персоналистской концепции личности. Этот процесс сложен и противоречив.

Личность должна углубиться в собственный дух, освободиться от доминирующего влияния внешних организаций, преодолеть давление окостенелых общественных институтов. Необходимо отвлечься от «объективированных конструкций разума», от политических организаций, партий, профсоюзов, государства, играющих роль «ложных богов», которым люди поклоняются и опустошают свою душу. Всепоглощающее внимание к внешним структурам уменьшает личную инициативу и моральную ответственность за индивидуальную деятельность. Поглощение индивидуальности общественными институтами привело, по мнению Хокинга, к обесценению демократии и забвению того, что человек есть прежде всего духовная индивидуальность.

Хокинг пишет о необходимости отказаться от всяких форм объединения. Любой коллектив, по его убеждению, это толпа, стандартизированное мышление которой нивелирует неповторимость и оригинальность индивидуального духа. «Привычка собираться в толпы и принадлежать толпе стала угрозой цивилизации и должна быть определена как специфическая болезнь современного общества»[649]. Личность должна стоять в стороне от искусственных внешних организаций, связанных единой программой действий; должно существовать духовное единство вне всякой организации. Персоналисты предупреждают о разрушающем влиянии на личность массовой культуры, заменившей собою индивидуальную, подлинную культуру. Постоянное давление общедоступных суррогатов массовой культуры — принятых стандартов литературы, искусства, кино, радио, телевидения — отупляет личность и приводит ее к ощущению собственной бездарности. Массовая культура убивает личность как творческую персональность своей унификацией и единообразием.

Препятствием на пути морального самоусовершенствования личности является, по мнению персоналистов, также ее увлечение социальными мифами. Основные политические принципы борьбы пролетариата за освобождение человечества, подтвержденные всей историей XX в., воспринимаются превратным персоналистским сознанием как мифы и выдумки. Они, например, настаивают на освобождении сознания личности от власти «злобных выдумок» — теории классовой борьбы и особой исторической миссии пролетариата. «Пролетариат» — это лишь психологический термин, — утверждает Хокинг, — пролетарской психологии не существует в Америке»[650]. Человека якобы ввергает в духовное рабство «мираж» классовой борьбы.

Предварительным условием самоусовершенствования личности должна быть духовная свобода от влияния внешних организаций и структур, от искусственных объединений, массовой культуры, социальных мифов. Но, как ни парадоксально, персоналисты не требуют освободить личность от мерзости частнособственных отношений, они не видят необходимости уничтожения частной собственности. «Частная собственность сохраняется в интересах всеобщего благополучия»[651].

Следовательно, при всей своей занимательной фантастике яркого отображения духовной драмы личности в мире капитала, персоналисты в то же время трезво и прямолинейно защищают социальные основы этого мира.

Свободная личность должна углубиться в свой внутренний персональный дух. Персональный дух таит в себе доброе и злое начала, в результате чего человек и гуманист, и зверь. Человеческая душа содержит в себе противоположности — возвышенный интеллект и животную мораль. Душа является ареной, где борются противоположные желания и устремления. С одной стороны, душу человека одолевают жадность, скотство, враждебность, жестокость, а с другой — справедливость, любовь, жертвенность, честность. «Ареной конфликта является личность, — пишет Брайтмен, — Победа или поражение должны произойти именно на этой арене»[652].

Прогресс исторического развития, согласно воззрениям персоналистов, заключается в победе положительных моральных сил, борющихся за свое преобладание в человеческой душе. Не социальное переустройство общества, а самоусовершенствование личности как победа добрых глубинных сил и инстинктов над злыми приобретает значение преобразующей силы истории.

Однако персоналисты все же не могут совершенно обойти социальные аспекты вопросов, которые сами они поднимают, критикуя современный им мир отчуждения. Победа подлинно высоких человеческих ценностей в персональном духе возможна только в процессе деятельности личности, в воплощении добра, блага, честности, справедливости, индивидуальности и таланта во внешнем общественном мире. Процесс самоусовершенствования личности невозможен без самореализации. Внутренняя борьба неизбежно экстериоризуется. «Внешний хаос, — пишет Флюэллинг, — есть лишь копия внутренней анархии»[653]. Для персоналистов принцип личного самоусовершенствования — единственный путь улучшения общественного мира. И он может быть воплощен в действительность лишь при условии воспитания стойкого, непобедимого персонального духа. Социальная проблематика переносится персоналистами в область педагогики. Воспитанию в их концепции личности уделено огромное внимание, но оно сведено к совершенствованию личности в отрыве от социальных условий ее существования, а сама теория воспитания построена на религиозной мировоззренческой основе.

Для современного состояния педагогики США, как отмечают персоналисты, характерна борьба между теми, кто стремится придать процессу воспитания и образования характер строго фиксированной обязательной системы с жесткой дисциплиной, осуществляемой сверху, и теми, кто настаивает на том, чтобы оставить ребенка свободным в его выборе и стремлениях. Персоналисты выступают против системы, которая подавляет личностную инициативу ребенка и принуждает его заниматься предметами, не соответствующими его запросам и характеру. Целью воспитания является создание личной ценности. Главной особенностью воспитания должно быть этическое образование личности, поскольку целью воспитания подрастающего человека является создание высокогуманной личности. Наряду с воспитанием готовности к успешной практической деятельности необходимо развивать чувство симпатии к другим людям и способность к самопожертвованию.

Исходя из убеждения, что нравственные ценности являются самыми достоверными и реальными из всех видов ценностей, с которыми человеку приходится иметь дело (например, закон честности имеет такую же обязательность, как закон земного притяжения), персоналисты обращают внимание на ту утрату единства личности, которая неизбежно возникает в связи со всяким нечестным поступком, на тот момент собственного уничижения, который всегда сопровождает ложь.

Воспитание учащихся, по персоналистской теории, должно проводиться на основе единого кодекса социальной и политической морали, который охватывал бы все важнейшие стороны отношения личности с обществом, а именно: права и обязанности граждан, отношение к государству, принципы международной и внутренней политики, отношение к семье и т. д.

Процесс воспитания человека отнюдь не ограничивается микромиром школы. Воспитывают работа, быт, испытания дружбы и любви. Воспитание человека продолжается до его смерти, и главная цель воспитания «заключается в том, чтобы руководить динамическим развитием личности, в процессе которого человек формирует сам себя»[654].

Самые сильные, определяющие факторы воспитания персоналистская педагогика видит в вере, церковных проповедях, церковных праздниках и обрядах, культе святых и мучеников за веру.

Мировоззренческой основой персоналистской теории воспитания, таким образом, служит религия, которая, согласно убеждению Ральфа Флюэллинга, «является законным запросом человеческого духа, игнорирование его может только нанести огромный ущерб личности, религиозные стремления которой не удовлетворяются»[655].

К религии необходим такой подход, который раскрывал бы ее значение как первой глубокой потребности ребенка. Формирование религиозного мировоззрения может быть якобы единственным спасением от того вредного и опасного пути развития сознания, который таится в безверии. Только при условии воспитания стойкой религиозности как принципа мышления и поведения возможно дальнейшее усовершенствование личности.

Персонализм предлагает себя в качестве посредника в сглаживании религиозных различий и разногласий. Он направляет свои усилия к тому, чтобы, опираясь на имеющиеся у различных религий сходства, создать единую глобальную религию, объединяющую людей. «Так как христианство возникло как синкретизм различных религий в котле Галло-Римской империи, мы, возможно, будем свидетелями появления глобальной религии, объединяющей человечество»[656].

Так как персоналисты исходят из религиозной догмы греховности человека, то первоочередной долг воспитания состоит в том, чтобы подготовить его к искуплению греха.

Только религия как верховный надклассовый, наднациональный, надгосударственный принцип, спасающий человека и общество, способна помочь преодолеть пределы греховного бытия, приобщить человека к вечности и уберечь от трагедий действительности.

Задача персоналистского воспитания в том, чтобы персональный дух осмыслил себя как субъект и объект и осознал цель своего существования. Воспитание, приобщающее к богу, должно дать человеку силы для борьбы против пагубного сциентистского подхода к личности. «В настоящее время сциентизм, — пишет Густав Меллер, — как ложная вера в науку выступает в качестве «спасителя» человека…»[657]

Персоналисты рассматривают науки как частичные и односторонние функции человека в обществе. Обособление и преувеличение любой односторонней человеческой функции разрушает целостность человеческой жизни и превращает человека в слепца. Люди выступают как абстрактные сущности, числа, статистические единицы. «Сциентизм — это, иными словами, форма интеллектуального самоубийства»[658].

Сциентизм как одно из направлений в развитии буржуазной философской мысли, рассматривающее общую картину мира совершенно независимо от творчески-деятельной сущности человека, чужд персонализму, сводящему всю онтологическую проблематику к проблеме человека. Проблема человека, выраженная в мистифицированной форме, решается персоналистами на основе принципа творческой самореализации изначальной субъективности. Но в мире капиталистической действительности самовыражение и самореализация невозможны не только из-за внешних преград, но и в силу трагического самоотчуждения человека. «Мы живем в каком-то парализованном мире, — пишет Густав Меллер, — в котором агрессивное желание обладать все большим и большим потенциалом к разрушению парализовано почти животным страхом человека перед коллективным самоубийством»[659].

Фиксируя все углубляющуюся духовную деградацию личности, персоналисты ссылаются на влияние материалистической философии, которая погрузила якобы человека в его биологическую природу. Человек как «природное существо ищет свободы для своей инерции или лени, своих страстей, своего эгоизма, своих порывов, своей ненависти, своей ревности и возмущения. В исключительных случаях этот поиск превращается в яростное безумие, потерю рассудка, садистскую грубость, и это безумие мысли реализуется на мировой арене»[660].

Персоналисты, в отличие от многих буржуазных философов, стремящихся к диалогу с марксистами, не ищут точек соприкосновения, не пишут о взаимопроникновении или взаимодополнении материализма идеализмом. Они рассматривают диалектический материализм как разновидность сциентизма, создавая, таким образом, еще один вариант его фальсификации.

Описывая драматическое состояние личности в капиталистическом обществе, персоналисты утверждают, что спасти ее могут очень стойкая религиозная вера и целеустремленная деятельность, направленная на преобразование современного мира в новое гармоническое общество. Современная эпоха ведет человечество к великому преобразованию капиталистических отношений; эта жажда нового общественного идеала получает свое отражение в буржуазном сознании.

Флюэллинг сомневается, стоит ли стремиться к коммунистическому обществу. «Некоторые из нас, — пишет он, — считают, что свобода самореализации личности в коммунистическом обществе представляет идеал, ради которого стоит жить и бороться. Это спорный вопрос. Но одно ясно, что в жизни много безумия, жажды власти и страданий. Деятельность свободных творческих личностей должна быть проникнута глубочайшим стремлением к созданию нового порядка и счастья»[661]. Флюэллинг мечтает о построении идеального общества классовой гармонии, основы которой заложены в божественном миропорядке. Это новое общество «представляет собой осуществление всех возможностей свободной самореализации, свободы мнений и действий в интересах общественного благополучия. Оно будет бдительно охранять от несправедливости любой класс и не позволит пренебречь любым индивидом, беззащитным или слабым»[662].

Персоналисты обращаются к религиозным людям, главным образом протестантской веры, с призывом объединить волю и силы в борьбе за достижение нового миропорядка. Если придерживаться мнения об имманентности бога и моральном свойстве вселенной, считают они, то духовная жизнь представляет собой сознательную гармонию и адаптацию воли личности к божественному порядку.

Модель будущего общества представляется персоналистам в самых общих очертаниях. Это сплошной апофеоз личности, преодолевшей греховность земного бытия, достигшей полной свободы самореализации, выразившейся прежде всего в единении с богом. Это божье царство на земле характеризуется следующими чертами: приматом личности над обществом, заменой государственной власти местным самоуправлением, нравственными законами святости и любви друг к другу, трогательной гармонией интересов и устремлений и сохранением частной собственности как незыблемой основы всякого общества. Перед освобожденным от гнета первородного греха человеком раскрываются необозримые возможности творческой самореализации.

Персонализм как одна из форм мифологической идеологии рисует будущее как утопическое царство идеального содружества всех людей, как мистический вариант волюнтаристского активизма. В персоналистской философии, основывающейся только на изначальной субъективной активности, личность, творящая самое себя, возвышается до богочеловека. В этом фантастическом воспарении над действительностью творческий гений человеческой деятельности обожествляется, а живая конкретная личность деформируется и разрушается.

Религиозные концепции личности занимают значительное место в американской философии человека. Исследование причин их широкого распространения является трудным и сложным вопросом, требующим анализа тех внутренних глубоко противоречивых процессов, которые происходят в жизни американского общества[663]. Прежде всего сама сущность капиталистических общественных отношений требует воспитания способности верить в иллюзии, ибо идеалы американской демократии имеют почти символическое значение.

Немаловажную роль в идеологической жизни США играет американская религиозная традиция. На протяжении двух столетий развитие капиталистических отношений происходило в США на фоне активной религиозной жизни. Америка является страной религиозности, идеально приспособленной к буржуазному строю жизни.

Особенности развития буржуазных отношений в США накладывают свой отпечаток на характер и содержание религиозности. Современная религиозная ориентация в философии человека не означает повышения у американских философов интереса к религиозной догматике, религиозным культам или мифологии. Активизация религиозности заключается прежде всего в возведении идеалов американской демократии в ранг религиозных истин, в обожествлении американского образа жизни, в перенесении религиозных отношений на те или иные отношения реальной жизни, в превращении мирских объектов в объекты культа, в попытках всячески укрепить убеждение в абсолютной незыблемости и стабильности американского порядка жизни.

Конечно, традиционная религиозность Америки — далеко не единственная причина распространения религиозно-спекулятивных концепций человека. Важнейшим определяющим фактором является тот распад форм человеческой организации, который происходит в условиях обезличенной производственной культуры США. Персоналистскую концепцию личности в какой-то степени можно рассматривать как реакцию на деперсонализацию и дегуманизацию личности в реальной жизни американского общества. Осознание бесчеловечности технической цивилизации и бюрократизации социальной жизни порождает растерянность, идейные блуждания, поиски религиозного утешения, религиозной духовной опоры.

Религиозное решение проблемы человека непосредственно связано с процессом все углубляющегося отчуждения человека в буржуазном обществе.

Философская фантастика персонализма порождена превратным миром капиталистических общественных отношений. Самодеятельность человеческого самосознания, олицетворяющего в теориях персоналистов личность как таковую, не есть просто самодеятельность человеческой фантазии; это — самосознание и самочувствование человека, потерявшего себя в реальном мире и обретающего себя в мире иллюзий. Религиозность стала его внутренним миром, его «духовной усладой». Стремление личности к персоналистскому обществу идеальных грез и призрачному счастью есть своеобразный самоаналог требования действительного счастья, протеста против утраты самого себя, унижения и порабощения. Персоналистское космическое божество как отчужденная человеческая мощь — не что иное, как попытка осознания отчуждения, его фантастическое, нереальное выражение.

Источник возникновения религиозно-спекулятивных концепций личности иссякнет только тогда, когда не будет такого положения человека в реальной действительности, которое нуждается в иллюзиях. «Ближайшая задача философии, находящейся на службе истории, состоит — после того как разоблачен священный образ человеческого самоотчуждения — в том, чтобы разоблачить самоотчуждение в его несвященных образах»[664].

Религиозно-спекулятивные концепции человека, подобно персоналистской, уводят решение всех мировоззренческих вопросов, связанных с проблемой человека, в сферу религиозной фантастики и тем самым создают преграды на пути преодоления реального отчуждения человека в действительной жизни американского общества.