«Предвестник всеобщей мудрости» является одним из тех произведений Я. А. Коменского, благодаря которому его имя и идеи стали известными передовым кругам всей Западной Европы. Сам Коменский настолько высоко ценил свои труды по пансофии, что все свои работы по методике преподавания латинского языка (грамматики, словари и т. п.) по сравнению с пансофией считал «пустяками». Осуществлению идей, изложенных в «Предвестнике всеобщей мудрости», Коменский сам и по совету друзей стремился посвятить всю остальную часть своей жизни.

К этому труду Коменский приступил уже тогда, когда была готова его «Великая Дидактика» на чешском языке, еще, однако, не опубликованная в печати, когда он уже приобрел международную известность своими опубликованными работами: «Открытой дверью языков» (lanua linguarum reserata) и «Физикой». Окрыленный успехом этих книг, Коменский задумал составить «Дверь вещей», или «Врата истинной мудрости»[22].

Задачу этой своей работы сам Коменский в «Предвестнике всеобщей мудрости» формулирует так: «При помощи научных занятий мы должны приближаться ко всеобщему познанию вещей, к «пансофии», т. е. к полной, все в себе заключающей и во всех частях согласной с самой собою мудрости: не должно остаться неизученным ничто — ни явное, ни сокровенное, над чем человеческий дух… не выполнил бы того, что он должен выполнить» (§ 7).

Эта задача для познания не нова. Лучшим выразителем ее был в свое время греческий философ Аристотель (384–322 гг. до н. э.). На протяжении всего средневековья построение всеобщего познания вещей выливалось в уродливую схоластическую форму построения так называемых «энциклопедий». В связи с упадком науки и образования средневековые «энциклопедии» представляли собой сборники отдельных, не систематизированных определений различных объектов познания, с большей или меньшей точностью списанных у античных авторов или еще с меньшим успехом самостоятельно выработанных средневековыми писателями на основе отрывочного их знакомства с античной литературой. Из таких «энциклопедий» известны: Μарциана Капеллы в V веке, Кассиодора и Исидора в VI веке, Рабана Мавра в IX веке.

В эпоху Коменского в связи с ростом науки и возрождением подлинной античной литературы попытки построения энциклопедий приобрели новый стимул, новые источники и новое значение по сравнению с такими же попытками раннего средневековья.

Коменскому была известна такая попытка его университетского учителя в Герборне Альетеда[23]. Непосредственно перед началом своей работы по пансофии Коменский ознакомился с подобным же произведением под названием Pansophiae, sive paedia philosophica (Пансофия, или философское воспитание) профессора Ростокинского университета Лоренберга. Но особенно сильное и увлекательное значение для Коменского имела идея Бэкона Веруламского, развитая им в сочинениях под общим заголовком «Magna instauratio scientiarum» (Великое восстановление наук), в частности в сочинениях «De dignitate et augmentis scientiarum» (О достоинстве и росте наук) и «Novum organum» (Новый органон).

Коменского увлекают успехи наук и искусств его времени. Присоединяясь к мнению, что в его «век» науки «процвели так, как никогда раньше», что его век есть «век науки», он примыкает к той точке зрения, «что может заблистать надежда на еще больший свет» (§ 3.).

На протяжении всего «Предвестника всеобщей мудрости» Коменский неоднократно обращается к Бэкону Веруламскому, этому, по выражению Карла Маркса, «истинному родоначальнику английского материализма и вообще опытных наук новейшего времени». В одних случаях он называет «поразительным» (mirabilis) его «Органон» и считает «безошибочным» открытый Бэконом «способ исследования подлинной природы вещей» (§ 47); в другом случае он видит в «открытой славным Веруламием искусной индукции» «поистине» «путь для проникновения в тайны природы» (§ 63). В третьем месте Коменский ссылается на авторитет Веруламия в раскрытии основного порока формальной ходячей логики. Наконец, следует отметить, что Коменский среди своих предшественников называет Бэкона Веруламского вместе с Фомой Кампанеллой «славными восстановителями философии» (philosophiae restauratores gloriosi) (§ 97).

Таким образом, не подлежит сомнению, что по своим основным установкам Коменский примыкает к наиболее передовому, прогрессивному научно–философскому течению своего времени.

Идея пансофии у Коменского непосредственно примыкает к его дидактическим взглядам. Целью этой работы он ставит «новым начертанием универсального, истинного и основательного образования» «побудить» «к улучшению чего–либо из теперешнего устройства учебного дела».

А основное, чего нехватало учебному делу в эпоху Коменского, заключалось, по неоднократным разъяснениям Коменского, в полной неопределенности как задач образования, так и в особенности объема и содержания образовательного материала, а в связи с этим — и правильного метода преподавания. Эта неопределенность шла еще с раннего средневековья. В эпоху Коменского она усилилась растерянностью перед богатством и разнообразием нового образовательного материала, развернутого перед культурным человечеством эпохой возрождения наук и искусств. Перед культурным человечеством со всей ясностью открыты были совершенно неизвестные в эпоху раннего средневековья три новых мира: мир истории, мир природы, мир человеческой личности. Они говорили о себе в восстанавливаемых памятниках античного искусства и греко–римской изящной исторической и философской литературы, в открытии огромной части света с своеобразиями и богатствами девственной природы, в установленной астрономами новой картине небесных светил и всего мира; они вызывали восторг и удивление музыкальной звучностью лирической песни и творческой изобретательностью в произведениях новой техники и в новых философских трактатах.

И все это богатство и разнообразие трех миров шло мимо школы, не находя для себя никакого отражения в образовательном материале даже самых лучших учебных заведений.

Однако для того чтобы сделать эти достижения если не предметом изучения в школе, то хотя бы только легко обозримыми, нужно было привести их в какую–то систему. Труды Коменского по пансофии как раз и были направлены на то, чтобы систематизировать все достижения культурной жизни и научной мысли его времени. При этом Коменский исходил из совершенно правильной мысли, что «вещи…, как и самый мир,… состоят из немногих элементов и их немногих различий в формах, и все изобретения искусства могут быть сведены к определенным родам и определенным сочетаниям» (§ 99).

На службу этой идее Коменский хочет поставить и метод учебных занятий. Он разделяет с передовыми умами своей эпохи стремление «довести метод занятий до такого совершенства, чтобы при помощи его можно было постепенно и с наименьшим трудом внушить умам все, достойное звания людей», т. е. отыскать «способ быстро обучать всех всему» (§ 5). В успешном осуществлении этих поисков Коменский находит основание к тому, чтобы признать свою эпоху давно ожидаемым, блестящим «Золотым веком».

Гносеологические и методологические принципы у Коменского для пансофии те же, что и в других его педагогических сочинениях: «чувство, разум и божественное откровение» (§27). Следует, однако, заметить, что к «божественному откровению» Коменский предлагает прибегать только в тех случаях, когда первые два принципа (чувство и разум) оказываются бессильными постигнуть какие–либо явления (§ 29). И решающую роль Коменский приписывает все–таки чувству. Чтобы преодолеть разноголосицу мнений, произвольные толкования вещей и «внешние о них свидетельства» авторитетов, Коменский предлагает обращаться к свидетельству самих вещей, как они отражаются в наших чувствах, так как «сами вещи не могут запечатлеваться в чувствах иначе, чем так, как они есть» (§ 29).

В поисках полной достоверности, правильности и соответствия теорий действительному миру Коменский не щадит и самих «догматов». «Они, — пишет Коменский о догматах, — могут создаваться и разрушаться, так как они придуманы не в соответствии с неизменной нормой вещей, а согласно неповоротливому правилу того или иного мозга» (§ 28).

Коменский предполагает дать в «Пансофии» расположение материала, аналогичное с расположением материала в математике. «Как у математиков из доказанной теоремы выводится научное положение, а из доказанной проблемы вытекает следствие, так и из предписаний пансофии должно безошибочно следовать познание и действие» (§ 92).

Соблюдение такой строгой последовательности материала «Пансофии» дает в результате и огромные дидактические результаты. «Философия, построенная таким образом, — пишет Коменский, — будет: 1) легкой для усвоения, ибо в ней одно будет вытекать из другого; 2) истинность ее будет прочной, так как все последующее будет основываться на предыдущем; 3) она будет чрезвычайно полезна в применении, так как в ней отлично раскроются основания всего мыслимого» (§ 89).

Пансофию Коменский предназначает «для всего человеческого рода», для всех людей без различия сословий, возраста, пола, языка, «ибо все, рожденные людьми, должны быть направляемы к одной и той же цели — к славе божией и своему собственному блаженству, и из этого нельзя исключить никого: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни старика, ни знатного, ни плебея, ни ремесленника, ни селянина» (§ 122). По этим соображениям Коменский предлагает, чтобы мудрость, или пансофия, преподавалась не только в школах и не только на латинском языке, мало доступном широким слоям населения, но и на собственном языке каждого народа (§ 123). Отсюда Коменский изменяет и самое название сочинения. Вместо первоначального задуманного заглавия Ianua… («Дверь» мудрости), он склоняется назвать его словом Porta… — «Врата» мудрости. В дверь проходят поодиночке, а через ворота люди могут входить «целыми толпами».

На протяжении всей работы Коменский много говорит о боге и о религии. Конечно, он был человеком верующим, — к тому же и пастырем одной из реформированных церквей. Однако, несмотря на это, он дает целый ряд новых, прогрессивных мыслей; таков его горячий призыв к изучению, природы, его соображения о чувственном восприятии и о практике как критерии истины (см. в настоящем сочинении § 115), его широкий демократизм, исходящий, правда, из идеи равенства всех людей как созданий божиих и потому требующий равенства в образовании. Из этого демократизма Коменский выводит требование писать и давать всем научное знание на родном языке каждого (см. последние параграфы этого сочинения) и т. д. И это делает Коменского одним из борцов за лучшие идеалы, общие трудовому человечеству вcех веков.

Работы Коменского по пансофии находились еще в самой начальной стадии, когда, вопреки всяким предположениям Коменского, в силу сложившихся обстоятельств, они оказались опубликованными в печати. Произошло это следующим образом.

Два молодых человека из общины «чешских братьев» в Лешно были посланы для довершения научного образования в Англию и были там представлены известному в то время просвещенному коммерсанту–меценату Самуилу Гартлибу.

При приеме этих молодых людей Гартлиб спросил у них, чем занимается Коменский и каково его общее положение. Студенты ответили, что Коменский намерен писать «Пансофию», а живет, как и все изгнанники, бедно. Гартлиб устроил студентов в Оксфордский университет, а Коменскому послал теплое письмо и некоторую сумму денег. Коменский письменно поблагодарил Гартлиба, и между ними завязалась переписка. По предложению Гартлиба, Коменский послал ему детализированный набросок своей работы по Пансофии, к которому он присоединил и оглавление «Великой Дидактики». В течение нескольких месяцев Коменский напрасно ожидал ответа от Гартлиба и уже решил было, что его письмо и материалы затеряны или что Гартлиб не придает никакого значения посланным работам. Как вдруг он получил пакет с книгой из Дании. Велико было изумление Коменского, когда, вскрыв большой пакет, он нашел в нем том книги, озаглавленный Conatuum Comenianorum Prae ludia ex Bibliotheca S. H. Porta sapientiae reserata, sive Pansophiae Christianae Seminarium. (Введение к опытам Коменского из библиотеки С. Г.[24]. Открытые врата мудрости, или Семинариум христианской Панрофии). В предисловии, написанном Гартлибом, сообщалось, что это сочинение издано в Оксфорде с одобрения университетского канцлера. В письме к Коменскому Гартлиб извинялся за поспешность издания и объяснял это техническими соображениями, сообщал также, что соображения Коменского направлены на одобрение ученых всех других европейских стран и представителей различных религиозных сект с целью возбудить интерес и найти покровителей (меценатов) для реализации этого проекта. Больше того, так как одному человеку невозможно выполнить такую задачу, Гартлиб полагал бы необходимым подобрать в качестве помощников Коменскому, 6–8 ученых, которые могли бы посвятить себя чисто научной работе и систематизации уже достигнутых знаний. Наконец, так как одно поколение не в силах осуществить весь план работы, Гартлиб предлагал, по идее Бэкона, основать коллегию для универсального изучения достижений наук и искусств.

Посылая свою рукопись, Коменский не имел в виду опубликование ее в печати. Но при создавшихся условиях ему ничего не оставалось делать, так как книга была уже в руках читателей. Благодаря тому же Гартлибу эта книга через два года, в 1639 г., вышла вторым изданием под названием «Pansophiae Prodromus» (Предвестник всеобщей мудрости). Скоро книга была издана также в Париже, Лейдене, и в 1642 г. появился ее перевод на английский язык.

Книга привлекла внимание всей просвещенной Европы. «Каждый угол Европы, — писал Гартлибу профессор математики в Гамбурге Ж. А. Тасс, — горит желанием изучать пансофию или лучшую дидактику. Если бы Коменский не имел ничего более, то и того было бы достаточно, что он дал такой толчок умам»[25].

Идея пансофии Коменского оказалась и в поле зрения крупнейшего из философов того времени Декарта. Ознакомившись с «Pansophiae Prodromus» и оценивая эту работу, Декарт признает, что Коменский является «человеком сильного ума и большой идеи и, сверх того, обнаруживает благородную ревность к общественному благу». Он полагает что «Коменский мог бы разрешить проблему, которую он изложил лучше, чем кто–либо другой; только образцы, которые он представил, не достаточны, чтобы подать большую надежду». Декарт сомневается, чтобы в одной только книге можно было изложить все знания в целом и не одобряет, что автор хотел бы «соединить религию и истины Откровения с знаниями, которые добываются естественным разумом, и что он изображает какую–то универсальную науку, к которой склонны были бы и которую были бы в состоянии усвоить юные школьники в возрасте до 24 лет». По его мнению, «не следует применять священное писание для той цели, для которой бог не предназначил его, следовательно, не нужно злоупотреблять им». Он заканчивает свое письмо, однако, предположением, что «автор не намерен ни пользоваться библией в этом смысле, ни смешивать священные предметы с обычными; во всем остальном его намерения обнаруживают столько хорошего, что если даже ему чего–либо еще недостает, он не лишается права на высокое уважение»[26].

В 1641 г. Коменский был приглашен в Англию. Это приглашение состоялось по распоряжению парламента. Представление об этом в парламент было сделано в самых хвалебных выражениях по адресу Коменского, какие только были свойственны XVII в. Вместе с Коменским был приглашен Жан Дюри из Лейдена, работавший над вопросами мира среди реформационных церквей. В представлении в парламент было сказано: «Оба они великие труженики на пользу истины и мира, зарекомендовавшие себя своей ученостью, благочестием и честностью: Коменский начертил прекрасный плац и подготовил основания для возведения здания человеческой и божественной истины, для того чтобы облегчить человечеству в целом достижение истинного познания полезных вещей; что касается Дюри, то его неоценимая работа, направленная в пользу мира реформационных церквей, получила одобрение выдающихся богословов»[27]. Вместе с тем английский парламент принял постановление об организации ученой коллегии для разработки Пансофии под руководством Коменского и при участии ученых других стран. Но в это время в Англии разгоралась гражданская война, и вопросы культуры были отодвинуты на второй план.

Ожидая исхода политических событий в Англии, Коменский получил весьма любезное приглашение от Людвига Геера перебраться в Швецию, чтобы целиком отдаться научной работе. Английские друзья советовали ему принять приглашение, однако с тем, чтобы при изменившихся политических обстоятельствах он вернулся в Англию.

Заслуживают упоминания напутствия, с которыми отправляли Коменского в Швецию его английские друзья. Как об этом пишет сам Коменский, эти напутствия сводились к следующему: «во–первых, не отвлекаться от пансофических занятий какими–либо второстепенными занятиями; во–вторых, не терять времени на чтение, но заниматься самостоятельными исследованиями; они ожидали от него нового анализа, а не компиляций, как бы блестящи они ни были»; наконец, они требовали от него «вести исследования одному… не искать сотрудников и не передавать им дела до возвращения в Англию».

Планы самого Коменского и его друзей оказались, однако, неосуществленными. Дальнейшие обстоятельства жизни Коменского сложились так, что он мог заниматься Пансофией только урывками среди работ филологического и педагогического характера. Да и то, что индивидуально было подготовлено Коменским по Пансофии, безвозвратно погибло в числе многих других неопубликованных рукописей в огне военного разгрома поляками города Лешно в 1656 г. Таким образом, опубликовываемый нами предварительный очерк «Пансофии» является единственным источником для раскрытия идей Коменского в этой области.

Кроме упомянутых выше изданий, «Предвестник всеобщей мудрости» был опубликован при жизни Коменского в Амстердамском издании его педагогических сочинений (См. Opera didactica omnia, pars I, p. 403–454).

На чешском языке, в переводе Зубека с латинского, это сочинение было издано в Праге в 1879 г.

Немецкий перевод см. в Richters Pädagogische Bibliothek, В. XI. — Comenius Werke, II, Leipzig 1892.

На русском языке это сочинение появляется впервые. Для нашего .перевода мы воспользовались последним изданием этого сочинения на латинском языке. См. том I. Veskerych Spisuo Jana Amosa Komenskeho, под ред. d–r Jos. Reber’a и d–r' Jan. К. Noväk’a, V Brne 1914.