О развитии природных дарований (с. 5-33)

Речь «О развитии природных дарований» («De ingeniorum cultura») была произнесена Коменским 24 ноября 1650 г. в Шарош-Патаке на церемонии начала учебных занятий в местной гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. на латинском языке. На русском языке издана отдельной брошюрой в 1893 г. редакцией журнала «Образование» (СПб.) в переводе Л. Н. Модзалевского. В настоящем издании перепечатывается с незначительными текстологическими уточнениями из сборника «Избранные педагогические сочинения» Я. А. Коменского (М., 1955), где работа опубликована в переводе Н. С. Терновского.

Коменский прибыл в Шарош-Патак в октябре 1650 г. по приглашению правителя Венгрии князя Сигизмунда Ракоци. Ему было предложено стать консультантом по вопросам организации школьного дела в Венгрии и возглавить одну из старинных венгерских гимназий — Шарош-Патакскую с целью преобразования ее на основе плана «пансофической школы». Осуществить полностью этот план Коменскому не удалось. Но ему удалось другое — сделать гимназию лабораторией для практической проверки своих идей, для их обогащения и развития в непосредственном педагогическом процессе, под непосредственным влиянием его запросов и требований.

Речь «О развитии природных дарований» — своеобразный программный документ, имеющий важнейшее значение как для уяснения тех задач, которые Коменский ставил перед собой в период пребывания в Венгрии, так и для понимания исходных позиций педагогического мировоззрения Коменского. По существу, здесь ставится основной для педагогики вопрос: возможно ли воспитание человека? Этот вопрос, сегодня уже практически не вызывающий споров, был далеко не бесспорным не только в эпоху Коменского, но и двумя столетиями позже: традиции провиденциализма, обрекающего человека и общество на слепое движение вослед персту провидения, и, с другой стороны, не менее сильные, идущие от Платона традиции учения о врожденных идеях, также отсекающие возможность осознанного влияния на развитие человека, в основе своей снимали вопрос о воспитании как сознательном и целенаправленном процессе формирования человеческой личности.

Созданная названными традициями альтернатива «внедеятельностных» влияний на развитие человека имела множество модификаций (вплоть до противоборства социологизаторских и бпологизаторских педологических концепций). И всем им противостоял, начиная с Коменского, педагогический оптимизм, утверждавший не только возможность и необходимость, но и огромную самоценную значимость целенаправленного воспитательного (педагогического) воздействия на личность. Смысл и основной пафос публикуемой речи — в утверждении этой фундаментальной идеи. Ибо вне педагогического оптимизма нет и не может быть педагогики, призванной раскрыть сущность и закономерности, условия и факторы, пути и средства воспитания человека.

Не менее важен в данной речи и сам способ утверждения Коменским этой идеи, утверждения педагогического оптимизма. Многие философы рисовали идеал человеческой личности, исходя из абстрактных идей. Коменский здесь, как и в других своих работах, напротив, выступает как реальный мыслитель. Выдвигаемый им идеал — не «над» человеком, не «вне» человека, а внутри его. Идеал — это сам человек в развитом состоянии заложенных в нем природных дарований. Соответственно, путь достижения этого идеала — развитие природных дарований, их культивация, что само по себе уже утверждает и возможность, и необходимость, и перспективность воспитательного воздействия на человека.

Безусловно, в рассуждениях Коменского не могло не быть следов влияния двух указанных выше традиций. Они отчетливо видны и в свойственной Коменскому трактовке идеала человека, созданного «по образу и подобию божию», и в самой идее врожденности природных дарований. Но бесконечно важнее не форма изложения Коменским его идей, а сущность и направленность этих идей, несущих оптимистическую уверенность в реалистичности педагогического идеала и указывающих способы и средства его достижения.

Совокупность этих средств, предложенная Коменским в речи «О развитии природных дарований», учитывает не только педагогические, но и социальные факторы формирования личности. Индивид для Коменского не изолированная личность, взятая вне социума (как будут провозглашать многие педагогические концепции на более поздних этапах развития капиталистического общества), но важный функционирующий элемент сложного общественного механизма. Однако на первое место в общей совокупности воздействий, формирующих личность, Коменский ставит факторы и средства педагогические. Эта доминанта воспитательного, педагогического влияния предвосхищает многие идеи мыслителей эпохи Просвещения (которых сближает с Коменским — философом в педагогике — и стиль педагогического мышления: движение от философских категорий и проблем к педагогическим и возвышение последних до уровня философских обобщений).

В публикуемой речи ярко проявились еще две исходные позиции педагогического мировоззрения Коменского — гуманизм и демократизм. В нарисованном Коменским идеале образованного человека первая и определяющая черта — человечность, гуманизм. «Образованные люди, — говорит Коменский,- суть истинные люди, т. е. человечны по своим нравам». Этот гуманистический пафос, — гуманистический характер педагогического идеала на протяжении всех последующих столетий будет направлять развитие передовой педагогической мысли.

Не менее важной отличительной чертой передовой педагогической мысли всегда будет ее демократизм, берущий свои истоки в педагогическом кредо Коменского. Коменский и элитаризм в педагогике несовместимы Великий педагог убежден в необходимости и возможности развития природных дарований не только отдельной личности, но и «народа в целом». Народ для него отнюдь не абстракция. В своей речи он обращается к «родичам и соплеменникам: венграм, моравам, чехам, полякам и славонцам». Коменский зовет их к развитию собственной, самобытной культуры, к отказу от бездумного использования «чужих колодцев», к открытию «своих собственных источников» мудрости и света.

Сказанным выше не исчерпывается тот заряд идей, который был заложен Коменским в публикуемой речи. Можно указать по меньшей мере еще четыре капитальные идеи, оказавшие влияние на последующее развитие педагогической мысли. Первую из них подчеркнул видный советский исследователь творчества Коменского А. А. Красновскпй в своем комментарии к рассматриваемой работе. «Из всех латинских слов и оборотов, — писал А. А. Красновский, — которыми обычно обозначается у Коменского процесс образования (formo, doceo, trado и т. п.), Коменский пользуется здесь термином coleo, cultura в смысле возделывания, взращивания того, что дано человеку от природы и что требует для своего выявления и оформления только некоторой помощи, поддержки, содействия. Таким образом, Коменский задолго до Руссо и Песталоцци, задолго до представителей немецкой просветительной литературы конца XVIII в. формулирует принцип образования как развития естественных природных сил, легший в основу всей новой европейской педагогики» (Красновский А. А. Ян Амос Коменский: Его жизнь и педагогические сочинения (1592-1670). — В кн.: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. М., 1955, с. 56-57).

Приведенная мысль А. А. Красновского о роли Коменского в постановке проблемы «обучение и развитие» (проблемы, которая сегодня приобретает все большее и большее значение), к сожалению, осталась не замеченной историками педагогики. В историко-педагогической литературе, включая учебник истории педагогики, до последнего времени истоки идеи развивающего обучения связывались с именем и деятельностью Песталоцци. Ошибочность этого мнения была убедительно доказана в кандидатской диссертации Ю. А. Бибилейшвили «Идея развивающего обучения и вопросы развития природных дарований в дидактике Яна Амоса Коменского» (Тбилиси, 1981).

В свете отмеченной выше актуализации идеи развивающего обучения анализ исторической судьбы этой идеи представляет бесспорный научный интерес. Наличие трех точек зрения на соотношение обучения и развития в начале XX в., как известно, констатировал еще в 1930 г. известный советский психолог Л. С. Выготский (см.: Выготский Л. С. Избранные психологические исследования. — М., 1956, с. 251-252, 254, 257). Однако мы до сих пор не имеем даже отдаленного представления о том, как оценивалось это соотношение в отечественной и зарубежной педагогике XVIII-XIX вв.

Выдвинув в своей речи «принцип образования как развития естественных природных сил» человека, Коменский делает следующий шаг — от цели образования к его содержанию. Идея реального содержания образования, высказанная в его предшествующих работах, здесь получает свое дальнейшее развитие. Коменский не только отрицает традиционный идеал образования — «мудрое и красноречивое благочестие», не только подчеркивает, что образование должно быть подчинено потребностям жизни, но прямо связывает экономическое благосостояние народа с уровнем его образованности: из перечисленных Коменским 18 черт или признаков образованного народа 5 (4-8) связаны с его экономическим бытом.

Таким образом, Коменский выдвигает принципиально новый взгляд на задачи и содержание образования, в котором он выделял предметно-практический стержень. Эта новаторская, плодотворная идея позднее была искажена в буржуазной педагогике, многие представители которой смотрели на задачи и содержание образования с узкоутилитарных, прагматических позиций. Насколько Коменский был далек от такого подхода к образованию, свидетельствует его понимание образованности, выраженное, в частности, в той общей совокупности 18 черт или признаков, которыми он в своей речи характеризует образованный народ.

Ставя перед образованием новые цели и наполняя его новым содержанием, Коменский предлагает и новые средства его реализации. В ряду этих средств важное место занимает широкое общественное участие в образовании и воспитании подрастающего поколения. Коменский не приемлет средневековую традицию, замыкающую процесс воспитания и образования в стенах школы. Педагогический процесс представляется ему важнейшей, если не глав-ной, составной частью жизни общества. Общество в первую очередь заинтересовано в результатах этого процесса и потому обязано участвовать в нем наравне с семьей и школой. Эта идея сотрудничества общества, школы и семьи в деле воспитания и образования молодежи приобретает сегодня особую актуальность.

Наконец, еще одной плодотворной идеей, выдвинутой Коменским в публикуемой речи, была идея о структурировании природных дарований, «качеств или способностей» человека. Коменский впервые в педагогике создает то, что в языке современной науки именуется структурой субъекта деятельности. Он выделяет четыре элемента этой структуры — ум, волю, действие и речь, раскрывает их сущность, специфику и взаимосвязь. Позднее, в других работах, в частности в работе «Выход из школьных лабиринтов», Коменский раскроет функции каждого из этих дарований («функция дарований» — термин Коменского), пути, средства и закономерности их развития.

Предложенная Коменсним модель природных дарований, а еще более сам принцип их выделения будут детерминировать разработку психолого-педагогических концепций личности во многих позднейших педагогических системах. Менялись элементы этой модели, вводились новые (например, чувства), исключались некоторые (речь), но неизменной оставалась сама идея построения такой модели, идея создания структуры личности.

Структурирование природных дарований, выделение их различных функций и указание на особые способы и средства развития каждого из них было для Коменского лишь первым необходимым шагом к решению основной задачи — всестороннего развития человека. «Я твердо устанавливаю,- формулировал эту задачу Коменский, — универсальные цели, исследуя образование всей человеческой природы» (см. с. 177 наст, т.) В современной педагогике задача всестороннего развития личности обычно понимается как органическое сочетание в едином воспитательном процессе отдельных видов (или функций) воспитания — умственного, нравственного, трудового, физического, эстетического и т. д. У Коменского же это лишь одна из двух плоскостей решения данной задачи. Вторая плоскость — комплексное развитие внутренних компонентов модели природных дарований: ума, воли, речи и стремления к деятельности. Современное осмысление этой второй плоскости подхода Коменского к проблеме всестороннего развития личности может быть весьма перспективным.

Таков общий абрис идей речи Коменского «О развитии природных дарований» — одного из наиболее ярких памятников мировой педагогической мысли.

Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом развития природных дарований (с. 34-43)

Речь «Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом развития природных дарований» была произнесена Коменским 28 ноября 1650 г. перед началом занятий в Шарош-Патакской гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. на латинском языке в Шарош-Патаке. На русском языке издана отдельной брошюрой (содержащей также и латинский текст) в переводе Р. М. Урбан под редакцией А. И. Пискунова (1970). Это издание, подготовленное совместно педагогическими издательствами ЧССР, СССР, ПНР, ВНР и ГДР к 300-летию со дня смерти Коменского, вышло одновременно на латинском, венгерском и немецком языках. В настоящем томе печатается в новом переводе В. В. Бибихина.

Публикуемая работа непосредственно примыкает к речи «О развитии природных дарований», произнесенной Коменским четырьмя днями ранее, 24 ноября 1650 г., в той же Шарош-Патакской гимназии. В этой речи, открывающей настоящий том, Коменский в ряду восьми «средств, служащих общему развитию» человека, на четвертом месте (после родителей, воспитателей и школ) поставил книги, представляющие, по его словам, «поистине оселок для отточки дарований, напилок для изощрения разума, мазь для глаз, воронку для вливания мудрости, зеркало чужих мыслей и действий и руководство для наших собственных» (см. с. 17 наст. т.). Развитию этой темы о культурном и педагогическом значении книг и была посвящена вторая речь Коменского в гимназии Шарош-Патака.

Как справедливо отмечали в своем послесловии инициаторы издания 1970 г., «пламенные слова Я. А. Коменского о книгах, как сокровищах, более ценных, чем золото, как главных орудиях образования, принадлежат к самым метким и прекрасным словам, которые были высказаны в истории человеческой образованности о назначении книг» (Коменский Я. А. Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом культуры природных дарований. — Прага; Москва, 1970, с. 30). Речь Коменского — это гимн книгам, гимн «безмолвным учителям», способным, как никто другой, поддержать «жизнь памяти и ума», гимн «восхитительному могуществу книг, их величию и даже божественной силе!»

И вместе с тем Коменский в своей речи ставил задачу не только «воспламенить» у своих учеников «любовь к книге», но и научить их «наилучшим способам употребления... этих сокровищ мудрости». («Ибо, — как отмечает Коменский,- ученым сделают тебя не книги, а работа над ними».) Решению именно этой задачи, т. е. раскрытию лаборатории работы с книгой, посвящены три из четырех частей его речи. Коменский «выносит на свет это сокровенное», дает мудрые и ценные советы, не пренебрегая вещами, казалось бы, самыми элементарными, а по сути именно теми, которых до сего времени недостает всем, кто начинает самостоятельную умственную жизнь: принципы отбора книг, методика чтения, техника выписок и т. д. За всем этим — не только богатейший личный опыт общения Коменского с книгой, но и всеобъемлющий педагогический анализ книги как «первейшего инструмента развития природных дарований».

Коменский в своей речи отмечает три застарелые «общие болезни» школ, уклоняющихся «от истинного пути»: стремление «загружать умы абстрактными пустяками», обилие «умозрительных наставлений», «изнуряющих умы», и подмена этими наставлениями, подкрепленными «цитатничками, антологийками, сборничками проповедей» и т. д., самостоятельного «чтения авторов». Книги не могут излечить эти болезни, но могут дать противоядие против них. Подчеркивая еще раз в этой связи необходимость подлинного образования, Коменский рекомендует «читать прежде книги реальные, нежели наполненные пустыми словами, т. е. те, что толкуют о вещах, нужных для жизни»; читать книги, а «не книжонки», не удовлетворяться «каплями мудрости», оставляя ее «реки, озера, моря и сам океан» в стороне. Книги, подчеркивает Коменский, — «душа школ, которые, если не одушевлены книгами, мертвы». Эта мысль Коменского (книга — душа школы), как верно заметили авторы упомянутого послесловия к изданию 1970 г., «еще не везде осмыслена» (там же). Как не везде изжиты рецидивы тех застарелых болезней школ, о которых говорил Коменский в своей речи.

Неумение пользоваться книгой — «важнейшим инструментом развития природных дарований», равно как и незнание других, отмеченных им в предыдущей речи средств развития этих дарований, Коменский считает одной из главных причин низкого развития образованности и культуры многих народов. «Поскольку,- отмечает он,- замыслы природы неумело поддерживаются педагогическим искусством... получается, что при формировании умов бывает больше выкидышей, чем благополучных родов». Свою задачу педагога и гражданина Коменский видит в том, чтобы помочь своему народу реализовать «эти замыслы природы», раскрыть и развить — в том числе с помощью книги — заложенные в нем природные дарования.

Пансофнческая школа, то есть школа всеобщей мудрости (с. 44-98)

Написано в первые годы работы Коменского в Венгрии, в 1650-1651 гг. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания его дидактических сочинений.

Публикуется в переводе с латинского В. И. Ивановского по изданию: Коменский Я. А. Избр. пед. соч./Под ред. А. А. Красновского. — М., 1955.

Этот небольшой трактат представляет собой проект школы нового типа, воплощающей на практике пансофически обоснованную теорию образования и воспитания Коменского. В нем разработаны все основные вопросы организации и функционирования школы второй ступени, дающей полное среднее образование, — цели и задачи, содержание, методы и формы обучения; требования к учителям и характеристика контингента учащихся; регламент работы.

«Пансофическая школа» входит в число центральных работ Коменского, занимая среди них весьма важное место. Хотя и в «Великой дидактике», и в «Аналитической дидактике», и в «Пампедии» освещены и практические вопросы обучения, все же основное внимание уделено там общетеоретическому обоснованию и изложению самой концепции формирования личности. По преимуществу же нормативный компонент системы Коменского раскрыт и детализирован именно в «Пансофической школе», которая может рассматриваться как наиболее полная и хорошо профилированная конкретизация новаторского учения Коменского.

Проект Коменского, только отчасти — насколько позволили не во всем благоприятные обстоятельства — реализованный им в Шарош-Патаке (к 1654 г. основанная там школа имела в своем составе подготовительный и пять последующих классов), предусматривал обучение детей обоего пола с 9-11 до 16-18 лет. Коменский требовал предоставить право на обучение в средней школе наряду с «молодыми людьми благородного происхождения» и «тем, кого природа снабдила благородным умом». Это было чрезвычайно смелым требованием в условиях феодальной Венгрии: по сути дела, Коменский выступал против сословной школы.

Прогрессивный характер педагогики Коменского проявился также и в том, что он не усматривал в «разнообразии умов», т. е. в индивидуальных особенностях способностей детей, ни малейшего препятствия к обучению всех, всему и всесторонне. Полный и гарантированный успех обучения любого учащегося обеспечивается, но Коменскому, соблюдением ряда условий, нацеленных на подготовку молодежи к жизни и труду, на всестороннее развитие мотивационной, интеллектуальной и поведенческой сфер личности в их единстве.

Важнейшие из этих условий, разработанных Коменским вплоть до практически-методического уровня, до «сценария», до детальной регламентации классно-урочной работы и внешкольной деятельности учащихся, суть следующие? пансофическое содержание образования, пансофический метод обучения, пансофическая организация школьного дела.

Дидактические, воспитательные и школоведческие идеи, формулируемые Коменским в ходе разработки этих трех взаимосвязанных основоположений, во многом не утратили своей актуальности.

О пользе точного наименования вещей (с. 99-104)

Речь «О пользе точного наименования вещей» была произнесена Коменским 14 марта 1651 г. при открытии вступительного класса Шарош-Патакской гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. в Шарош-Патаке. На русском языке под названием «О точной номенклатуре вещей» напечатана в 1854 г. в Избранных педагогических сочинениях Коменского (М., изд-во К. И. Тихомирова).

В настоящем томе перепечатывается по изданию Избранных педагогических сочинений Я. А. Коменского 1955 г. в переводе Н. С. Терновского.

Разработанный Коменским план создания «пансофической школы» предусматривал организацию в Шарош-Патакской гимназии семи классов, которым должна была предшествовать «школа родного языка, где обучают начальному чтению» (см.: Пансофическая школа, ч. 1, § 46,47, с. 56 наст. т.). Этот план, как уже отмечалось, Коменскому полностью осуществить не удалось. Им была создана лишь низшая ступень задуманной школы — три первых ее класса, в учебной работе которых широко использовались дидактические и методические идеи Коменского и его учебники. Цель первого из этих классов и «те средства, которые ведут к этой цели», были в емкой, лаконичной форме определены Коменским в речи «О пользе точного наименования вещей».

В публикуемой речи Коменский развивает одну из основных своих идей, к которой, по его словам, он возвращался «тысячу раз», — об установлении «параллелизма вещей и слов», об изучении языка параллельно с изучением предметов и явлений окружающей действительности и на примере этих предметов и явлений (подробнее об этом см. комментарии к «Великой дидактике» и «Миру чувственных вещей в картинках»). Необходимость именно такого подхода к овладению языком Коменский здесь формулирует резче и полемичнее, чем в других своих работах. Изучение языка, отмечает он, «без изучения вещей не только бесполезно, но даже прямо вредно, потому что понятия, не проверяемые вещами, становятся нетвердыми, шаткими, сомнительными, одно принимается за другое, откуда и возникают всякого рода заблуждения». Избежать этих заблуждений, по мнению Коменского, можно только одним путем — познавать самые вещи и их «точные наименования». В этом — «основание человеческой мудрости», «ибо мудрость заключается в обширном, истинном, ясном познании вещей, а не в словах, которые без понимания вещей суть нечто попугайское, звук без смысла».

Принцип единства мышления, речи и действительности пронизывает все творчество Коменского. В данной работе этот принцип получает реализацию применительно к задачам начального обучения. Коменский отвергает свойственный средневековой схоластической школе вербализм, и в частности догматическое изучение языка вне связи с явлениями жизни. Он стремится научить «юных адептов начального образования» прежде всего познавать вещи и «точно применять» к ним «те имена, которые им соответствуют». «Точным же, — по определению Коменского, — бывает наименование вещей, если оно: 1) полно, 2) параллельно вещам и 3) вполне продумано», т. е. если слово (понятие) отражает сущность вещи, отражает только одну вещь, и притом вещь познанную, осмысленную. Эти три условия имеют не только непреходящую дидактическую значимость для построения курса обучения языку и курса начального образования в целом. Они всецело сохраняют свою актуальность и в ином, лексикологическом, лексикографическом смысле — как условия отбора терминологических понятий и создания оптимальных терминологических систем. В этом плане данная работа Коменского имеет особое значение для педагогики, понятийно-терминологический аппарат которой еще далеко не совершенен.

В рассматриваемой работе Коменский но-новому осмысливает также и выдвинутую им ранее (в частности, в работе «О развитии природных дарований») идею о врожденном человеку стремлении к деятельности. «Врожденное всем людям стремление к знанию» для него — одно из проявлений стремления к деятельности. Отсюда — только шаг к педагогической интерпретации этой идеи: к утверждению познавательной активности личности. И Комеский делает этот шаг, намечая один из магистральных путей последующих педагогических исканий — поиски форм, методов, средств активизации процесса обучения и воспитания, активизации познавательной деятельности учащихся. В отечественной педагогике эти идеи с наибольшей силой были развиты К. Д. Ушинским, который, как и Коменский, считал, что «стремление к самостоятельной деятельности» врождено человеку. В одной из глав своей фундаментальной работы «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии», которая так и называется «Стремление к сознательной деятельности», Ушинский писал: «Жить значит не что иное, как чувствовать, мыслить и действовать... в душе дитяти сильнее всего высказывается стремление к сознательной деятельности». Поэтому, отмечал Ушинский, «мы положили в основу всех душевных стремлений стремление души к сознательной деятельности» (Ушинский К. Д. Собр. соч. Т. 9. — М.; Л., 1950, с. 85, 90, 92).

Подчеркивая в своей речи, что стремление к знанию врождено «всем людям», Коменский отнюдь не полагался только на имманентную силу этого стремления. Ибо, как замечал он, у многих людей «нет досуга, чтобы быть людьми», многие скорее предпочитают «быть частичкой человека, чем человеком». Смысл педагогической деятельности, признанной, по убеждению Коменского, развить природные дарования человека, он видел, в частности, в том, чтобы пробудить врожденное человеку стремление к знанию, поддержать его, дать ему рост, указать цель и направление.

И еще одно обстоятельство заслуживает быть отмеченным в данной работе. Это тот лейтмотив, который проходит через все сочинения Коменского шарош-патакского периода, — стремление его поднять свой народ вровень «с образованнейшими нациями». «К этому именно, — говорил Коменский в публикуемой речи, — направлены все мои преобразовательные усилия».

Похвала истинному методу (с. 105-111)

Впервые напечатана в небольшом сборнике, изданном Коменским в Шарош-Патаке в 1652 г. Впоследствии вошла в Собрание дидактических сочинений (Амстердам, 1657-1658). На русском языке опубликована в Избранных педагогических сочинениях (М., 1955) в переводе Н. С. Терновского. В настоящем томе печатается по этому изданию.

В статье отразился настойчивый поиск Коменским нового метода обучения и воспитания детей, отчетливо сформулированный ранее в «Предвестнике всеобщей мудрости». «Все дело в способе,- пишет он. — Стало быть, нужен лишь способ, применяя который к вещам и учениям о вещах можно было бы удобно отличать необходимое от необязательного, полезное от бесполезного, истинное от ложного».

Анализ, синтез, сравнение являются, с точки зрения Коменского, той Ариадниной нитью, которая поможет учащимся выбраться из лабиринтов схоластического обучения. Сущность предлагаемого им метода заключалась в обучении учащихся анализу предметов и явлений, затем в переходе от анализа к синтезу, т. е. к воссозданию целостного представления об изучаемом. Наконец, с помощью сравнения необходимо было помочь школьникам разобраться во всем богатстве окружающего их мира.

Воскресший Форций, или Об изгнании из школ косности (с.112-132)

Написано в 1652 г. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания дидактических работ Коменского. На русском языке опубликовано в Избранных педагогических сочинениях Коменского (М., 1955) под названием «Об изгнании из школы косности». В настоящем издании восстанавливается полное название работы (Fortius redivivus sive de pellenda scholis ignavia). Печатается по изданию 1955 г. в переводе Н. С. Терновского.

Небольшой трактат «Воскресший Форций...» обязан своим появлением и названием следующим обстоятельствам. В начале своей деятельности в Шарош-Патаке Коменский переиздал высоко ценимое им и называемое золотым сочинение филолога и математика Иоахима Форция Рингельберга (ум. в 1631) «Об основах учебных занятий». Однако книга осталась незамеченной. Между тем затративший огромные усилия на развитие школы, Коменский стал отмечать тревожные явления: пассивность учащихся, беспечность и косность учителей. И он пишет «Воскресшего Форция...», гневную обличительную речь против нерадивости и глупости учащих.

Центральные вопросы дидактики — кого учить, чему учить и как учить — здесь освещаются в аспекте отношения учитель — ученики. В круг рассматриваемых проблем входят: функция учителя в учебном процессе, требования к личности учителя, его поведению, идеальный образ (модель) учителя, самообразование учителей, их материальное положение и социальный престиж, психология и «техника» труда учителя, контроль за его деятельностью со стороны администрации и общественности; связь школы с семьей, соотношение труда и игры в школе, атмосфера и климат учебных занятий как фактор их эффективности, идеальный образ (модель) учащегося.

В отношении учитель-ученики ведущую роль Коменский отводит учителю. Компетентность, преданность своему делу и мастерство учителя решают в школьном деле всё. От учителя зависят отношение детей к учению, их прилежание и успехи. Учитель несет ответственность за облик и поведение своих подопечных. Чтобы оставаться на высоте этой ответственности («быть, а не казаться учителем»), необходимо овладеть искусством «учить всех, всему, приветливо и приятно». Предпосылкой же к тому служит высокая культура учителя — интеллектуальная, нравственная и практическая, приобретаемая самообразованием, никогда не прекращающимся самосовершенствованием, тренировкой ума и тела.

Самый текст трактата-проповеди призван был служить образцом, примером убеждающей и вдохновляющей речи, на вооружении у которой богатый арсенал средств воздействия на ум и сердце слушателя-читателя: авторитет древних и Писания, ясность и логическая безупречность изложения, страстная любовь к своему делу. Именно таких знаний и таких качеств требует Коменский от учителя — носителя триединого искусства «думать, делать и говорить». Альтернативой этому идеалу учителя выступает «раб полуобразованности», носитель косности, разлагающей школу изнутри.

Однако и самый образованный человек ничего не сумеет в деле обучения, если он не знает и(пли) не считается с «природой своего материала» (Коменский проводит свою излюбленную аналогию между мастерской и школой, между искусным мастеровым и учителем) — с возрастными и психологическими, как мы сказали бы теперь, особенностями учащихся. Учет этих особенностей составляет важный компонент «метода», т. е. техники учительской деятельности. Здесь главное — помнить о силе примера, о влиянии личности учителя на детей и об «активной природе» ребенка, «склонности человеческой природы к деятельности». Внушить «любовь к мудрости» можно, только побуждая учащихся к самостоятельности, к упражнению, к активности. А для пробуждения и стимуляции познавательных усилий необходимы бодрость, доброжелательность, серьезный тон и вместе- приятность учебного труда, всей атмосферы школьной работы. У игры надо заимствовать подъем и напряжение сил, радостный настрой, не сводя труда к игре.

Законы хорошо организованной школы (с. 133-163)

Написано в 1652 г. на латинском языке («Leges scholae bene ordinatae») в Шарош-Патаке. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания дидактических сочинений Коменского. Первый русский Перевод с языка оригинала иод редакцией П. Ф. Каптерева издан в 1893 г. В настоящем издании печатается по однотомнику Избранных педагогических сочинений Коменского (М., 1955) в переводе А. А. Красновского.

Этот небольшой трактат примыкает к работам Коменского, посвященным практическим вопросам организации, функционирования и управления школой. А. А. Красновский очень точно назвал «Законы...» одним из первых в истории педагогики трактатов по школоведению, в котором дано решение принципиальных вопросов о целях, содержании, методах и организационных формах деятельности школы как социального института по передаче культуры новым поколениям (см.: Красновский А. А. Ян Амос Коменский: Его жизнь И педагогические сочинения.- В кн.: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. М., 1955, с. 64-65).

Школу Коменский рассматривает как сложную многофункциональную систему, тесно связанную с другими социальными институтами. В «Законах...» регламентируются отношения между школой, государством, семьей и церковью. Тщательно нормируются взаимоотношения между учителями и школьным начальством.

Коменский выделяет все главные составляющие педагогического процесса, рассматривает взаимосвязи между ними, четко определяет их функции в целостной системе школьного организма.

На основе «Законов...» Коменского составлялись школьные кодексы в XVIII и XIX вв.

Правила поведения, собранные для юношества в 1653 г. (с. 164-173)

«Правила...» были составлены Коменским во время его пребывания в Венгрии в 1653 г., о чем он упоминает в «Законах хорошо организованной школы» (IX). Впервые опубликованы в амстердамском издании дидактических сочинений Я. А. Коменского. В XVII-XVIII вв. «Правила...«многократно перерабатывались и издавались даже в стихотворной форме. В России во времена Петра I было издано сочинение «Юности честное зерцало», выполнявшее те же задачи нормирования поведения молодых людей, что и «Правила...» Коменского. В настоящем томе печатается по изданию: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. — М., 1955).

«Правила...» отразили рост самосознания человека XVII в., развитие чувства человеческого достоинства, характерное для этого времени. Эпоха потребовала подготовки людей, способных самостоятельно принимать решения в многообразных меняющихся ситуациях, с развитым и гибким «я». Личность становится высшей социальной ценностью. Средневековый человек занимал свое место в социальной иерархии не согласно своим индивидуальным способностям, а в соответствии со статусом рода. В новое время человек должен был добиваться положения в обществе своими знаниями и способностями (см.: Кон И. С. Открытие «я», — М., 1978, с. 183-197).

Несмотря на определенный отпечаток традиционных взглядов, принципиальное отличие сформулированных Коменским «Правил...» от всех ранее существовавших и заключается в том, что он формулирует нормы поведения достаточно широко, чтобы овладевший ими индивид мог свободно воспроизводить их в поведении. Традиционной покорности противопоставлено развитое человеческое достоинство, пассивности — активная позиция личности, усваивающая знания, реализуемые в деятельности.

Выход из школьных лабиринтов, или Дидактическая машина (с. 174-191)

Написано в 1657 г. в Амстердаме для т. IV выходившего там Собрания дидактических произведений Коменского. На русском языке опубликовано в переводе А. А. Красновского в издании: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. — М., 1955. Печатается по этому изданию.

Содержит краткий, строго систематизированный и обобщенный свод теории учебно-воспитательного процесса Коменского. Этот трактат замечателен прежде всего предельно сжатым и потому легко обозримым изложением дидактической системы ученого.

«Выход...» интересен и своим специальным, особым акцентом на идее «технологизации» образовательно-воспитательной деятельности, т. е. надежной отладки обучения как «механизма», который — при условии правильного его конструирования и правильной эксплуатации — давал бы ожидаемый результат (поэтому в названии — «дидактическая машина»).

Коменский противопоставляет свою программу гарантирующего заведомый и притом точно определенный результат обученйя бесцельному, бессодержательному и лишенному обоснованного метода «учению» в схоластических школах его времени (поэтому трактат называется «выход из школьных лабиринтов», собственно лабиринтов средневековой школы).

Значительный интерес представляет обобщение (в виде «законов» просвещения ума и воспитания воли) психологической концепции Коменского, в которой конкретизируется основополагающий принцип природосообразности обучения, выдвинутый и обоснованный Коменским в «Материнской школе», «Великой дидактике», «Новейшем методе языков» и (позднее) в «Пампедии».

Живая типография (с. 192-207)

Впервые опубликовано в т. IV Собрания дидактических сочинений Я. А. Коменского в 1657 г. в Амстердаме. Переводилось на многие языки. На русском языке публикуется впервые в переводе М. Н. Кузьмина и Ю. И. Ритчика.

В статье получила дальнейшее развитие идея создания дидактического метода, способного превратить педагогические знания в инструмент эффективного воспитания. Коменский впервые в истории педагогики создает воспитательную систему, действительно в чем-то напоминающую «механизм» (в комментируемой статье это типография). Согласно требованиям системы цели воспитания и «продукт» воспитательной деятельности должны совпадать. Тщательно разрабатываются и используются в практике заранее намеченные учебно-воспитательные средства. Необходимо отметить, что стремление представить модель изучаемого объекта как механизм было характерно для стиля мышления ученых XVII в. «Поскольку техника того времени имела дело преимущественно с механическими процессами сборки-разборки, постольку познание природы сводилось к выявлению в ней своеобразных сборно-разборных конструкций, а сама природа уподоблялась гигантскому часовому механизму. Тезис о познаваемости мира в этом контексте выступает как обоснование представления о возможности технического воспроизведения всех природных процессов, мнения о том, что человеческое техническое искусство в принципе по своему совершенству может не уступать природе», — пишет В. А. Лекторский (Субъект, объект, познание. — М., 1980, с. 164).

Нормальное функционирование воспитательной системы обеспечивается на разных уровнях прежде всего дидактом, схолархом и учителем. Впервые я истории педагогики оформляется профессионализация педагогической деятельности.

Фрагменты из учебников (с. 208-233)

Под издательским заголовком «Фрагменты из учебников» помещены небольшие отрывки из четырех учебных книг Коменского: «Преддверие к открытой двери языков» (1633), «Открытая дверь языков» (1631), «Дворец» (1651) и «Школа-игра» (1654), которая представляет собой драматизацию содержания учебника «Открытая дверь языков». Эти фрагменты раскрывают три сферы человеческой деятельности — земледелие, строительство и книжное дело. Сравнение представленных фрагментов с соответствующим материалом известнейшей учебной книги Коменского «Мир чувственных вещей в картинках» показывает, как Коменский трансформировал один и тот же учебный материал, предназначая его для различных ступеней обучения. Подробнее о замысле и значении учебных книг Коменского см. комментарий к «Миру чувственных вещей в картинках».)

Всеобщий совет об исправлении дел человеческих (с. 285-469)

«Всеобщий совет» был начат не позднее 1645 г. (см. «Предвестник всеобщей мудрости», общее примеч.), «Пансофия» и некоторые другие его части остались незавершенными и не были напечатаны при жизни Коменского (см. комментарий к отдельным частям). Впервые полностью издан в 1966 г. в Праге (см. об этом издании ниже). Публикуемые в нашем (В. Б.) переводе фрагменты «Всеобщего совета» составляют около1/14его объема.

Педагогика Яна Амоса Коменского неотделима от философии (см. об этом в кн.: Джибладзе Г. Н. Философия Коменского. — Тбилиси, 1973). Его философия такова, что центральное положение занимает в ней педагогика в широком смысле приведения человека к его подлинной сущности. Подобно Бэкону, Декарту, Спинозе, Коменский осмысливает и утверждает наступление Нового времени. Глобальная критика всей существующей системы знания и всего традиционного порядка вещей, расчистка позиции для нового человеческого субъекта и всестороннее обеспечение этого субъекта всей полнотой божественного и человеческого знания с тем, чтобы он мог отныне непоколебимо и прочно удерживать за собой позицию держателя истины посреди сущего, — такие задачи ставила перед собой мысль эпохи. Те же цели были содержанием главной философской идеи Коменского, идеи всеобщности («кафоличности», catholicum). Первый из трех ее слитных моментов («всё») нацеливал на охват, учет, познание и применение всей полноты материальной и духовной действительности без исключения чего бы то ни было даже в возможности; второй момент («все») ориентировал на собирание всеобъемлющего человеческого субъекта, воплощающего в себе такую полноту человечности, при которой он мог бы уже не опасаться непредвиденных колебаний и изменений своего существа; третий момент («всячески») постулировал такую деятельную полноту интуиций, познаний и умений («искусств») совершенного субъекта перед лицом совокупности мира, когда субъект мог бы неостановимо восстанавливать себя в опоре на истину и в качестве ее носителя. Как во всей философии Нового времени, гарантом этого грандиозного проекта самоустроения человека в мире у Коменского выступала вера в доброго Творца и в достоверность уготованного человеку спасения. В педагогике Коменского решающей задачей было вырвать человека из ограниченного круга каждодневных восприятий, поставить его во всеоружии его сил и способностей перед совокупностью бытия, дать ему возможность во что бы то ни стало уловить цельный, безущербный образ мира. Характерно, что в середине 1640-х гг., в расцвете своей педагогической деятельности, когда его «Дверь вещей» переводилась и принималась в качестве учебника во многих странах и от него жадно ждали новых подобных работ, Коменский, рискуя не оправдать возложенных на него надежд, вынашивает замыслы, всеобъемлющий характер которых по-настоящему виден только ему самому. 18/28 сентября 1644 г. Коменский пишет Г. Хоттону, присоединившему свой голос к требованиям новых учебников: «Мне очень хорошо известно, что моих сочинений нетерпеливо ждут, но кто больше стремится к их совершенству, чем я? На двух моих плечах лежит тяжелый груз. О, если бы только Богу заблагорассудилось те же мысли внушить кому-нибудь другому, те же намерения посеять в какой-либо другой душе! Если бы я больше мог или меньше хотел! А пока, чем дальше я продвигаюсь, тем дальше мне дано видеть, и я уже не могу не стремиться к этому более далекому, более совершенному, лучшему. Поэтому прежнее, менее совершенное, мне уже не нравится, и мне приходится тысячекратно улучшать и исправлять себя... Возможности действовать иначе я для себя не вижу. Что из всего этого получится? Бог знает. Я решился вступить на путь, который указывает мне все более яркое мерцание божественного света (...) Ты, наверное, поймешь, что я задумываюсь о более крупных задачах, чем «Преддверия», «Введения», «Словари» и подобные инструменты для обучения детей... Когда я стремлюсь осуществить что-то обособленное, я повсюду натыкаюсь на сомнения. Поэтому я лучше займусь всеобъемлющими задачами и позднее буду разрабатывать частности, по мере того как они дают о себе знать» (курсив наш. — В. Б.). Между «частным» и «всем» для Коменского проходило не количественное, а философское различие: только обозрение «всего» впервые давало ясность понимания бытия и надежную точку опоры для воли и действия, тогда как всякое частное познание и усилие могло оказаться злом. К началу 1645 г. новые замыслы Коменского оформились в план создания всеобъемлющего просветительского труда, обращенного ко всему человеческому роду. 8/18 апреля 1645 г. он пишет своему покровителю и меценату Людовику Де Гееру о новых рабочих планах: «Дела, если Богу будет угодно, воспоследуют, хотя и не так скоро, как хотелось бы людям, настаивающим на ускорении работы. Пока нет ни одной души, которая понимала бы, о каких задачах здесь идет речь. Я сам раньше тоже не понимал подлинного основания этого труда, воздвигаемого Богом. Но день ото дня мне удается лучше рассмотреть его, и в конце концов я вижу то, что превосходит самые смелые надежды (...) Впрочем, я, как всегда, жалуюсь на свою медлительность: если кому-то дано буквально выплевывать книгу за книгой, то не мне. Зато мне дано (...) желание писать произведения, которым суждена долгая жизнь (...) В мире совершаются дивные перемены, все готовится к новому рождению (...) Бог крушит у племен и народов все, что ему неугодно, чтобы уготовить путь к лучшему. Пусть крушит; не будем же выбрасывать имеющийся у нас строительный материал на груду развалин. Наступит время, когда после расчистки развалин обнаружится разровненная площадка для новостройки. Тогда подойдет наконец пора и нам выступить из нашего укрытия и вынести на свет то, что послужит всеобщей радости (...) Труд, над которым я работаю, несет название «Всеобщий совет об улучшении человеческих дел, обращенный к роду человеческому, прежде всего к ученым Европы». В этом труде «Пансофия» стала одной седьмой частью, равно как и «Пампедия», т. е. книга о всеобщем воспитании умов». За одиннадцатилетие, с 1645 по 1656 г., Коменскому, несмотря на огромную занятость, удалось в общих чертах завершить «Всеобщий совет». Он ждал прекращения войны в Германии и между Скандинавскими странами, чтобы с наступлением мира предложить наконец истомленной распрями и жаждущей покоя Европе свой проект. В 1656 г. Коменский предполагал выступить с идеями «Всеобщего совета» на всеевропейском соборе протестантских вероисповеданий, который предполагалось провести под эгидой Кромвеля; однако собор не состоялся. Лишь на мирном конгрессе европейских стран в Бреде в 1667 г. он получил возможность, выступив перед собравшимися дипломатами, непосредственно изложить власть имущим Европы свои замыслы. Он пользовался к тому времени огромной известностью и был действительно услышан, однако больше в аспекте сделанных им чисто политических предостережений и предсказаний (турецкая опасность, перспектива новой большой войны, призыв к императору и папе осуществлять справедливость и не противиться реформе всей церкви).

В конечном итоге надежды на сильных мира сего обманули Коменского так же, как не осуществились его мечты о совместной работе лучших ученых вселенной над пансофией. Среди друзей и коллег «Всеобщий совет» встретил еще больше непонимания, чем в свое время «Предвестник всеобщей мудрости». Самуил Гартлиб упрекал Коменского в медлительности, в задержке работы над школьными учебниками и над «Пансофпей» в ее первоначальном варианте. Старый сотрудник Коменского в деле реформы школьного образования шотландский священник Джон Дьюри писал Де Гееру: «Коменский (...) никогда бы ничего не сделал, если бы ему предоставили выбирать предметы своих занятий по его собственной прихоти: его наклонности влекут его к непрестанной смене занятий, без доведения чего бы то ни было до конца, а это — очень тяжкий род безумия» (Gdransson S. Comenius och Sverige 1642-1648. — Lychnos, 1957-1958, Uppsala, 1958, c. 131). К концу жизни Коменский остался почти без научных помощников. Самый тяжелый удар по «Всеобщему совету» и перспективам его полного издания нанес еще один бывший друг Коменского гронингенский богослов Самуил Маресий (1593-1673). Как упоминалось, уже к 1656 г. «Всеобщий совет» существовал в основном в том виде, который известен нам сейчас. Коменскому удалось спасти его почти весь от пожара в Лешно 1656 г. Начиная 1656 г. Коменский публиковал части «Всеобщего совета» («Панавгия», «Панегерсия» и др.) в Амстердаме. Незавершенной оставалась только его главная часть («Пансофия», или «Пантаксия»). В 1669 г. С. Маресий, знакомый со всем сочинением в рукописи, публично выступил с жестокими нападками на «Всеобщий совет», обнаружив там, с одной стороны, хилиазм, т. е. учение о надвигающемся царстве Христовом на земле, а с другой стороны, «вредоносные политические тенденции», способствующие революции! Помимо этих пороков Маресий находил во «Всеобщем совете» и некоторое сродство с Кампанеллой, а следовательно, близость к католикам, и «атеизм», выражающийся в сосуществовании христиан всех конфессий, и язычество (в приставке «Панегерсия», «Панавгия» ему послышалось имя языческого бога Пана), и фанатизм, и визионерство, и одержимость. Еще 14 января 1669 г. Коменский говорил в письме Микулашу Драбику, что ему требуется несколько месяцев жизни, чтобы завершить «Пансофию». Теперь вместо этого он вынужден был публично отвечать Маресию на его обвинения («О рвении без знания и любви, братское увещание Я. А. Коменского к Самуилу Маресию ради уменьшения ненависти и увеличения благосклонности». — Амстердам, 1669; «Продолжение братского увещания о смирении рвения любовью... Я. А. Коменского к С. Маресию». — Амстердам, 1670; § 39-128 этого сочинения представляют собой автобиографию Коменского). Из разъяснений Коменского, как и из содержания соответствующих глав «Всеобщего совета», ясно, что он не был хилиастом, т. е. фанатиком, поджидающим наступления царства божия к определенному историческому сроку. Его историософия определяется беспристрастными исследователями не как еретический хилиазм, а как библейский эсхатологизм, т. е. напряженное ожидание всегда близкого, однако не очерченного конкретными историческими сроками осуществления всего, что предопределено божественным участием в человеке и его истории; такой эсхатологизм свойствен многим великим мыслителям, в нем нет ничего еретического или сектантского. Что касается «революционаризма» Коменского, то, конечно, предлагавшиеся им реформы шли несравненно дальше того, что было достигнуто революциями его эпохи (взять хотя бы его идею полной отмены социального разделения в школах или поголовного участия всех людей в управлении «человеческими делами»), однако Коменский предусматривал только духовный и мирный путь преобразований. Как бы ни был прав Коменский в своем споре с Маресием, «обличения» последнего прозвучали в унисон с распространенными тогда в Голландии антихилиастическими настроениями, и, несмотря на усилия друзей Коменского и его сына Даниэля, полное издание «Всеобщего совета» оказалось невозможным. В 1680 г. в количестве 100 экземпляров вышли отрывки из «Пансофии»; в 1702 г. в Галле в составе «Истории чешских братьев» вышло предисловие к «Всеобщему совету» и его первая часть, «Панегерсия». Посеянные Мареспем предубеждения против Коменского оказались настолько велики, что статья о последнем в «Историческом и критическом словаре» Пьера Бейля (Роттердам, 1697) состоит по большей части из самых грубых и несправедливых обвинений Коменскому в научной и нравственной недобро-качественности, смехотворной помпезности и шарлатанстве. В конце XVIII в. И. Г. Гердер («Письма для поощрения гуманизма». 5-е собрание. — Рига, 1795) называет Коменского «другом человечества» и пишет: «Почему именно самые миролюбивые, самые добрые души, Эразм, Гроций, Коменский, Лейбниц, испытали так много черной неблагодарности от своих современников? Причину легко найти: они не имели партийных пристрастий, тогда как те (их ненавистники) представляли собой одержимые предрассудками борющиеся партии. Этим последним невежество, корысть, слепая привычка, уязвленная гордыня или десять других фурий вложили в руки оружие распри или кинжал клеветы; те мирно боролись со щитом истины и добра. Золотой щит истины и добра не гибнет; борцы за них могут лично пасть, но их победа растет, и она бессмертна» (письмо 62, конец; ср. письмо 57). В XIX в. приходит полное признание Коменского как великого педагога (хотя, например, Песталоцци еще мог считать, что Коменский отправляется от механического принципа наглядности и попадает вместе со своими учениками в «рисованый мир»). В берлинских чтениях по истории и системе педагогики (1884 и 1894) Вильгельм Дильтей назвал Коменского «возможно, величайшим педагогическим умом, какой производила Европа» (см.: Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd. XI. — Stuttgart — Gottingen, 1961, c. 169; cp. Bd. IX, c. 160 след.). К началу XX в. основные педагогические сочинения Коменского были переведены на многие языки мира, в том числе на русский; что касается «Всеобщего совета об исправлении дел человеческих», то, с легкой руки Пьера Бейля, это огромное сочинение считалось многими (такое мнение можно найти в некоторых старых энциклопедиях) существующим только в планах, фантазией Коменского. Только в 1935-1940 гг. после упорных поисков Дмитрию Чижевскому удалось в библиотеке детского приюта города Халле обнаружить основной корпус «Всеобщего совета». Лишь недавно он был наконец полностью опубликован Чехословацкой академией наук (Iohannis Amos Comenii de rerum humanarum emendatione consultatio catholica. Editio princeps. Т. I, Panegersiam, Panaugiam, Pansophiam continens. — Pragae, 1966. — 776 p.; т. II, Pampaediam, Panglottiam, Panorthosiam, Pannuthesiam necnon Lexicon reale pansophicum continens. — Pragae, 1966. — 719 p.). Общий объем двухтомника — 175 авторских листов. Всесторонний историко-культурный и философский анализ этого огромного труда еще не осуществлен (см. о нем доклад: Лорд- кипанидзе Д. О. Значение «Общего совета об исправлении дел человеческих» Я. А. Коменского для социалистической педагогики. — В кн.: Лордкипанидзе Д. О. Ян Амос Коменский. 1592-1670. М., 1970, с. 379-392), однако исследователи подчеркивают, что «Всеобщий совет» — важнейшее, по личному признанию Коменского, произведение чешского мыслителя (см.: Patocka J. Epilogus. — In: I. A. Comenii... consultatio ..., т. 11, с. 685) и что оно сыграло бы свою историческую роль, если бы было известно европейской общественности. Отмечается, что в своем первопроходческом труде Коменский среди прочего предвосхитил идеи таких международных организаций, как ООН, ЮНЕСКО, Постоянный международный суд справедливости, Всемирный совет церквей, экуменическое движение и многие современные реформы во всех аспектах человеческого общежития (Spinka М. Introduction. — In: Comenius J. A. The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972, p. IX). Осознавая и по-своему решая во «Всеобщем совете» главную для европейской мысли начала Нового времени задачу утверждения человеческого субъекта и овладения мировой действительностью во всеоружии нового рационального научного метода, Коменский строит сложный синтез, в который входят сенсуализм и эмпиризм Бэкона, неоплатонизм Николая Кузанского и Кампанеллы, позднесхоластический аристотелизм Суареса, элементы картезианского обоснования субъекта и который хорошо «работает» в качестве теоретической базы для той педагогической и социальной практики, к которой Коменский стремится. Там, где он предпринимает разработку отдельных философских проблем (например, в теории «мира возможности», развивающей теорию творящего posse — «возможности» Николая Кузанского, или в истолковании платоновского учения об идеях, см. с. 338 и 339 наст, т.), он достигает нетривиальных результатов, обеспечивающих за ним прочное место в истории развития философских концепций. Коменский избегает при этом и догматизма, и слепой приверженности доктринам авторитетов, и «умножения мысленных сущностей», не утрачивая живой контакт с умопостигаемой реальностью, в чем ему неизменно помогает энергия, пластичность и образная сила его языка.

«Светочи Европы...» (с. 285-293)

Посвящение «Всеобщего совета об исправлении дел человеческих» «ученым, благочестивым, высоким мужам» (т. е. людям науки, церкви и политики) всей Европы является второй (и следовательно, более или менее поздней) редакцией предисловия к «Всеобщему совету». Первая представляла собой обращение к «могущественной тройке североевропейских государств, Польше, Швеции и Великобритании, а через их руки — ко всем королевствам и королям, государям и государствам христианских земель» (см. «Паннутесия», гл. 12, см. с. 554 наст. т.). Посвящение «Светочам Европы...» дважды издавалось (вместе с «Панегерсией», «Панавгией» и «Паннутесией») при жизни Коменского без указания места и года издания очень небольшим тиражом в порядке пробно-показательной печати (исследователям, однако, было нетрудно установить, что издание было осуществлено в Амстердаме, во всяком случае, после 1656 г., когда по приезде туда Коменский впервые заговорил о планах издания там «Всеобщего совета», см. письмо Магнусу Гезенталеру 1 сентября 1656 г. и «Продолжение братского увещания...», § 122, наст, изд., т. 1, с. 70 и примеч.). Затем «Светочи Европы...» вышли (вместе с «Панегерсией» и «Историей чешских братьев») в Галле (1702). Наш перевод — по изд.: I. А. Соmеnii... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 27-38.

Исследователи отмечают сходство между формулой обращения Коменского и началом анонимной книги «Слава братства розенкрейцеров» (см. о ней «Лабиринт света...», гл. XIII, примеч. 34): «К ученым, вождям и всем сословиям в Европе». О том, что во «Всеобщем совете» Коменский хотел довести до осуществления прозвучавшее в 1610-х гг. на всю Европу, но оставшееся неисполненным обещание розенкрейцеров, см. «Лабиринт света...», примеч. 34.).

«Панегерсия» (с. 295-309)

«Панегерсия» (от греч. pan — «всё» и egeiro — «поднимаю», «пробуждаю») публиковалась небольшим тиражом дважды при жизни Коменского (см. «Светочи Европы...», общее примеч. и примеч. 9). Это единственная часть «Всеобщего совета», вышедшая в Галле в 1702 г. (см. там же) и получившая относительную известность среди европейской общественности своего времени (особенно в кругах пиетистов и в «тайных» обществах). Отрывки «Панегерсии» печатались в русском переводе И. Петровского в кн.: Памяти Яна Амоса Коменского. — СПб., 1895. Наш выборочный перевод — по изд.: I. A. Comenii ... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 41-95.

Часть первая «Всеобщего совета», «Панегерсия» (Всеобщее пробуждение). Гл. 1. Необходимость пробуждения человечества к осознанию своего блага, начиная с пробуждения самих себя (45). Гл. 2. Пробуждение самих себя в молитвенном обращении к Творцу, с обильными библейскими цитатами (46-48). Гл. 3. Возможность и необходимость приглашения всех без исключения людей на совет об исправлении человеческих дел. Организация обмена посланиями, собраний на местах, всемирного совета (48-49). Гл. 4. Высокое достоинство человеческой души и познание, религия, полития как три специфически человеческих рода деятельности. Проявление образа божия в человеческих уме, воле и деятельной способности. Философия, вера, государственный порядок как три плода трех видов человеческой деятельности; премудрость, благорасположение божества и мир на земле как цель человеческих стремлений (50-53). Гл. 5. Отпадение расстроенных человеческих дел от идеала: неразвитость ума, извращенность воли, корыстное отношение к божеству; незнание истины, омертвение премудрости в книжном знании, несовершенство и темнота частных языков; искажение веры атеизмом, эпикурейской жаждой наслаждений, идолопоклонничеством; увлечение внешним ритуалом в богослужении (каинизм), небрежение о вечной жизни, взаимное ненавистничество и религиозные преследования. Аналогичное извращение общественно-государственной жизни: отсутствие порядка, жестокость и бездарность правителей. Вывод о полном расстройстве всех человеческих дел (53-59). Гл. 6. Подробный разбор безобразия и вредоносности пороков ума, веры и отношения к ближнему (59-64). Гл. 7. Со времен первого упадка человеческих дел и вплоть до сих пор в философии, религии, государственной жизни делаются постоянные попытки исправления, однако тысячи разрозненных предприятий лишь увеличивают день ото дня хаос в человеческом мире. Пример медицины, с усложнением которой воз-росло и число болезней, юриспруденции, где число разнообразных законов возросло до полной неразберихи, философии, которая разбрелась в бесчисленном разнообразии мнений, и религии, расколовшейся на множество вероучений (64-69). Гл. 8. Необходимость поддерживать в себе бодрость духа и надежду на добрые корни человеческой природы. Тождество человеческой природы зовет людей к объединению всех своих усилий. Всеобщее исправление человеческих дел — не сверхчеловеческая задача, а исполнение божественной воли о человечестве (69-76). Гл. 9. Попытка исправления человеческого мира должна быть предпринята на новых, еще не изведанных, всеобщих (catholicis) путях единения, опрощения и свободного волеизъявления. Разъяснение этих понятий. Единство земной обители и единство прародителей как база единения людей; Бог как источник изначальной простоты человеческой души и мира; свобода воли как божественное начертание в человеке. Отклонившись от единства, простоты и свободы, человечество должно вернуться к той точке своего движения, где оно сбилось с пути. Предметом исправления должна стать вся масса пороков, субъектом — все люди, орудием — всевозможные находящиеся в их распоряжении средства (76-85). Гл. 10. Делу должен предшествовать совет и принятие решения. Общие правила ведения совета (содержательность, полезность, конкретность, общая заинтересованность в принятии решения и т. д., всего 26 правил). Допущение к совету всех, выслушивание всех, с требованием искренности и благожелательности от всех (86-88). Гл. 11. Приглашение на мирный совет об исправлении дел всех народов, языков, вероисповеданий, в особенности философов, богословов, политиков, с призывом к чистосердечию, взаимному доверию, согласию, любви, деловитости, непредвзятости, упорству, миролюбию. Общее обращение к Богу как залог успешного начала (89-94). Гл. 12. Молитва рода человеческого к правителю Вселенной (94-95).)

«Панавгия» (с. 310-328)

При жизни Коменского выходила дважды малым тиражом (см. «Светочи Европы...», общее примеч.). Наш перевод — по изд.: I. A. Comenii... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 97-162. Название «Панавгия» (от греч. pan — «всё» и ayge — «сияние») заимствовано у итальянского платоника Франческо Патрици (1529-1597): так именуется первая часть его «Новой философии вселенной», учение о свете как «образе Бога и его благости», как первом источнике природного и духовного познания (три остальные части трактата Патрици, соответственно, — «Панархия», учение о всеедином, «Панпсихия», учение о мировой душе и «Панкосмия», учение о мироустройстве). Знакомство Коменского с этим сочинением Патрици явствует из предисловия к «Синопсису преображенной в божественном свете естественной философии» (Лейпциг, 1633; второе издание, «пересмотренное автором спустя 28 лет после первого издания», — Амстердам, 1663; английский перевод первого издания под заглавием «Розенкрейцеровский божественный свет, или Синопсис физики Я. А. Коменского» — Лондон, 1651), где, хотя и без упоминания Ф. Патрици и Б. Телезио, их философские принципы, наряду с учениями Парацельса о трех началах и Гуго Гроция о логическом выводе, названы в числе принимаемых Коменским основ «физики», т. е. философии бытия и природы. Если у Патрици свет — прежде всего бытийное и познавательное начало, то Коменского свет увлекает уже главным образом как начало просвещения всех самых глубоких слоев народа и самых отдаленных уголков земли, что позволяет говорить о чешском мыслителе как о предшественнике будущих идеологий просвещения (см.: Сарек Jan Blahoslav. Comenius as the predecessor of the Enlightenment and of Classicism with particular regard to Panaugia. — Acta Comeniana, XXV, 1969, c. 35-46).

Часть вторая «Всеобщего совета», «Панавгия» (Всеобщее просвещение). Гл. 1. Почему автор предпринимает рассмотрение света и как он будет его проводить. Свет или нечто подобное свету — наиболее универсальная, про-стая, ненавязчивая и свободная среда, способная установить единение между людьми. Премудрость как свет ума, изначальный свет как источник мировых идей (101-102). Гл. 2. Виды света — вечный, внешний, внутренний — и соответствующие виды тьмы (102-103). Гл. 3. Панавгия есть всеобщий свет ума, всесовершенно показывающий всем людям все их благо и истину, почему надлежит освободить от тьмы прежде всего ум. Мудрые и глупцы. Единственный способ решения неясностей — выведение их на яркий свет и рассмотрение всего без насилия и ненависти; единственный способ выбраться на путь единения, простоты и свободы — движение в полноте света (102-106). Гл. 4. Подобно тому как умному свету учат примером, наставлением и исправлением, так Бог воспитывает человеческий род с помощью трех светильников (трех книг, трех театров, трех зеркал, трех законов, трех сводов правил, трех источников света): мир (мастерская божественной премудрости), человеческий врожденный ум (божественный наставник), слово Писания (107-109). Гл. 5. Природа, первый источник умного света, сотворена Богом, неприметно учит человека, служит ему, развертывает в себе всю полноту божественной премудрости. Для разумного созерцателя природы она являет умный свет и обещает ему всемогущество, в рамках своих сил и возможностей (109-110). Гл. 6. Человеческий дух и ум, второй источник умного света, именуемый также совестью и сознанием, есть чудодейственная сила познания и освоения всего в мире, образ божий в нас. Врожденные понятия («любое целое больше своей части» и др.), врожденные инстинкты (воля к свершению, свобода выбора и др.), врожденные способности (силы) — неотъемлемые свойства человека. Знание истины, добра, долга; числа, меры, веса. Безграничность человеческого познания, безошибочность врожденного света, однако при необходимой заботе о его чистоте (111 — 116). Гл. 7. Слово божие, третий источник света, безусловно существует, хотя книги божественных откровений не должны быть предметом слепой веры. Критерии и признаки отличия истинно божественного слова от подложного: благочестие, здравомыслие, простота писателей; свидетельство церкви и мучеников; ясность стиля, чистота наставлений, согласие между истинами откровения, душевная крепость. Евангелия во всем отвечают критериям истинности; согласие Нового завета с законом Моисея. Напротив, Коран не во всем является божественным откровением. Призыв ко всем другим народам мира представить для разбора и оценки имеющиеся у них божественные книги (116-123). Гл. 8. Человек созерцает божественный свет трояким оком чувства (непосредственное зрение), разума (отраженное зрение) и веры (преломленное зрение) (123-125). Гл. 9. Подобно тому как внешнему зрению помогают очки, телескоп и микроскоп, так оку ума помогает троякий метод: синкритический (сравнивающий), аналитический (разрешительный) и синтетический (сочетательный). Искусство применения всех методов при ведении совета об исправлении человеческих дел. Все последующее рассуждение должно быть строго научным (mathematica), т. е. быть построено на четких определениях, четких постулатах, четких теоремах и четко сформулированных проблемах (125-128). Гл. 10. При правильном восхождении к источникам умного света мы откроем «пангармонию» простейших начал бытия, которая в свою очередь усилит и упорядочит излияние света. Эта пангармония проявляется в разных областях познания: в виде параллелизма в геометрии, симметрии в оптике, в виде красоты, согласия, благолепия. Для преодоления заблуждений необходимо искать гармонии (параллелизма, согласия, симметрии) во всех трех «книгах божиих». Виды гармонии в мире, человеческом уме, писании и восхождение от этих частных видов гармонии к величайшей пангармонии, связующей все в мире. Хвала пангармонии (128-132). Гл. 11. Доказательство всего сказанного выше о свете на примере физического света в 78 теоремах о свете («всякий луч распространяется по прямой», «никакой луч не исчезает бесследно в сфере своего действия», «при ослаблении света подступает мрак», «свет не бежит от тени и от мрака, наоборот, мрак боится света и бежит от него» и т. д.). Темнота подчиняется «закону света» (132-142). Гл. 12. Вслед за вышеизложенной теорией света следует практика применения света для изгнания тьмы и обеспечения видения, в 21 «проблеме» с решениями (142- 146). Гл. 13. Древние не знали универсального света, потому что Бог соблаговолил лишь постепенно открывать людям умный свет; потому что люди по своей природе представляют собой как бы ветви единого дерева человечества, которые не одновременно расцветают и плодоносят; и потому что подлунный мир представляет собой как бы школу, поделенную на классы. Будучи творением, а не Богом, человек способен лишь шаг за шагом осваивать «книги божии». Тем не менее со временем человеческий ум получает все более помощи для своего развития, а именно растут знания, взаимное общение, распространяются школы, науки, изобретена типография, расширяется мореходство, оптическое искусство позволяет при помощи подзорных труб лучше рассмотреть небесные тела. Теперь остается широко распахнуть универсальный путь всеобщего света перед людьми (146-150). Гл. 14. Бес-конечное разнообразие мира, занятость людей повседневными делами и «смешение языков» препятствуют универсальному просвещению, однако эти препятствия можно преодолеть, разработав пансофню, всеобщую мудрость, пампедию, всеобщую культуру ума, и панглоттию, универсальное искусство языка. За этими тремя разделами «Всеобщего совета» будет следовать панортосия, т. е. всеобщее исправление в собственном смысле слова. Возможность, основания и методы разработки названных дисциплин (150-154). Гл. 15. Для восприятия всеобщего света очи людей должны избавиться от бельма предрассудков, для чего настоятельно необходимо полагаться только на божии книги, а не на человеческие измышления, во всем доверять только своим собственным глазам, неизменно храня при этом внутренний душевный мир (154-160). Гл. 16. Прошение к Отцу светов о ниспослании полноты просвещения (160-162).

«Пансофия» (с. 328-382)

При жизни Коменского «Пансофия» была издана лишь в очень небольшой части (около половины предисловия, всего 14 страниц инфолио) в нескольких экземплярах пробной печати без указания места и года издания (ср. «Светочи Европы...», общее примеч.). В полном (незавершенном) виде опубликована в пражском издании 1966 г. (с. 163-776). Наш выборочный перевод — по этому последнему изданию.

На протяжении всего XVII в., особенно в его первые десятилетия, слово «пансофия» (от греч. pan — «всё» и sophia — «премудрость») широко употреблялось в ученых кругах как синоним умудренного благочестивого всезнания (в этом смысле и самого Коменского стали со временем называть пансофом). Розенкрейцеры сразу взяли его на вооружение, придав ему особый, мистический смысл обновляющего и объединяющего, «ключевого» знания. Так, в 1620 г. в Марбурге распространялась книга Теофпла Швейгхартса (псевдоним профессора математики и восточных языков в Альтдорфе Даниэля Швендтера, 1585-1636), где автор, представляя себя «старым пансофом», излагал «Главное дело» (богопознание), «Побочное дело» (самопознание) и «Пансофический конкорданс» между тем и другим; под пансофпческим девизом «Всё от Единого, всё к Единому» он звал учеников к «пансофическому совершенству» (существовали и другие формы девиза пансофов: «От Единого, через всё, к Единому», «От Единого, через Единого, к Единому — все, всё, всесторонне, если мы не хотим погибнуть и исчезнуть навеки»). Это была лишь одна из многих книг розенкрейцеров-пансофов, которые предлагали жаждущему миру гармоническую связь между человеком и богом, человеком и миром (см. работу, в которой прослеживается употребление розенкрейцерами слова «пансофия» начиная с 1616 г.: Begemann W. Zum Gebrauch des Wortes Pansophie vor Comenius. — Monatshefte der Comeniusgesellschaft, Hft. 5, 1896, c. 210-221). В 1628 г. немецкий философ-мистик Якоб Бёме написал «Пансофическое таинство». В 1630 г. учитель Коменского, «христианский пансоф» И. Г. Алынтед включил раздел «Пансофия» в свою «Энциклопедию всех наук» (см. о нем «Предвестник всеобщей мудрости», примеч. 51). В 1633 г. ростокский врач и филолог Петр Лауренберг (1585-1639) издал книгу под заглавием «Пансофия, или Философское воспитание», с которой Коменский был знаком, однако считал, что в ней не содержится истинной мудрости, ничего не говорится «об ее источнике Христе, ничего — о будущей жизни и о пути к ней», так что он, Коменский, получил от прочтения этой книги лишь стимул к занятиям собственной пансофией. В 1641 г. некий Н. (или Т.?) Харрисон, изобретатель нового метода составления каталогов и индексов, предложил английскому парламенту план написания «Пансофии», в которой содержались бы извлечения из 60 ООО авторов; Коменский пытался лично познакомиться с Харрисоном, но нет свидетельств о том, что ему это удалось. Все «Пансофии» и проекты таковых в XVII в. перечислить, конечно, невозможно; к 1640-м гг. появляются «Пансофии», написанные под влиянием самого Коменского, например «Пансофия» поэта, мистика и алхимика Фридриха Мениуса (1593 или 1594-1659). Несравненно больше, чем все другие сочинения этого рода, на Коменского повлияли пансофические идеи человека, который, возможно, своей юношеской «игрой с алхимией» и произвел всю шумиху с розенкрейцерами, однако сам всегда относился к тайным обществам и к тайным мудрецам с должной иронией,- Иоганн Валентин Андреэ (см. о нем «Лабиринт света», общее примеч. и примеч. 34), которому Коменский оставался всю жизнь благодарен за то, что Андреэ «зажег факел» его мысли (см. «Великая дидактика. Привет читателям», 14; от Иоганна Андреэ, пшнет Коменский Гезенталеру 1 сентября 1656 г., «я почерпал почти все первоначала моих пансофических размышлений») и, еще конкретнее, за то, что Андреэ внушил ему идею пансофии не как сокровенного «алхимического» знания, а как проекта исправления всего человеческого мира (см.: Blekastad М. Comenius. — Oslo; Praha, 1969, с. 153, 214).

Конечно, в действительности Пансофия Коменского сложилась со временем во вполне самостоятельную философскую систему, основной пафос которой — распространение просвещения, воспитание человечества, построение обновленной культуры, — очень далекий от увлечения ранних пансофов тайными союзами и тайноведением, делает Коменского предтечей эпохи Просвещения (см. об этом «Панавгия», общее примеч.). Чешский педагог понимал эту оригинальность своей установки, когда говорил о том, что ставит у себя на родине перед школой задачу воспитания всего человека, тогда как за границей, особенно в Германии, школу обычно рассматривают как рассадник учености и эрудиции. При ориентации на всеобъемлющее воспитание пансофия как идея исправления человеческого мира оказывалась не просто теоретической базой дидактики, а совпадала и с существом, и с практической целью последней. Каждое слово любого школьного учебника, согласно Коменскому, должно быть выверено пансофией. Наиболее решительной попыткой осуществить эти принципы в педагогической практике был проект создания «пансофической школы» на базе Шарошпатакской гимназии, куда Сигизмунд Ракоци пригласил Коменского работать в 1650 г. (см. сочинение Коменского «Schola pansopluca, hoc est, Universalis sapientiae officina... Saros-Patakini-Hungarorum feliciter erigenda». — Sarospatak, 1651). Коменский хотел здесь «открыть ученикам очи чувства, разума и веры», чтобы затем благодаря «орудию орудий», человеческой руке, и благодаря языку, приведенному в согласие с просветленной мыслью, усвоенная в школе мудрость стала плодотворной. Коменский не случайно искал возможностей сотрудничества между учеными педагогами и пансофами (см. «Продолжение братского увещания...» = «Автобиография», 50, т. 1 наст, изд., с. 31). Он планировал издание таких учебников на национальном языке для общественных школ, чтобы из них без всякого изучения латыни даже дети простонародья и необразованные могли усвоить первоначала пансофии (письмо Главному казначею Польши Богуславу Лещинскому 19 января 1641 г.). Практическая направленность пансофии Коменского, всецело служащей достижению гармонии между мыслью, верой и действием, становится особенно рельефной при сравнении с чистой философией Декарта, с которым Коменский встречался и имел четырехчасовую беседу в 1642 г.; Декарт заявил ему — возможно, не без иронии, — что не собирается выходить из круга чистого мышления, хотя видит, что ему придется ограничиться лишь частью того целого, к которому стремится Коменский («Продолжение братского увещания...» = «Автобиография», 59). Коменский, со своей стороны, писал позднее (8 февраля 1645 г.) польскому астроному Яну Хевелиусу (1611 -1687), что в Декарте ему «не хватает Декарта», т. е. он не видит единства между его личностью и философствованием. Просветительский, культурно-строительный, практически-организационный смысл своей «Пансофии» Коменский лишний раз подчеркнул, переименовав ее в последнем и, по-видимому, позднем варианте предисловия к «Всеобщему совету» в «Пантаксию» (от греч. tatto — «упорядочиваю», «соподчиняю»), «искусство всеобщего упорядочения», хотя в тексте «Всеобщего совета» термин «пансофия» остался без изменения.

«Пансофия», самая обширная часть «Всеобщего совета», является и самой незавершенной. Многие главы не дописаны, у некоторых лишь намечены заглавия, текст пестрит сокращенными отсылками к разнообразной литературе, которую Коменский надеялся со временем привлечь для развертывания соответствующих тем. Весь корпус «Пансофии» разделен на восемь «ступеней» и восемь «миров». Начальный из этих миров, «мир возможности», вбирает в себя все, что только может быть во всех остальных мирах и вообще где бы то ни было; он чистая и неограниченная «мощь», свернуто и сосредоточенно заключающая в себе что угодно, а потому и не входит в счет миров в качестве одного из них, являясь «основой (basis) всей «Пансофии». Мир возможности именуется также «идеальным», но не в том смысле, что он соответствует какой-то извне ему заданной идее, а просто потому, что в нем так или иначе коренятся все мыслимые идеи каких бы то ни было вещей. В отличие от мира возможности все остальные семь миров Коменский называет «мирами осуществившейся идеи» (mundi ideati), «сотворенными мирами», хотя, опять-таки, два первых мира, мир божественного ума и ангельский мир, еще так близки к миру возможности, их идеи еще настолько первозданны и близки к источнику, что оба они, будучи, как и все прочие, тоже «мирами осуществившейся идеи», вместе с тем остаются также и «идеальными» мирами, причем мир божественного ума — в большей степени, чем ангельский мир. В божественном уме из чистой возможности (мощи) творятся все идеи всех миров; мир ангелов (т. е. вестников) служит передаче творящих идей земному материальному миру. Начиная с третьего, материального мира (это четвертая ступень «Пансофии», поскольку ее первой ступенью был исходный мир возможности, изъятый из порядкового счета миров), мы уже нигде не имеем дела с чистыми, а всегда только с осуществившимися идеями. Если материальный мир, природа есть осуществление божественных идей, то мир искусства (т. е. мир человеческого творчества) представляет собой плод усилий человека создать, в подражание окружающему его миру, свой материальный мир. Следующий, пятый, «нравственный» мир (шестая ступень «Пансофии») возникает как распространение творчества и труда человека не только на материю, но и на свою собственную душевную, т. е. психологическую и социальную, природу с целью подчинить ее справедливому закону и прекрасному порядку. Шестой, «духовный» мир (седьмая ступень «Пансофии») представляет собой еще более дерзновенное усилие человека, а именно попытку обнять своим творчеством самую глубокую и неисследимую основу человека, его абсолютно свободную волю, эту, по выражению Коменского, «бездну», которая у не осознавшей свое духовное измерение личности являет собой хаос волений, порывов, стремлений, обманчивых страстей, гибельной погони за призраками блага и счастья. Овладение бездной человеческой свободы совершается действием самой же свободной воли, которая не подавляет и не ограничивает себя, а учится находить подлинный простор своего действия не в ограниченном мире, а в неограниченной бесконечности бога, в «океане» безбрежного божественного блага. Наконец, поскольку не только материальный (третий) мир явился неполным, ослабленным изображением первоидей, но и человеческие попытки создать свой мир искусства тоже не достигают всего желаемого совершенства, а при создании нравственного и духовного миров человек проявляет, соответственно, все меньше и меньше умения, да и самой охоты заниматься ими, то для того, чтобы ступени «Пансофии» не были ступенями безнадежного нисхождения от лучшего к худшему, Коменский в конце ее говорит о «вечном» мире, который является тоже миром вполне осуществившейся идеи, но на этот раз уже не человеческой, а снова божественной: это — идея полного восстановления и возрождения всего, что гибло в предшествующих шести мирах. Впрочем, то, что «вечный мир» (т. е. мир, включающий всё, что было хорошего во всех мирах, однако уже без опасности гибели или перемены) творится Богом и по божественной идее, нисколько не исключает возможности и человеческого «сотрудничества»: больше того, целью всей Пансофии и было научить человека восходить по ступеням несовершенного, временного делания к такому материально-душевно-духовному творчеству, которое прикоснулось бы к бессмертию. Последняя часть «Пансофии» кратко говорит о «пользе» этой универсальной системы знания. Три непосредственно следующие за «Пансофией» части «Всеобщего совета», а именно «Пампедия», «Панглоттия» и «Панортосия», названы здесь плодами «Пансофии». Это значит, что «Панегерсию», «Панавгию» и «Паннутесию», эти окаймляющие части «Всеобщего совета», Коменский не считает непосредственно связанными с системой «Пансофии».)

** (Пансофия (третья и главная часть «Всеобщего совета»). Обращение к «императорам, царям, государям и правителям общественных дел» как «земным богам» с призывом быть достойными «земными заместителями» небесного Бога (165). Посвящение Герарду Де Гееру, сыну и наследнику долголетнего покровителя Коменского Людовика Де Геера (167). Обращение к Творцу «неба, земли и всех бездн» и к «смертным обитателям земли». Призыв к людям выбраться из мрачных лабиринтов заблуждений, пробудиться и дружно взяться за дело всеобщего спасения. Просьба не смущаться малостью, несовершенством и неполнотой предлагаемой «Пансофии»: она — лишь начало, замысел, который осуществят все люди совместными усилиями. Предупреждение о том, что автор пользуется не строгим философским, а общедоступным, и к тому же диалогическим стилем (в дальнейшем это намерение исполнено лишь частично). Пансофия — панацея от всех болезней человеческого рода, как бы сокровищница ИСТИННЫХ идей, школа избавления от мнений и приобретения знаний; она предназначена для всего человеческого рода без различения вероисповеданий (169-175). Совет о создании книги «Пансофия». Смысл премудрости — в упорядочении всех человеческих помыслов, слов и действий, и такому упорядочению должна послужить единая, всеохватывающая, ясная и истинная книга, как бы краткое собрание всей человеческой мудрости. Необходимость, возможность и осуществимость такой книги доказываются в форме пяти «проблем» (задач) с их «решениями». Автор возлагает надежды на «пансофическое воинство», составленное из еще не испорченных пороками и заблуждениями детей, прошедших мудрую школу. Подкрепление этой мечты цитатами из Библии (Пс. 8, 2-9; Ис. 28, 29; Иоан. 4, 11; Откр. 2, 24) (179-194). Первая ступень и основание всей «Пансофии», мир возможности. Гл. 1. Мир возможности есть умопостигаемое: представление о предпосылках (идеях) всех реально существующих вещей, например, для того чтобы римлянин Боэций впервые изобрел часовой механизм, идея этого изобретения должна была сначала существовать в своей собственной возможности. И подобно тому, как, даже если бы мир и время не существовали в действительности, они существовали бы в вечной возможности (в своей идее), так, даже не зная помыслов всех существующих в мире людей, каждый человек по интимному ощущению возможностей своего ума в известном смысле как бы заранее уже познал и всех людей, и весь мир, и все свои безграничные способности в этом мире (199-203). Гл. 2. Мысль, вращаясь в мире возможности, заранее (априорно) располагает пределами, внутри которых располагаются вещи и события. Эти пределы — «начало», «середина», «конец»; «ничто», «всё». При помощи этих пределов мысль охватывает числом и формой любое множество, разнообразие и бесформенность вещей. При помощи понятий и слов она способна охватить также и сущности и акциденции вещей. Мышление есть всегда упорядочение (203-208). Гл. 3. Ничто, нечто, всё как предметы мысли, речи, действия, понимания или непонимания, избрания или отвержения, стремления или пренебрежения (имеется лишь план главы) (208). Гл. 4. Система общих понятий (тема не развита, подчеркнута лишь упорядоченность человеческих помыслов) (208). Гл. 5. Система общих всем людям желаний и стремлений: тяга к пользе, добру, высшему благу (208-210). Гл. 6. Система общих всем людям способностей и порывов (предварительные заметки) (210-211). Гл. 7. Разделение мира возможности на субстанции, акциденции и «недостатки» (следы некогда имевшегося бытия) (211-212). Гл. 8. Комбинаторика и классификация комбинаций помышлений, речей и поступков. Определения понятий «сочетание», «сопряжение», «связь», «соотнесение» и др. (212-213). Гл. 9. Виды объединений помыслов, речей, поступков (213-214). Гл. 10. Мир возможности, или мир идей, необходимо рассматривать как ключ ко всему, о чем идет речь в других «мирах» «Пансофии». Советы читателю о правильном применении света ума: первопонятия — как бы буквы алфавита, которые необходимо научиться складывать, соблюдая полноту, упорядоченность и связность во всяком действии. Человеческий ум — не область света, а самый свет, поэтому он сам для себя является и учителем, и книгой; источник мудрости — самопознание, источник благоразумия — верность себе, источник мужества — самообладание. Краткое описание последующих семи миров «Пансофии». Разрозненные замечания об исправлении книг и налаживании библиотечного дела трудами Совета света (214- 225). Вторая ступень «Пансофии», вечный мир. Введение о мире вечной действительности, который отражается в нашем уме как в зеркале (231). Гл. 1. Разнообразные доказательства существования бесконечной сущности (233-236). Гл. 2. Бесконечная сущность — не вещь, не понятие, не слово, не субстанция, не акциденция, не недостаток, а нечто более высокое, чем все это. Она всемогуща, неограниченна, является источником бесконечной любви, проста, не находится ни в каком отношении к конечным вещам, не противоположна ничему, не имеет начала или причины, не имеет цели вне себя, не изменяется, не претерпевает изменений; это — благой, святой н блаженный, ибо ни в чем не нуждающийся, Бог. Бог един, но в то же время троичен (многочисленные доказательства его триединства). Три ипостаси (лица) Бога раздельны между собой, однако не подлежат соположению, взаимоподчинению (субординации) или соупорядочению, а также сравнительной количественной оценке (236-246). Гл. 3. Бог пребывает в непоколебимом покое, и вместе с тем внутри себя он производит действия осуществления, порождения и любовного связывания, а вовне себя — действия промышления, изъявления своей воли в слове своего откровения и сотворения. Источник сотворения — вечные любовь, премудрость и всемогущество. Как бы от лица божества («монолог Бога») Коменский говорит о божественных причинах мира, о его иерархичности, о мере бытийности, о пространстве, времени, числе, мере, весе, действиях внутримировых вещей, о причинах зла в мире, о единстве, истине, благе как источнике бытия, о становлении, множественности и взаимопорождении вещей, о создании умопостигаемого и телесного миров, о сотворении человека, о возникновении мира искусства, мира нравственного сознания, о познании человеком вечности. Вся эта большая глава представляет собой метафизику в форме захватывающего драматического диалога между божественной Любовью, Премудростью и Всемогуществом («Любовь: Итак, подарим нашему творению в спутники Вечность? Премудрость: Подарим, и пусть в нескончаемые веки оно хвалит и славит деяния наши. Всемогущество: Вечность вещам можно будет придать задним числом — так, чтобы вещи хотя и имели начало, но не имели конца, подобно тому как числу мы дали в качестве начала единицу, конца же ему никакого не предначертали...») (246-263). Третья ступень «Пансофии», умопостигаемый ангельский мир. Вступление о необходимой троичности сотворенного мира, тремя ипостасями которого являются идеальный мир в божественном уме, мир духовных умопостигаемых ангельских сущностей и, наконец, ощутимый материальный мир; первый мир подобен закрытой книге, второй — открытой, третий — не только открытой, но и вслух читаемой (269-271). Гл. 1. Между миром в божественном уме и вещественным миром должен существовать еще один промежуточный, содержащий в себе упорядоченные духовные начала вещей. Библейские свидетельства об ангельском мире (273-274). Гл. 2. Умопостигаемый мир ангелов сотворен до создания неба и земли (274-276). Гл. 3. Материей для создания ангельского мира послужило вечное Ничто; сначала божественное всемогущество создало как бы сгустки Ничто, придав им смутное бытие, а затем божественная любовь вдохнула в эти сгустки жизнь, т. е. некоторое знание, силу и волю; в свою очередь, вечная премудрость сообщила им сияние и движение (276-277). Гл. 4. Ангелы, т. е. чистые умы или духи, составляют в своем ангельском мире стройную структуру бестелесных сущностей (277-279). Гл. 5. Превосходя знанием человека, ангелы, однако, не всеведущи. Коменский ставит, но не успевает разобрать вопрос о речи ангелов (279). Гл. 6. Ангелы обладают волей и чувствами (279). Гл. 7. Будучи не связаны телом, ангелы весьма подвижны и неостановимы в своем действии (280). Гл. 8. Время жизни и число ангелов известны лишь Богу; их страсти — ликование перед лицом Бога; они не знают смерти; их любовь пламенна; их совершенство не допускает приращения (280-281). Гл. 9. Ангелы способны падать и вырождаться в демонов — хаотических, безлюбовных, искусительных, в высшей степени дисгармонических созданий (282-283). Гл. 10. Ангелами как простыми и первичными созданиями правит непосредственно Бог (284). Четвертая ступень «Пансофии», материальный мир. Вступление, выражающее радость по поводу достижения ступени материального мира, доступного человеческим чувствам и подлежащего «механическому» анализу наподобие громадной машины (289-291). Гл. 1. Телесный мир — театр божественного всемогущества, несомненно сотворенный для человека как школа его восхождения к богопознанию. Описание шести дней творения, но Моисею (295-301). Гл. 2. Природа, художница материального мира, представляет собой внутреннюю («врожденную») силу всего. Четырнадцать положений о природе («природа не испытывает нужды в необходимом», «природа действует ради определенной цели», «всякий излишек враждебен природе» и т. д.) (301-305). Гл. 3. Материя, дух, свет (или огонь) — три начала этого мира, обитающие, соответственно, в сере, соли и ртути (305-308). Гл. 4. Первое и постоянное действие природы — движение (с описанием всевозможных видов движений тел и стихий), а результат движения — изменение вещей: их порождение из семени, материнского начала и тепла; их возрастание под влиянием привлечения дополнительной материи, т. е. питания; их уменьшение, видоизменение и гибель (308-317). Гл. 5. В мире имеется семь ступеней субстанций: элементы (материя, дух, свет — первые элементы, не существующие в мире в чистом виде; под действием света с его движением и теплом хаотическая материя складывается в элементарные тела), пары (описание паров и ветров), небесные тела и метеоры (к которым относятся туман, облака, дождь, снег), минералы (включая металлы, руды и окаменелости), растения, живые существа и, наконец, человек (о последних двух ничего не сказано) (317-338). Гл. 6. Описание самодвижущихся существ — животных. Способность к ощущению отличает их от растений. Питание животных (с перечислением органов пище-варения), их жизненные органы (дыхание, кровообращение, теплообмен), их органы чувств, представляющие как бы раздельные каналы одного общего чувства (с разбором вопроса о сне), их двигательная способность (движения чувств и телесные движения), их произносительная способность (краткое описание «орудий голоса»), их оборонительная и воспроизводительная способность. Классификация животных по способу и среде передвижения (338-353). Гл. 7. Человек как вершина всего материального мира, «живое существо, обладающее свободой действия и предназначенное для господства над всеми творениями и для вечного собеседования со своим Творцом». Человек отличается от животных разумом, речью, разнообразием производимых действий, но в первую очередь — «абсолютной свободой воли»; именно последняя, а не разум есть высшая человеческая способность. Строение человеческого тела (сказано только о мозге), строение человеческой души (страсти, способности). Дух, или ум, как образ божий, состоящий из трех бесконечных сил: разума, воли и деятельной способности. Строение человеческого разума с его способностями изобретения, суждения и памяти. Строение воли, состоящей из желаний, свободы выбора и сознания (или совести), с классификацией желаний. Строение деятельной способности с описанием руки (как орудия орудий) и речи. Учение о человеке как микрокосме и малом боге. Болезни человека, его вырождение и уродство (353-377). Гл. 8. Время и пространство как первые «акциденции» мира. Мир имеет пределы (ибо не может быть бесконечным), однако нельзя ответить на вопрос, где находится мир: он — нигде, ибо полон собой и вне себя не имеет ничего, ни даже пространства. Мир ни тяжел, ни легок. Он полон действий и претерпеваний, находящихся в вечном круговороте. Он прекрасен благодаря своему упорядоченному разнообразию. Он обладает цветом, звуком, запахом, вкусом, осязаемостью (378-384). Гл. 9. Многосложность и ступенчатость мира отражает божественную премудрость. Время мира будет длиться как бы бесконечно. Земля парит в средоточии мира. Еще раз о совершающихся в мире действиях и претерпеваниях, идущих от трех первоначал (материи, духа, огня) и от трех элементов (воздуха, воды, земли). Премудрый порядок в смене лета и зимы. Пронизанность мира пангармоническими соответствиями и созвучие каждой части мира целому (ибо в своем основании все вещи едины). Совершенство мира, наличие зачатков разума у животных, кругообращение в мире; снова о вырождении и уродах. Сочетания, или сопряжения, вещей (384-394). Гл. 10. Предводитель материального мира Бог хранит его и правит им, что позволяет из наблюдения природных вещей познавать творца (огонь — гнев божий, время — подобие вечности, пространство — намек на безмерность Бога, и т. д.). Познание мира учит о существовании Бога, о его единстве (ввиду единства мира), троичности (ввиду троичности начал мира, материи, света и духа), бесконечности, всесовершенстве. Божественное знание отличается от человеческого и ангельского всевременностью, вездесущностью, неограниченностью, полнотой, действенным характером. Бог хранит мир и управляет им с помощью самих же своих творений, с помощью ангелов (в исключительных случаях) и путем непосредственного воздействия на творения (через присутствие в них). Отрицать действующее в мире провидение — значит отрицать Бога; причем божественная забота простирается вплоть до мельчайших вещей в мире. Для человека божественное провидение иногда выступает в облике судьбы. Бог может совершать сверхъестественные чудеса; наоборот, дьявол и вообще создания ограниченной (не бесконечной) силы совершать чудеса не могут. Мир может устареть (суша сравняется с водой, солнечный свет ослабнет), однако ввиду неистощимости начал мира — материи, духа, света — мир не может погибнуть и уничтожиться: Бог обновит его, по всей вероятности, огнем (394-414). Пятая ступень «Пансофии», мир искусства. Вступление о мире искусства как первом из трех миров, сотворенных человеком в подражание Богу (остальные два — мир нравственный и духовный) (421-423). Гл. 1. Опираясь на свое всемогущество в материальном мире, человек творит мир искусства, имеющий, как и божественный мир, три начала, а именно: материю (все создания Бога), дух (стремление к господству) и свет (изобретательность ума) (425-426). Гл. 2. Искусство творит, во-первых, применяя вещи, во-вторых, управляя ими и, в-третьих, подражая им: все, что возможно для природы, возможно и для искусства, хотя не природа повинуется искусству (она «равнодушна к нашим гипотезам»), а искусство следует за природой. Некоторые общие правила эвристики (426-431). Гл. 3. В основе человеческих искусств лежит умение обращаться с началами телесных образований — материей, духом, огнем (светом). Классификация небесных тел, минералов и веществ по признаку светоносности, сгораемости, раскаляемости и невосприимчивости к огню. Свойства и качества огня, света, луча. Теоремы о луче и свете («луч невидим в прозрачной среде», «свет есть рассеянный луч» и т. д.). Пиротехния, искусство света и огня (сохранение, создание света в светильниках — кратко, оптика — кратко общие принципы). Химия как часть пиротехнии (кратко). Магия как изучение сокровенных свойств света, с рекомендацией строить для наблюдения природы высокие башни на горах и выкапывать глубокие колодцы в низинах. Уранотехния как искусство наблюдения и предсказания небесных явлений; кратко об астрологии, включающей этическое и нравственное применение света для воспитания человеческих душ. Аэротехния и анемотехния как искусство использования ветра для вентиляции подземных шахт, для мореплавания, возможно, также и для воздухоплавания и для потехи. Гидротехния, с описанием усовершенствованного Архимедова винта. Геотехния как овладение землей (кратко). Геометрия (кратко) (431-442). Гл. 4. Минеротехния, или искусство добычи и применения ископаемых. Металлотехния, с экскурсом в алхимию (кратко) (442-443). Гл. 5. Фитотехния и гилотехния как садоводство и лесоводство (кратко) (443-444). Гл. 6. Зоотехния как использование живых существ для труда и развлечения, а также для медицинских и образовательных целей (445- 446). Гл. 7. Искусство управления человеком. Его цель — познание Бога; его ценность — ничтожна, если его ничему не обучить, и всеобъемлюща, если его обучить всему, а потому главное руководство человеком есть его обучение. Соматотехния как забота о теле и его действиях. Искусства жизни: искусство долгожительства и избежания смерти, искусство здоровья (диэтетика и медицина), искусство хорошего самочувствия (пропуск в тексте, с отсылкой к разделу о здоровье). Искусства ума как познание истины, добра, возможного и должного. Матетика, или искусство самообучения через чувственное восприятие, разумный анализ воспринятого и расспрашивание других людей (эротематика) пли чтение книг (анагностика). Аксиомы и правила познания вещей («чтобы знать — учись», «человеческий ум свободен и хочет руководства, а не принуждения», «труд познания облегчается благодаря продвижению от общего к особенному» и др.). Гностика как искусство познания, с теоремами о познании («знание не есть мнение», «вера не есть знание, но уверенность, что другие знают», «кто знает, что он многого не знает, тот больше знает» и др.). Дидактика как искусство обучения через пример (показ), наставление и обучение подражанию, с дальнейшим подразделением примера (показа) на демонстрацию и чувственное восприятие, наставления — на определение вещи, подразделение ее на части и сравнение с другими вещами, подражания — на побуждение к имитации, руководство имитирующими действиями и их исправление. Требование ясности, быстроты и увлекательности преподавания. Синкритическая дидактика и ее правила: самостоятельное и непосредственное рассмотрение вещей, пояснение вещей через их противопоставление. Диалектика как искусство спора и ведения беседы и ее правила (строгое ограничивание темы, выяснение спорных пунктов, требование ясности речи). Диакритика как искусство отличения разнообразных мнений от истины путем многостороннего и тщательного анализа выдвигаемых положений. Диалетика как искусство примирения мнений. Искусство убеждения, его виды и методы. Искусства ума, имеющие дело с разнообразием умственных способностей человека, случаями гениальности, пороками ума (косность, рассеянность, неметодичность) и лекарствами от этих последних. Искусство медитации, отрешения ума и его сосредоточения на избранном предмете. Описание метода «спекулятивной эвристики», направленного на обнаружение сущностей (чтойностей) вещей через рассмотрение их цели (назначения) и формы. Прагматическая эвристика — на примере постройки дома (кратко). Искусство суждения — с правилами суждения («не судить о вещи, не познав ее», «остерегаться того, что не установлено чувством, разумом, верой» и т. д.) и советами по применению силы суждения в деле познания истины вещей (чувства могут обманывать, разум не всегда надежен, авторитет подлежит проверке истиной, доводы других людей должны быть проанализированы). Искусство памяти и запоминания. Искусство языка как умение ориентироваться в своей речи на истину вещей, с подразделением этого искусства на грамматику, риторику, ораторское искусство, полиглоттию, стеганолалию (тайную речь); искусство письма и подчиненные ему орфография, каллиграфия, тахиграфия, полиграфия, стеганография (тайнопись), типография. История, ее цель (самоотчетность человеческих действий) и польза (удовольствие, возрастание познаний, подражание великим деяниям); похвала энергичному и лаконичному стилю, законы красочного стиля, одобрение аттического стиля. Критика текста (кратко). Диагностика, искусство чтения и понимания книг, с советами читать серьезные книги, выбирать из них необходимое, «анатомически» разбирать слова, мысли и предмет описаний. Искусство разумного обращения к людям и общения с ними. Искусство писания книг, с классификацией книг на исторические, профетические, догматические, полемические; ответственность авторов, берущихся писать новые книги, и требование отчетливости, краткости и искренности при написании книг. Правила устройства библиотек и благоразумного пользования ими. Защита себя и товаров от холода и жары (кратко). Оптика — кратко (несколько основных понятий и названия цветов по-латински и по-чешски). Акустика — кратко (названы лишь два вида звучания — простое и отраженное, эхо). Искусства действия с десятью «прагматическими наставлениями» («не браться за дело, не имея опыта», «не поручать дела человеку, который относится к нему без охоты», «заблаговременно приучаться к исполнению дела» и др.). Искусство ремесленных искусств — кратко (два общих правила). Искусства претерпевания, т. е. безболезненного перенесения голода, холода, жары (лишь названо). Таттотехния, искусство упорядочения чего бы то ни было (кратко) (446-522). Гл. 8. Топотехния, искусство размещения или укрытия на местности (кратко). География (кратко). Астрономия (кратко), с рекомендацией не отклоняться от показаний чувств. Хронотехния, искусство умелого использования времени (с советом использовать каждый вечер как напоминание о смерти), умелого подражания времени (его быстроте и подвижности), умелого измерения времени (устройство часов, календаря). Экскурс: проект новой системы мер длины, исходя из диаметра Земли; проект новой системы мер веса, исходя из массы Земли. Некоторые замечательные свойства простых чисел. Описание различных типов весов. Искусства качеств, а именно их комбинаций (кратко). Снова (кратко) о таттотехнии (искусстве упорядочения). Искусства использования (лишь названы). Развлекательные искусства (живопись, музыка, кулинарное искусство, искусство удобной утвари, украшений). Шутливые искусства (игры). Искусства показа чудес, знамений, использования случайностей. Искусство обращения зла на пользу (ибо всякое зло есть в аспекте всей вселенной добро) (522-539). Гл. 9. О совершенстве мира искусства (лишь названы какие-то забытые пли неизвестные искусства, имеющие дело с огромными массами материала или, наоборот, с крошечными вещами) (539). Гл. №. О Боге как первом источнике всех человеческих искусств и изобретений. Об «искусстве знаков» — физиогномике, семиотике, каббале (кратко) (539-541). Шестая ступень «Пансофии», нравственный мир. Вступление о высочайшем искусстве управления самим человеком, правителем мира (545-547). Гл. 1. Основание нравственного мира — неизменность человеческой природы, стремящейся к самопознанию и самообладанию. Материя нравственного мира — сам человек как свободное существо, дух нравственного мира — врожденное человеку желание достижения цели, свет нравственного мира — совесть, наглядный пример творения и закон Бога (549-550). Гл. 2. Творец нравственного мира — человеческое благоразумие, т. е. смиренное и нерасточительное управление самим собой и другими; оно проявляется не столько в рассуждениях, сколько в действиях и опирается на доводы разума и на опыт своих и чужих заблуждений (550-555). Гл. 3. Благоразумие по отношению к самому себе есть этика, или господство над собой. Такое господство возможно, оно является одновременно труднейшим и легчайшим делом в мире. Основание этики — познание человеком своей животной, разумной и духовной (божественной) природы, которая благодаря своей многосложности и легкоподвижности нуждается в постоянном руководстве. Руководству подлежат воля и аффекты, трудовые навыки, склонность к получению удовольствия. Мерилом овладения собой становится самодостаточность человека, довольствующегося малым и необходимым. Предостережение против разрушительных страстей: сластолюбия, опьянения, лени, жадности, заносчивости. Советы о том, как управлять собой в несчастье, и наблюдения, помогающие терпеливо переносить беды («невыносимое не длится долго», «наше терпение — показатель нашего совершенствования в Боге», «терпение — лучшее средство от бед» и др.). Кузнец своей судьбы (ср. одноименное сочинение Коменского) — человек, благоразумно управляющий собой (555-570). Гл. 4. Благоразумие в обращении с другими есть симбиотика, или искусство общения. Основа взаимообщения людей — согласие, справедливость и взаимное доверие, украшение человеческого общежития — вежливость, исполнительность и скромность, особенно в обращении с дальними. Советы сдерживать язык и любить молчание («беседуя с ближним, будем считать, что беседуем с Богом», «допустимо отчасти умалчивать истину» и др.). Правила поддержания дружбы и искренности с друзьями (570-577). Гл. 5. Благоразумие в управлении своими семейными есть экономика. Она требует обязательных хозяйственных и духовных познаний, постоянного внимания и душевной бодрости. Человек должен управлять человеком разумными доводами, а не силой, прибегая к наказанию, только когда все другие средства воздействия испробованы. Обязанности отца семейства по отношению к супруге, детям, дому, прочим домочадцам. Советы выбирать жену благочестивую, стыдливую, благоразумную и, по возможности, красивую и богатую. Обязанности детей, наследников и слуг (кратко) (577-584). Гл. 6. Благоразумие в управлении коллективами молодежи, или схоластика (искусство устроения школ), требует помнить о том, что дети — существа, не менее взрослых наделенные свободой воли, и о том, что дети с раннего младенчества являются общительными, «социабельными» созданиями (584-585). Гл. 7. Благоразумие в управлении государством, пли политика, должно отправляться от представления о человеческом обществе как о едином организме, упорядоченные части которого выполняют каждая свои необходимые функции. Демократия — естественнейший строй, аристократия — наиболее обеспеченный от тирании и хаоса, монархия — совершеннейший, ибо подражающий мироправителю и самодержцу Богу; однако каждому строю грозит извращение и трудно определить, какой из них лучший. Три части политической науки — учение об основании, управлении и защите государства (585-588). Гл. 8. Идея монархии требует, чтобы к трону были приближены философы, ученые политики и богословы. Войны между государствами неизбежны, однако заключение одного-единственного мира ценнее, чем множество военных триумфов. Приложение о панархии: возможно такое устроение человеческого общества, когда власть будут иметь все, однако даже тогда необходимо, чтобы высшую должность занимал мудрейший человек. С другой стороны, даже монархия не есть подчинение всех одному человеку, но подчинение всех через одного человека Богу (588-591). Гл. 9. Совершенство нравственного мира — в полноте добродетелей, постоянства, искренности, благоразумия. Счастлив правитель, воле которого следуют все, но для этого его воля должна следовать благоразумию, благоразумие — мудрости, а мудрость — Богу (591- 954).Гл. 10. Нравственным миром управляет Бог через самих же людей, через ангелов и сам непосредственно, а именно поскольку он поддерживает и сохраняет человеческую природу, позволяет совершаться всему, что может совершиться, и препятствует совершаться тому, свершения чего он не хочет. Аксиомы о блаженной и доброй жизни («блаженно жить может только добрый», «добродетель — своя собственная награда» и др.) (594-597). Седьмая ступень «Пансофии», духовный мир. Вступление о богопознании и богообщении. Гл. 1. Духовный мир есть мир общения с Богом; материей этого мира является бездна, или хаос, свободной человеческой воли, его духом — божественный дух, стремящийся оформить эту хаотическую материю, а его светом — образ божий в нас. В падшем состоянии человеческая воля одержима порывом к мнимому благу и находится в беспорядочном разброде; сотворение духовного мира совершается действием божественного слова, истинно понятого Писания. О способах истолкования Писания: буквальном, или историческом, нравственном, аллегорическом и анагогическом. К Писанию надо подходить не как к древу познания, а как к древу жизни; при чтении его надо ставить себя на место тех, к кому Писание обращается или о ком оно говорит; истину божественных слов надо как бы подтверждать своим исполнением их (605-611). Гл. 2. Религия есть духовное благоразумие в возвышенном общении с Богом как таковым, т. е. как верховным существом. Бог никогда не использует в обращении с человеком свое всемогущество, а всегда действует, только привлекая к себе человеческую свободную волю; поэтому общение человека с Богом есть школа, в которой человек восходит от страха к познанию, мужеству, благоразумию, пониманию, мудрости и душевному богообщению. Средства, или орудия, общения с Богом — вера, любовь и надежда. Ступени теотехнии (искусства общения с Богом) — искусство полагаться на Бога, искусство подражать Богу и, наконец, высшее искусство — склонять Бога к исполнению нашей воли (смягчение гнева божия, стяжание его расположения). Отдельные соображения о человеческом состоянии до падения, после падения и в благодати (611-621). Гл. 3. Бог не мог не дать своему разумному творению свободу воли, потому что она — благо; хотя человек пал, злоупотребив этой свободой, и в результате совершенно извратился телом (оно стало смертным) и душой (в ней поселились тьма, греховность и сластолюбие), причем продолжает грешить и теперь, однако даритель свободы воли не является виновником греха: грех совершается человеком потому, что он похож на свободу, похож на владение собой, похож на благо (621-631). Гл. 4. Связь между Богом и человеком восстанавливается через единого богочеловека Христа (631-639). Гл. 5. Иисус из Назарета, Бог и человек в едином лице, восстановил распавшиеся после Адама всеобщность, простоту и свободу человеческой природы и научил людей пути спасения через веру, любовь и надежду (639-653). Гл. 6. Таинства христианства (653-657). Гл. 7. Совершенство Христа не может не вести к восстановлению и возрождению человечества, как обещано Писанием; для этого необходима не только божественная работа, но и наше сотрудничество. Корень возрождения — предание себя божией воле, его полнота — познание себя (своей сотворенности, своего падения и осуждения), возвращение к Богу, соединение с Христом верой, любовью и надеждой, исполнение божией воли; путь достижения — неотступный духовный опыт. Разъяснение любви к самому себе, к ближнему и к Богу. Разъяснение христианской надежды на достоверное спасение через веру в Бога. Техника каждодневной духовной борьбы, противления Сатане, умерщвления телесного греховного начала, устойчивости против искушений, самоотречения. Совершенная религия как восстановление и возрождение человека (658-685). Гл. 8. Три вида религиозных союзов: души с Богом, души с ангелами и благочестивых и святых людей между собой (Церковь). Первый долг христианина — подражайте Христу в простоте, святой чистоте и добродетели; три корня последней: доброе намерение, смирение и самоотречение. Ангелотехния как искусство общения с ангелами, и демонотехния как умение ненавидеть, остерегаться или избегать Сатаны. Устроение Церкви, ее сохранение, ее единство и распространение (проповедью, писанием, примером святой жизни и мученичеством, но никогда не оружием), ее защита от раскола, увеличение ее философского и богословского опыта (685-699). Гл. 9. Украшение церкви, соблюдение ритуалов и церемоний, избежание нечестия, идолатрии. Извращения религии: политеизм, псевдоапостольство, духобор-чество (699-701). Гл. 10. Бог правит духовным миром через самих людей, через ангелов, через свое непосредственное участие (провидение). Учение о блаженстве, душевном покое и богопознании спасаемых, о состоянии душ непосредственно после смерти и о будущем Церкви (воскресении святых) (701-724). Восьмая ступень «Пансофии», вечный мир. Вступление о том, как постепенное отпадение ангельского, материального мира, мира искусства, нравственного и духовного миров от идеального мира (ибо искусство не может поспеть за природой, о нравственности люди заботятся меньше, чем о внешнем искусстве, а о своих духовных и религиозных глубинах еще меньше, чем о нравственности) восполняется Богом, который вновь возвращает всем этим мирам простоту и совершенство, вбирая их в свою вечность (729-730). Гл. 1. Подобно тому как дни творения завершились субботой, днем покоя, так всякое временное движение в мире рано или поздно будет поглощено вечностью (после завершения всего круговорота вещей). В вечности все люди духовно (а следовательно, бодро и деятельно) воскреснут, подвергнутся страшному суду, получат заслуженную ими долю и, поскольку время прекратится, уже ничего не смогут в ней изменить (глава не закончена) (731-738). Гл. 2. О художнице вечного мира, славе божией (глава не написана) (738). Гл. 3. В вечности составы распадутся на простейшие элементы и обнаружатся причины всех божиих дел (глава не дописана) (738-739). Гл. 4. О божественном всемогуществе, подчиняющем себе все силы мира и ада (глава не написана) (739). Гл. 5. О милосердии божием (глава не написана) (739). Гл. 6. О божием правосудии (глава не написана) (739). Гл. 7. По-видимому, в будущем вечном мире преобладающая часть людей окажется спасенной, подобно тому как спасено большинство ангелов; возможно также, что спасутся все, кроме добровольных грешников. Спасенные будут пребывать в блаженном созерцании себя, ангелов и Бога, во всезнании и наслаждении Богом, в божественной хвале и вечном успокоении (739-747). Гл. 8. Свойства вечного царства и единство, которое совершится в нем (глава не написана) (747-748). Гл. 9. Осужденные будут вечно подвергаться мукам, пропорциональным их греху, во мраке, хаосе и огне. Хотя вряд ли существует чистилище как особое загробное состояние, однако не исключено, что люди, которые не верили и не совершали добрых дел, но и не грешили упрямо против Бога, как не подлежащие ни аду, ни небесной радости, будут оставлены в смертном сне без пробуждения навеки. Правда, многое, касающееся вечного мира, пансофии неизвестно (748-751). Гл. 10. Божественные благость, премудрость и всемогущество правят вечным миром; Бог явит в нем себя полностью: оправданным — в блеске славы, осужденным — в виде вечного Ничто. Итак, мир начался в тишине и молчании, а завершится в ликовании славы; начался в хаосе, а завершится в блаженной красоте (глава не дописана) (751-752). Последняя часть «Пансофии», описание ее полезности. Введение о плодах пансофии (757-758). Гл. 1. Пансофия есть свод универсального знания, светильник человеческого разума, устойчивое мерило истины вещей, неизменное расписание человеческих жизненных занятий и, наконец, лестница восхождения к Богу. В своем учении о мире возможности пансофия опровергает скептиков, в учении о материальном мире — деистов, в учении о мире искусства — невежд и простецов, в учении о нравственном мире — макиавеллистов, в учении о духовном мире — всех еретиков и схизматиков, в учении об ангельском и вечном мире — саддукеев. Главный плод пансофии — свет, открываемый в человеческом уме, мире, Писании; мир человека с самим собой, с другими людьми и с Богом; здравие тела, души и духа; и, наконец, радость. Попутно пансофия помогает преодолеть путаницу, царящую ныне в школах, государстве, церкви; неразбериху в библиотечном деле; беспорядок в ведении повседневных дел. Дальше, пансофия помогает понять не только книги мира и ума, но и создания человеческого таланта, освобождая тем самым из-под гнета авторитетов (глава не дописана) (759-765). Гл. 2. Панавтогносия (всецелое познание себя на основе познания Бога и мира) как плод пансофии пробуждает человека к постоянной самоотчетности, самосоразмерению с другими людьми и с миром, обращению всего на свете к достижению конечного блаженства (глава не дописана) (765-766). Гл. 3. Панавтономия, второй плод пансофии, позволяет человеку полагаться только на свое чувство, разум и волю, на вещи мира и на Бога, обеспечивая ему таким путем полную свободу (глава не дописана) (766). Гл. 4. Панавтократия, третий плод пансофии, позволяет человеку спокойно и уверенно владеть собой (глава не дописана) (767). Гл. 5. Панавтаркия, четвертый плод пансофии, позволяет человеку как малому богу во всех сферах своего существования вполне довольствоваться собой (глава не дописала) (767-768). Гл. 6. Пампедия, пятый плод пансофии, указывает доступный и действенный путь взращивания умов всех людей в мире (глава не дописана) (768-769). Гл. 7. Панглоттия, шестой плод пансофии, поможет так усовершенствовать языки мира, что все жители земли смогут беседовать между собой, понимать друг друга, приходить к взаимному согласию и жить между собой в сладостной гармонии (глава не дописана) (769-770). Гл. 8. Панортосия, седьмой плод пансофии, исправит от ошибок и преобразит философию, политику, религию, возведя их к столь очевидным первоначалам, что азиаты, европейцы, африканцы и ахмериканцы смогут, отложив ненависть, достичь единства (глава не дописана) (770-771). Гл. 9. Всеединение, восьмой плод пансофии, объединит людей через учреждение Экуменического совета народов, который, разобрав, восполнив и утвердив книгу «Пансофия» (в качестве канона для понимания трех божиих книг), определив для каждого народа его долю в работе всеобщего восстановления, навеки закрепит исправленные нормы человеческого существования. Кроме Христа, никого не будут называть царем царей, епископом епископов (папой) или философом философов. Диспуты и споры будут запрещены и заменены братскими собеседованиями. Экуменический совет народов навеки покончит с распрями, утвердив единство в необходимом, свободу в необязательном, любовь во всем (глава не дописана) (771-774). Гл. 10. По обетованию Писания, на земле наступит праздник праздников. Правильно учрежденная пансофия станет «универсальной алхимией», золотым искусством, день ото дня увеличивающим пансофический свет, в сиянии которого станет ясно, что как от единого Бога через всю вселенную все пришло к единому Человеку, славе божией, так от единого Человека через всю вселенную все должно возвратиться к единому Богу; род человеческий возрадуется великому свету и исполнится божественного ликования, благодаря Всемогущего. Заключительная молитва «несотворенному свету» Иисусу Христу о ниспослании своего светоносного огня всей земле, чтобы воспламенить сердца разумного творения к божией любви и хвале (глава не дописана) (774-776).

Пампедия (с. 382-452)

Над этой частью «Всеобщего совета» Коменский работал, очевидно, в 1845 т. до конца своей жизни. Написана на латинском языке. Впервые полный текст «Пампедии» был опубликован в чешском переводе в 1948 г. (Прага). Как самостоятельное произведение в латинском оригинале была издана в Гейдельберге в 1960 г. вместе с немецким переводом. Академическое издание оригинала — Прага, 1966 г. (в т. II первого полного издания «Всеобщего совета», с. 9- 135).

Будучи важнейшей составной частью «Всеобщего совета», пампедия необходима для внедрения пансофии, для искоренения порчи (безнравственности, бесчеловечности, взаимной распри, вражды и несправедливости и т. д.), для созидания и упрочения рая на земле, для глобальной реформы всего человеческого общежития. Короче: пампедия — необходимое средство для панортосии, т. е. всеобщего исправления дел человеческих.

Мир не может быть исправлен без исправления людей. Средством изменения нравов к лучшему выступает педия, которая открывает человеку источник света и потому несет свет миру; в педии обучение и воспитание образуют неразрывное целое. Жизнь и мир — единая школа; они рассматриваются в педии с воспитательной точки зрения. Но способствовать исправлению мира педия может только в том случае, если она «пампедия». Пампедия — это новая наука, созданная Коменским. Это не педагогика, поскольку педагогика имеет своим предметом формирование личности ребенка и юноши; но это и не андрогогика, т. е. воспитание взрослых. Предмет пампедии охватывает всю жизнь человека от зачатия до могилы. Проблемы целей, содержания и возрастной специфики становления и совершенствования личности могут быть решены исключительно в рамках предмета пампедии: только в перспективе всей жизни человека.

В четвертой части своего последнего труда о законах и процессе воспитания Коменский окончательно предстает перед нами как основоположник совершенно новой, оригинальной, им созданной науки: пампедии. Ухватив в гениальном предвидении неизбежные тенденции, логику дальнейшего развития этой области знания, Коменский нашел для нее точное название: пампедия означает формирование целостного, всесторонне развитого человека, науку об обучении здоровых и больных, молодых и старых, цветущих и умирающих всему, что необходимо для достойной жизни и достойной смерти, обучении всеми способами и на протяжении всей жизни непрерывно. Таким образом, Коменский заложил основы науки о непрерывном образовании практически каждого человека в любом возрасте, любого социального положения, в любом уголке земного шара.

В отличие от коммунистических утопий Т. Мора и Т. Кампанеллы, а также в отличие от антифеодальных эгалитарных и демократических утопий начала XVII в., излагавшихся главным образом в форме романов-путешествий, описаний «блаженных островов» и т. п., Коменский во «Всеобщем совете» разрабатывал теорию политических и социальных реформ. Коменский был первым, кто создал утопическую социальную теорию, предлагавшую решение не отдельных общественных проблем, а всех задач человеческого общежития без единого исключения.

Разрабатывая теорию всемирного общежития, не знающего войн, раздоров и междоусобиц, Коменский не имел другой логической возможности, как только предназначить воспитывающее обучение всему и всесторонне всем, ибо каждый человек, чтобы сознавать себя составной частью человечества, должен изучить, понять, полюбить, уметь делать то же самое и притом в точности то же самое, что и любой другой человек во всех уголках земли. Три главные предпосылки пампедии — единство знания, единство человечества и единство человека — убраны в первоначально-христианские одежды, которые не только не скрывают, но подчеркивают своим происхождением социалистическую сущность их содержания. Религиозная оболочка, в которую облечена демократическая утопия Коменского, носила социалистический характер в том смысле, в котором Фридрих Энгельс говорил о «социализме» первоначального христианства (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 467-469).

Коменским впервые была сформулирована великая идея всестороннего всеобщего образования.

Но пампедия не только утопия, точнее ее составная часть, призванная обеспечить успех всех человеческих дел и во всем, во всех отношениях, — пампедия еще и законченная философия воспитания, она еще и (в очень неточной современной терминологии) педагогическая антропология вкупе с педагоги-ческой психологией. Наконец, пампедия — это еще и обоснование задач, далеко не решенных и сегодня, остающихся вызовом будущему.

Понятия «все», «всё», «всеми способами» — очень емкие категории, лежащие в основе не только пампедии, но и пансофии. Более того, эти категории связывают пампедию и с панортосией, стало быть, со «Всеобщим советом» в целом. «Все» — это предмет пансофии, цель панортосии, эта все люди без единого исключения. «Все» — это и простой народ, и женщины, и больные, и калеки, и малые, и старые, и повсеместно живущие. Понятие «все» дедуцируется Коменским из посылки первоначального христианства о том, что все люди — дети бога. В противном случае, утверждала идеология апостольского коммунизма, люди не получили бы в дар жизнь. Более того, эта одаренность человека жизнью уравнивает всех людей, поскольку жизнь принципиально одинакова (эту идею Коменский подробно развивает в «Пампедии»).

«Всё» — объект пансофии, объект пампедии, содержание образования и воспитания, содержание жизни любого человека. «Всё» — это бог, мир и человек в их структурном и содержательном единстве. «Всё» — это самая главная, т. е. высшая и абсолютно одинаковая для всех людей, мудрость, высшее знание. Речь идет об уравнении всех людей высочайшей культурой. Коммунистический смысл этой идеи заключается, в частности, в том, что обладание всеми людьми равно высочайшей культурой предполагает и в качестве своей предпосылки, и в качестве своего следствия уничтожение разделения труда: с уничтожением привилегий на высшие совершенства, несомые высшей культурой, одновременно устраняется и социальная привилегия: все не только знают всё, но и все делают всё.

«Всеми способами», т. е. всесторонне, всеми существующими и возможными способами, методами, — это одновременно и единство, универсальность метода пансофии, и дополнительное содержание пампедии. Всесторонне — значит полностью, во всех отношениях: развитие чувств, ума, речи, умений, способностей, навыков делать, творить, работать. Если две предыдущие категории отражали и выражали единство человечества и единство мудрости, то содержанием данной категории выступает единство личности. Речь идет об органическом слиянии нравственности с интеллектом и волей. В этой категории отрицается частичный человек и утверждается целостная личность как идеал и цель воспитания.

Пампедическое преломление категорий «все, всё, всесторонне» есть конкретизация основных категорий «Всеобщего совета» как теории исправления всех человеческих дел. Ибо требование последнего распространяется у Коменского на omnia, omnibus omnimode esse emendanda — все, для всех и всеми способами исправляемые дела человеческие.

Часть четвертая «Всеобщего совета», «Пампедия» (всеобщее воспитание). Вступление о необходимости для всех людей приобщиться к свету, порядку и истине бытия, с призывом ко всем прийти на совет о всеобщем воспитании (т. 2, с. 11-12). Гл. 1. Универсальная культура есть формирование в человеке его полной человечности (15-16). Гл. 2. Доказательство необходимости универсальной культуры (17-23). Гл. 3. Понятие цельного человека как обладателя всесторонне развитых разума, языка и деятельной способности. Искусства, до сих пор ограничивавшиеся частными человеческими умениями, необходимо распространить на все его бытие. Предлагается 14 проблем («вселить в человека любовь и заботу о будущей жизни», «так пройти здешнюю жизнь, чтобы достичь жизни вечной», «постоянно пользоваться в этой жизни здравием» и т. д.) с их решениями (23-34). Гл. 4. Ставится задача «интегрального», «реального» и вместе с тем природосообразного, гармоничного и увлекательного воспитания. Сложность, своеволие, греховность, испорченность человека мешают этому, но возвращение к простоте, следование велениям разума, послушание Богу и отдаление всего скандального и злого от зрения и слуха помогут преодолеть помехи. Бесконечным способностям человеческого духа соразмерно лишь обучение всех, всему и всесторонне (34-40). Гл. 5. Предлагается проект охвата «школой» всех людей и всех семи эпох человеческой жизни (рождение, младенчество, детство, отрочество, молодость, мужество, старость). Идея «публичных» (общественных) школ, где в порядке увлекательной игры наставники и дети строили бы свое «малое хозяйство», «малое государство», «малую церковь», а в целом как бы «малый райский сад», с развлечениями, прогулками, театральными представлениями, собеседованиями (40-46). Гл. 6. Предлагается проект перестройки книжного дела (панбиблия) (46-54). Гл. 7. Идея универсального наставника — «пандидаскала», благочестивого, честного, благородного, усидчивого, благоразумного знатока всех наук, обладающего талантом простоты и способностью не стеснять, а поощрять свободную волю учеников. 24 проблемы («уверенно привести человека от крайнего мрака невежества к свету ярчайшего знания», «сделать так, чтобы выученное не забывалось», «сделать так, чтобы человек учился всему с увлечением» и т. д.) с их решениями (54-70). Гл. 8. О трех классах «школы рождения»: благоразумие при вступлении в брак, соблюдение здорового и умеренного образа жизни ради блага будущего потомства, забота о беременной матери (70-72). Гл. 9. О шести классах «школы младенчества»: посвящение новорожденных Богу; кормление материнским молоком; приучение к словам человеческой речи начиная с полугода, затем обучение стоянию на ногах и ходьбе; забота о том, чтобы чувственное восприятие младенцев не загромождалось ничем суетным, ложным, уродливым, неблагочестивым ввиду исключительной впечатлительности детского ума; обучение младенцев нравам и благочестию через личный пример, рассказы о Боге, краткие молитвы и наставления, по возможности без телесных наказаний, кроме случаев крайнего и вызывающе дерзкого неповиновения; первое обучение азбуке, чтению односложных слов, прекрасным изречениям, символу веры, десяти заповедям, таблице умножения, чтению книжек с картинками (72-85). Гл. 10. О шести классах «школы детства»: уроки чтения, письма, скорописания и чистописания; рассказы о мире, человеческой душе и Священном писании; изложение этики на примерах постоянства солнца, возрастания дерева, красоты розы и т. д.; театрализованное и диалогическое изложение истин божественного откровения (всемогущество Бога, могущество и свободная воля человека, боговдохновенность пророков и апостолов); ознакомление с главными библейскими историями; развитие детской сообразительности на загадках и задачах из физики, астрономии, логики, грамматики, Библии, с обучением языкам и музыке (85-97). Гл. 11. О шести классах «школы отрочества»: грамматика (с обучением языкам), физика, математика, этика, диалектика, риторика (97-103). Гл. 12. Школа юности (молодости) охватывает полноту мудрости, добродетели и веры, обозревает весь мир, всю сферу ума, весь объем Писания, во всех своих разбирательствах и доказательствах опирается на неопровержимую и бесспорную пансофию, делает первые попытки управления семьей, школой, государством. Она состоит из трех частей: академия с классами пансофии, панбиблии и панепистемы; аподемия, т. е. школа странствия, для «проветривания» души, для развлечения и для ознакомления с образами жизни; избрание жизненного дела (103-111). Гл. 13. Школа возмужания, или жизненной практики, рас-пространяется на всю деятельную жизнь человека; ее цель — деяния любви, мудрости, добродетели в материальной, общественной и религиозной сферах. Школа в собственном смысле слова (школа-игра) здесь оставлена, нет обязательных учебников и специальных наставников, однако сама профессия человека становится для него школой, чтение и изучение важнейших книг продолжается, человек становится собственным наставником в науке жизни. Жизнь как школа, долг, труд, путь, опасность, комедия, сцена славы — вот предмет постоянного раздумья человека, проходящего через три класса школы жизненной практики: класс избрания жизненного занятия и начала работы, класс упорного труда, борьбы и возрастания в добродетели и достатке, класс приближения к старости и пожинания первых плодов своего труда (111-122). Гл. 14. Школа старости, полноты человеческой мудрости, счастливого завершения жизни и блаженного вступления в бессмертную жизнь учит правильно наслаждаться плодами прожитой жизни, правильно проводить остаток дней и правильно завершать земную жизнь, сохраняя до последнего часа жизненные силы и трезвость ума благодаря разумному и воздержному образу жизни (122-129). Гл. 15. Школа смерти, являясь последним «классом» школы старости, заслуживает выделения в самостоятельную ступень подобно тому, как в «Пансофии» после перечисления семи миров (от мира возможности до духовного мира) особо выделяется вечный мир (129-130). Гл. 16. Благодарение Богу за то, что он показал путь к пампедии — расчистке Авгиевых конюшен мира, воспитанию всего человеческого мира, школе как живой типографии, запечатляющей премудрость не на бумаге, а в человеческих сердцах (130). Приложение: начальное обучение чтению и письму. Обращение к наставникам первых наук, родителям и педагогам о необходимости воспитывать в человеке образ божий и о первых шагах обучения письму. Коменский рекомендует вручить начинающим грифельные доски со слегка вырезанными очертаниями букв для удобства их обведения грифелем или по крайней мере с прописью букв прочной красной краской на черном фоне для последующего прорисовывания мелом. После получения первых навыков в рисовании букв следует переходить к письму чернилами в тетради. Дети любят рисовать, поэтому письмо можно преподавать почти одновременно с чтением. Следует вызвать в ребенке любовь к буквам, показать их элементы, затем целые буквы, потом пригласить писать их в алфавитном порядке и наконец переходить к слогам, словам и простейшим фразам (131-135). Таблица элементов букв (от точек разной формы к овалам), примеры шрифтов, силлабарий, словарик рифмующихся слов (от односложных до многосложных), список простейших изречений, список простейших молитв (136-139). Три диалога между наставником и учеником об искусстве чтения, письма и о более высоких ступенях обучения (139-145).

Часть пятая «Всеобщего совета», «Панглоттия» (всеобщая культура языков). Обращение европейцев к народам, племенам и языкам всего мира о единстве человеческого рода и о необходимости закрепить его взаимным дружеским общением (149-151). Вступление о недостаточности осуществления пампедии в одной части света и о необходимости преодолеть языковое варварство, найдя способ распространять культуру просвещенных народов на весь мир (153). Гл. 1. Различие языков — причина взаимонепонимания, ненависти между народами, дикости большой части света. Множество языков создано как бы дьяволом для того, чтобы препятствовать распространению христианской истины (155-157). Гл. 2. Три способа преодолеть «смешение языков»: «окультуривание» каждого языка; обучение всех народов нескольким культурным языкам; выработка или изобретение одного простого, ясного и совершенного языка, который нес бы просвещение всем народам. Третий способ самый простой (157). Гл. 3. Идея совершенного языка с богатым словарем, ясным и недвусмысленным значением слов, четкой упорядоченностью частей речи. Совершенный язык велик, как сам мир, широк, как ум, и хранит гармоническое согласие между вещами, понятиями и словами (157-158). Гл. 4. Пантоглоттня, приведение всех языков мира к культуре и совершенству и создание всей необходимой пампедической и пансофической письменности на каждом языке. За это дело должны взяться европейские культурные народы. Когда всем языкам будет придан культурный строй, можно будет связать все соседние народы путем издания двуязычных книг, а затем создать универсальный лексикон всех мыслимых букв, слогов и сочетаний слогов с указанием их значений в разных языках (158-162). Гл. 5. Полиглоттия, введение наряду с племенными языками нескольких всеобщих культурных языков (таких, как еврейский, греческий, латинский). Последние подлежат некоторому упрощению, и, благодаря созданию рациональных учебников и учреждению повсюду филологических и полиглоттических школ, на изучение второго (культурного) языка у каждого человека будет уходить не более месяца. Коменский предусматривает также возможность такого усовершенствования языка, при котором сами буквы и слоги будут непосредственно выражать элементы вещей (метафизические первоначала), так что звуки слов, будучи правильно приложены к вещам, сделают предложения самопонятными (162-164). Гл. 6. Моноглоттия, введение единого мирового языка. Для этой роли не годится ни один из известных языков: еврейский древен и прост, но груб, шероховат, беден и изобилует омонимами; греческий богат и освящен Новым заветом, но в нем слишком много лексики, нестандартных словообразований и диалектных вариантов; латинский отточеннее других языков и уже известен многим народам, но имеет трудную систему словоизменения и не целен, будучи лишь слепком с греческого; славянский имеет природные основы, удобное словосложение, богат по звуковому составу, но часто неблагозвучен, разбит на множество диалектов, изобилует бесчисленными аномалиями; германский удобнее прочих благодаря краткости и незаимствованности корней и простоте словосложения, но корни его, в отличие от славянского языка, не природны и в смысле его слов много аномалий. Новый, намного более простой, приятный и совершенный язык будет кратким и энергичным носителем премудрости, гармоничным и созвучным пансофии (164-169). Гл. 7. Для создания нового языка можно собрать лучшее из старых языков, придав их элементам строй, отвечающий природе вещей. Каждой вещи будет соответствовать одно слово, простой — простое, сложной — сложное; сродные вещи будут обозначаться сходными словами; собственные имена будут тоже по возможности значимыми; названия несуществующих и ненужных вещей будут отброшены; множественное число будет обозначаться удлинением коренного гласного; все склонение и спряжение будет приведено к одному типу. Коменский предлагает ввести идеографическое письмо, но не такое трудное и уродливое, как китайское, а состоящее из простых и очевидных знаков. Для метафизических понятий он предлагает буквенные обозначения, пли особые значки (Q — мир, G — часть мира (творение), Z — смерть и т. д.) (169-178). Гл. 8. Все словообразование и построение фраз в новом едином языке будет сведено к нескольким простейшим правилам. На основе 200, от силы 300 корней, к которым добавляются стандартные суффиксы, с помощью словосложения будет строиться весь словарный запас языка. Только лень и косность мешает предпринять попытку создания всемирного языка (169-184). Гл. 9. Преодоление разноязычия должно идти по всем трем вышеуказанным направлениям: всякий существующий язык следует превращать в инструмент универсальной культуры (пантоглоттия), всякому человеку должен быть показан легкий путь овладения несколькими языками (полиглоттия), для всего человечества должен быть создан один совершеннейший язык (моноглоттия) (184-186). Гл. 10. Радостный монолог человечества, видящего близкую перспективу преодоления «смешения языков», и моление к творцу о даровании всем единого языка (186-188). Приложение: проект нового гармонического языка. В нем 23 буквы и 36 звуков; буквы обозначаются комбинациями точек, линий или кривых. Значением обладают уже буквы (звуки): А — нечто пространное и крупное, И — малое и тонкое, О — округлое, светлое и всеобщее, У — угловатое, тёмное и ничтожное, Р — жесткое и т. д. Не допускаются слова с произвольным значением: само их звучание должно выражать природу обозначаемой вещи, причем слова с противоположным значением должны иметь по возможности противоположный порядок звуков (если «тоб» — «хороший», то «бот» — «плохой»; если «маг» — «большой», то «гим» — «маленький» и т. д.). Каждый корень имеет обязательно полную и единообразную систему (дерево) производных слов (так, если «мел» — «говорящий», то «амел» — «молчащий», «емел» — «заикающийся», «имел» — «мало говорящий», «лепечущий»; «умел» — «много говорящий», «кричащий», «омел» — «говорящий обо всем» и, параллельным образом, если «бар» — «везде», то «абар» — «нигде», «обар» — «повсюду» и т. д.) (189-204).

«Панортосия» (с. 453-469)

При жизни Коменского печаталась лишь первая треть этого произведения, которое он писал с 1645 г. до конца жизни. В полном (отчасти не завершенном у самого Коменского) виде опубликовано в пражском издании 1966 г. (т. II, с. 205-378). Наш сокращенный перевод — по этому изданию. Отрывки из «Панортосии» в переводе Ю. В. Богданова см. в кн.: Трактаты о вечном мире. — М., 1963, с. 66-81.

«Панортосия» — политическая философия Я. А. Коменского. Она строится на основе пансофии, так как только просвещенный, нравственный и сознательно творящий человек способен, по Коменскому, предпринять универсальную реформу, приступить к учреждению царства справедливости на земле. Этим ожидание преображения мира, захватывающее Коменскою, решительно отличается от еретического хилиазма всевозможных толков, чье ожидание тысячелетнего царства было по существу пассивным и опиралось на более или менее сомнительные историософские расчеты, а не на веру в безграничность творческих потенций человека (см. о «хилиазме» Коменского «Всеобщий совет об исправлении дел человеческих», общее примеч.). Философ свободы, Коменский неоднократно подчеркивает, что лучшее устройство мира не будет навязано человечеству свыше, оно может быть лишь делом никем и ничем не понуждаемой человеческой воли.

Часть шестая «Всеобщего совета», «Панортосия» (всеобщее исправление). Вступление о возможности перейти к созданию «единой махины» человеческого общежития после того, как пансофия озарила мир, панпедия — умы, а панглоттия изгнала тьму взаимного непонимания (207-208). Гл. 1. Ради своего счастья люди должны избавиться от бесчисленных сомнений и забот и заниматься делами, правильность которых установлена от Бога. Если всем предшествовавшим попыткам реформировать человеческую жизнь недоставало всеобщности, опоры на простые первоначала и на свободное волеизъявление всех, то, значит, первой задачей должно стать учреждение единства мира, когда, как в искусном часовом механизме, все его части так связаны и переплетены между собой, что каждая на своем месте и в свое время участвует во всеобщем движении. И, как часы измеряют время, источником которого является движение неба, так в мире, подчинившемся гармонии совершенных часов, источником движения будет распространение воли небесного отца на земную историю. В мире света, согласия и покоя осуществятся все благие обетования Ветхого и Нового заветов (211-215). Гл. 2. Всеобщее преображение мира похоже на мечту и сон, однако оно непременно наступит. История мира подобна драме, которую разыгрывает с сынами человеческими божественная премудрость, а во всякой драме ход действия проясняется и развязка наступает к концу. Кроме того, человек, следуя своей изобретательной и стремящейся к познаниям природе, со временем возрастает искусствами и умениями, восходя к божественному свету (пример умножения библиотек и изобретения типографии). Наконец, не только многочисленные пророчества Писания, но и творения новых (Августин. О граде Божием, кн. 20, гл. 7-9) и новейших писателей (Иоахим Флорский, Катерийа Сиенская, особенно Кампанелла) свидетельствуют о возможности торжества золотого века на земле, не в грубом сказочном смысле тысячелетнего неслыханного изобилия, а в августиновском смысле тысячелетия как полноты времен, когда на земле восторжествует справедливость (215-230). Гл. 3. Всеобщее исправление дел осуществит Христос, но при обязательном сотрудничестве человека, которое, впрочем, не представит слишком большого труда, потому что в мире все уже готово к преображению. Правда, современная школа, церковь, государственная жизнь представляют собой авгиевы конюшни, вычистить многослойную грязь которых не под силу человеку; и все же, как Геракл смог расчистить конюшни, направив в них воды реки Алфея — т. е. чего-то изначального, от «альфа», первая буква алфавита, — так очистительные воды прольются и на нашу грязь, если мы тоже обратимся к незамутненным источникам философских учений, религии и политической мудрости: эти источники — небесного происхождения, и чтобы они излились всей силой, достаточно лишь устранить преграду нашей темноты и косности, объединить все ручьи знания в один поток и с помощью панпедии и панглоттии омыть и очистить все закоулки мира (230-240). Гл. 4. Исправление мира способны начать только христиане, потому что только среди них расцветают науки и искусства, учреждено разумное богопочитание и известны законы истинного гражданствования (240-241). Гл. 5. Толкование идеи исправления как такового (что такое исправление, каковы его субъект и объект и т. д.) (242-247). Гл. 6. Призыв преодолеть главную помеху всеобщего исправления, душевную косность, беззаботность, порожденные ленью ума предрассудки, упрямство и слепое рвение (247-249). Гл. 7. О преодолении безрассудного и дерзкого отношения к божеству (249- 251). Гл. 8. О прекращении бесчеловечности: раздора, ненависти, вражды. Путь возвращения к человечности через всеобщую «амнистию», т. е. взаимное прощение друг другу обид и нанесенного вреда, через терпимость и через примирение. Любовь должна пересилить чувство бесполезной мести. Сознание слабости и непостоянства человеческой природы и пример божьего долготерпения — основа взаимной терпимости, особенно важной в отношениях между искателями истины, служителями Бога и власть имущими. Терпимость возможна даже по отношению к явно заблуждающимся, потому что мудрец умеет учиться даже на глупости. Примеры смягчения и примирения крайних взглядов: в споре об исхождении Святого Духа можно сойтись на том, что он исходит от Отца через Сына, ибо источник всего в Боге должен быть единым, однако поскольку Отец и Сын едины, Дух принадлежит им обойм, будучи единым с ними; в вопросе о том, являются ли будущие события следствием божественного предзнания или же божественное предзнание является следствием открытости будущего Богу как всевременному существу, можно сойтись на том, что, поскольку для Бога нет прошлого и будущего и для него все присутствует сразу, божественное провидение определило будущее так, что заранее видело его; в вопросе об оправдании верой или делами можно сойтись на оправдании тем и другим, но не так, что отчасти оправдываемся верой, отчасти делами, а так, что то и другое является необходимым условием для нашего оправдания; в споре о пресуществлении евхаристических хлеба и вина можно сойтись на том, что при наличии веры Бог сам найдет возможность совершить пресуществление, и доискиваться до образа его действий нечестиво, а называть, чем являются хлеб и вино по отношению к божественной плоти и крови, можно по-разному (образом, типом), лишь бы не представлять все в виде «голых знаков»; в споре о возрасте крещения можно сойтись на необходимости избегать и крайностей позднего крещения (как в случае Константина Великого), и крайностей слишком раннего крещения, не понимающих смысла таинства младенцев, остановившись на обряде конфирмации в юном, но сознательном возрасте (251-266). Гл. 9. О преодолении безрассудного, слепого, насильственного обращения с вещами (озверелой тупости, отчаявшегося безразличия и губительной неопытности) путем постоянного упражнения чувств и обращения к самим вещам, вместо мнений о вещах. Экскурс об искусственном, ребяческом характере античной (греческой) философии (266-269). Гл. 10. Вся философия, религия и политика должны быть воссозданы совершенно заново, но по прадревним «идеям» божественной премудрости. Условия возрождения: полное очищение желанного блага от всякой примеси зла; полное устранение малейших причин смешения и беспорядка; полный отказ от принуждения и восстановление нестесненной свободы воли, познавшей свое благо; универсализм во всем; полное отсечение всего произвольного и случайного, сосредоточенность на «едином необходимом» (ср. одноименное сочинение Коменского); повсюду в мире должны быть очаги обновленной жизни — кафедра истины, алтарь единой религии, справедливый суд; полное изгнание призраков, химер, видимостей, для чего всякая теория должна иметь подкрепляющую ее практику; обеспечение и достоверность во всем (269- 280). Гл. 11. Новая всеобщая философия будет состоять, во-первых, из всеобщей истории, естественной истории, истории искусств и истории нравственности; во-вторых, из упорядоченной системы всеобщих понятий, с описанием человеческих «инстинктов» (душевных движений) и способностей; в-третьих, из свода всех имеющихся в мире боговдохновенных писаний в точных переводах и с указателями. Философия будет отталкиваться от наблюдения бытия и продвигаться путем бесспорных («математических») доказательств. Вместе с тем даже эта новая христианская философия, которая, в отличие от перипатетической, не будет углубляться в далекие от жизни мелочи, останется лишь частью пансофии (глава не дописана) (280-285). Гл. 12. Новая полития приведет все народы земли к согласию и устранит самые причины войн, сделав верховным законом «Не делай другому то, чего не хочешь, чтобы делали тебе, и делай то, чего хотел бы себе». Образом правления обновленного мира будет сочетание аристократии, демократии и монархии (285-288). Гл. 13. Новая поистине кафолическая религия охватит собой всю полноту божественных откровений, повелений и обетований; она просветит все народы земли. Ее новизна не будет противоречить возврату к древнейшей религии, которую Бог внушил некогда патриархам, и к истинно понятым откровениям Нового завета. Немногочисленность догматов, простота обрядов, не препятствующий свободе порядок, полнота и истинность во всем сделают ее орудием учреждения царства божия на земле через веру, любовь и надежду (288-294). Гл. 14. Новый всеобщий язык возвратит на земле прежнее райское единство общения и поможет быстрее распространить среди всех народов разумные познания, человечные нравы и настроения (294-297). Гл. 15. Учреждение трех высших судилищей, или трибуналов, закрепит новый счастливый порядок вещей. Это — Коллегия света, проводник божественного просвещения; Консисторий святости, хранитель религии; Судилище мира, блюститель справедливости. Все три инстанции будут вполне единодушны (297-300). Гл. 16. Коллегия света, светильник мира, направит свое внимание на саму себя как собрание служителей света, на подлежащий распространению свет, на школы как мастерские просвещения, на школьных наставников как носителей света, на методы обучения, на книги, на типографии, на новый язык, на две другие высшие инстанции как на помощников в распространении просвещения и, наконец, на источник просвещения, Иисуса Христа (300-303). Гл. 17. Судилище мира будет следить за соблюдением всеми людьми благоразумия в управлении собой, сохраняя человеческое общество и все его отправления. Все земные государи подчинятся этому судилищу, так чтобы высшее господство в мире не принадлежало ни одному человеку, кроме Христа, «нового Адама» (304-306). Гл. 18, Экуменический консисторий, или Синедрион земли, восстановит первозданную чистоту мира (устранив, в частности, элементы язычества, наводнившие Церковь при Константине) и будет просвещать верных гармоническим разъяснением Писаний. Обращение лицемеров, неверных, еретиков, раскольников будет совершаться никоим образом не силой, а, наоборот, проявлением благосклонной человечности и искусства убеждения (306-310). Гл. 19, Напоминание о необходимости универсального подхода («всё — все — всесторонне») к преображению мира, с советами действовать благоразумно, серьезно, упорядоченно, настойчиво (310-314). Гл. 20. Всякое преображение мира человек должен начинать с самого себя, преодолев обычное людское пренебрежение к своему истинному благу. Постоянное внимание к себе, следование во всем поведении высокому образцу, память о «едином необходимом» (блаженстве как цели земной жизни) — способы самоисправления. Как несчастен не преобразивший себя! Зато в преображенном зримо сияет образ божий (314-318). Гл. 21. После себя необходимо приниматься за исправление, упорядочение семьи, ближних и домашних (каждый дом должен стать как бы школой, с беседами отца семейства за обеденным столом, утренним пением, чтением Писаний; как бы малой церковью; как бы государством со своим правителем, судьей, гражданами). Коменский рекомендует заводить в семьях письменные «законодательства» наподобие того, которое он сам ввел для своих домашних («пусть всякий в чистом сердце чтит Бога», «всякий относись к другому со вниманием», «из дома без причины и без разрешения старшего никто не выходи» и др.). В благоупорядоченной семье обитает добродетель, согласие и любовь божия (318-321). Гл. 22. После устроения семьи исправление общества необходимо начать с заботы о школах. Они не для похвальбы ученостью, не для подготовки к занятию выгодных местечек, не для тонкого наслаждения словесностью и науками, а для воспитания молодого народа в духе веры и гражданственности. Хорошие книги, упрощенный и приближенный к вещам метод обучения, строгая дисциплина нравов, признание высшего авторитета только за Христом — вот способы борьбы против извращения школы. Экскурс о школьных книгах: языческих древних авторов надо изъять (кроме избранных изречений), потому что они писали не для детей, обращались не к нашему веку, для их чтения потребны особые занятия латинским языком, для их понимания требуется знание мелких подробностей современной им истории, а главное, они отвлекают от христианства; книги христианских авторов, выражающие слишком частное мнение их создателей, следует тоже изъять, оставив лишь «одни божественные воды, изливающиеся из божьего источника», и лучшие книги с реальным, поучительным содержанием (исторические изложения, избранные мысли и др.). (322-330). Гл. 23. Реформированная церковь должна уподобиться школе с тремя классами: детей и необразованных простецов (начинающие), изучающих Писание (продвинувшихся) и сердечно усвоивших таинства веры (совершенных). Как в школах, так и в церкви надо отменить словесные состязания и диспуты, чтобы никто не говорил только от своего личного имени, чтобы все говорилось ради общей пользы и чтобы во всем царило не холодное любопытство, а стремление к более божественной жизни. Вместо диспутов пусть будут мирные собеседования и наблюдения силы Святого Духа. Ничто не мешает расписывать храмы орнаментом и символическими изображениями таинств веры, хотя, поскольку живописные изображения отвлекают, они допустимы для детей и в частных храмах, но не в общественных; а изображения невидимого божества, которое изображает только само себя своими деяниями в мире и церкви, вообще недопустимы. Ради большей вместимости архитектура храмов должна быть круглой или восьмигранной. В храмах допустимо пение не только псалмов, но и всевозможных, в том числе новоизобретенных, духовных песен. Поскольку «всякое дыхание должно хвалить Господа», в храмах, помимо человеческого голоса, должны звучать и органы, и трубы, и всевозможные музыкальные инструменты, ради большего воспламенения любви в сердцах: «Прочь предрассудки! Прочь суровая мрачность!» Имущество Церкви либо отменяется, либо направляется на пользу бедных, нуждающихся и пришельцев. Монастырям Коменский уделяет роль школ, распространителей книжного просвещения и мест воспитания в духе благочестия и мудрости будущих государственных деятелей (330-349). Гл. 24. Реформа государства имеет первой целью отмену войн и разоружение; оружие можно сохранить разве что против диких зверей, а метательные снаряды можно перелить на колокола. Отменяются также массовые убийства и религиозные распри. Новое государство не потерпит обмана и насилия в судах, праздных среди своих граждан («кто не хочет работать, да не ест»), порнографических изображений, похотливых и грязных песен, выдуманных историй (наподобие «Амадиса Галльского»), трактиров и игорных домов, ростовщиков, монополий и олигополий. Однако мало устранить зло, если не заменить его позитивными, добрыми порядками, общественным миром, согласием и благочестием. Философы, политики, богословы реформированного государства постараются о том, чтобы храмы были не только местами богопочитания, но и приютами для сирот, бедных, стариков, больницами для недужных; чтобы повсюду были воздвигнуты школы для всех; чтобы в жизни семей и малых общин воцарилась дисциплина, хотя и не обязательно сразу лишать нарушителей ее жизни, а необходимо перевоспитывать их; чтобы по всей стране для облегчения более благоразумного пользования временем были установлены солнечные или автоматические часы; чтобы молодежь имела возможность странствовать по чужим землям, но не превращалась в бродяг, а возвращалась домой и делалась полезными гражданами и т. д. Холостяцкое состояние недопустимо: все способные должны вступать в брак и растить детей. Законы должны быть полными, всем доступными, судьи — свободными от каких-либо страстей, внимательными, нелицеприятными (349-360). Гл. 25. Экуменические советы, собрания епископов всех христианских земель станут инстанцией примирения всех религиозных споров (360-371). Гл. 26. Коменский рисует образ лучшего мира: истинная философия явит основания всех вещей, так что ни в малом, ни в большом не останется ничего неизвестного («Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным», Лук. 8, 17); завеса спадет с глаз всех народов и все просветятся истинным божественным светом; все царства мира подчинятся царю Христу и вместо дьявольского принципа «Разделяй и властвуй» утвердится другой: «Объединяй и царствуй». После шести тысяч лет труда, страданий, войн, убийств начнется Суббота, седьмая эпоха мира, тысячелетие (которое можно понимать символически как полноту времен) счастливого покоя, предшествующее наступлению блаженной вечности. Всякая тварь возрадуется освобождению от рабства у суеты, и начнется непрекращающийся праздник. Если это сон и .мечта, то лучше так мечтать, чем гибнуть в поисках мирского греховного и ненадежного счастья; а кроме того, лишь стремление к бесконечному и вечному способно утолить жажду человеческого ума (371-376). Гл. 27. В связи с приблизившимся или приближающимся блаженным состоянием мира — хвалебный гимн «Учителю учителей, Царю славы, Государю мира, Отцу всех» (376-378).

Часть седьмая «Всеобщего совета», «Паннутесия» (всеобщее поощрение). Предисловие о необходимости подстегнуть увидевших свою задачу людей к началу всеобщего исправления (381-382). Гл. 1. Мало наблюдать болезнь, надо начать действовать — осторожно, настойчиво и без упущений (385- 387). Гл. 2. Ответы на возражения сомневающихся: пускай до сих пор мы имели дело лишь с идеями исправления, но идея, замысел есть сильнейшая деятельная сила; пусть даже эти идеи пока еще несовершенны, но человек не Бог, он продвигается медленными шагами, и Альберт Великий потратил 30 лет на создание говорящей человеческим голосом статуи, а искусство книгопечатания, изобретенное то ли в 1440, то ли в 1450 г. Фаустом, Гутенбергом, Лаврентием из Гарлема или Янсонием Галлом, потребовало нескольких десятилетий для своего усовершенствования; пускай для своего преображения мир должен переродиться, но так или иначе «вся тварь совокупно стенает и мучится родами» (Римл. 8, 22), и, значит, мир неизбежно должен возродиться в муках, подобно тому как невозможно задержать возрастание плода в материнском чреве (387-390). Гл. 3. Писание зовет нас начать исправление, свое и мира, скоро, мощно, благочестиво (390-392). Гл. 4. Автор начинает увещание с самого себя, пересиливая в себе самом сомнения и колебания и вознося моления о божественной помощи (392- 396). Гл. 5. Автор обращается с увещанием к христианам как наиболее жаждущим оздоровления мира. Они могут содействовать делу всеобщего преображения, сердечно возжелав о нем, молясь о нем, мирно собеседуя о нем, начав преображать самих себя, отказавшись от вражды, взаимно примирившись, ведя безупречную жизнь, подавая всем пример, не отступая от принятого намерения (396-400). Гл. 6. Автор поощряет к работе исправления ученых, церковные и мирские власти (400-405). Гл. 7. Особое обращение к «мужам света, мудрым и образованным». Они ищут философского камня, квадратуры круга, вечного двигателя, однако им предстоит дело более великое. Прежде всего от них требуется помощь в тщательной проверке «Всеобщего совета»; и пусть они подробно разберут его, будучи благосклонными к сочинителю, но суровыми к сочинению. Впрочем, независимо от достоинств «Всеобщего совета», ученые должны последовать примеру автора: по мере сил распространять свет, совершенствовать книги, улучшать школы, просвещать народы, и делать все это смиренно, щедро, скоро, мужественно, единодушно, мирно (405-411). Гл. 8. Обращение к людям церкви с призывом отбросить любовь к себе, оставить предрассудки, отказаться от упрямства и взаимных осуждений, начать дело преображения с самих себя (411-417). Гл. 9. Призыв к мирским властям не противодействовать «Всеобщему совету», не давать никому чинить препятствия исправлению человеческих дел и, больше того, самим на деле приняться за него — опять же начиная с самих себя. Если власть имущие не хотят прислушиваться к мирным советам, то пусть подумают о том, что приближается последний день мира, когда сгорят в огне небо и земля вместе со всеми их арсеналами, укрепленными замками и орудиями войны; так не лучше ли уже сейчас привести все на земле в согласие с вечным строем? (417-421). Гл. 10. Увещание к насмешникам, циникам, софистам, богохульникам и тиранам, мирским мудрецам, псевдобогословам: напрасно бороться против божьих замыслов, глупо строить на песке; время тиранов прошло, победил Галилеянин, и ангел уже призвал небесных птиц «пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников» (Откр. 19, 18) (421-425). Гл. 11. Обращение к героям, исправителям мира: к героям науки и знания, которые воссоединят и очистят истину, усовершенствуют «Всеобщий совет» (ибо одному человеку такой труд не под силу), опрокинут все заблуждения; к героям Церкви, которые вооружатся огнем божией ревности; к героям политики, которые проложат пути для грядущего века. Образы античных героев (425-431). Гл. 12. Особое обращение к европейцам, и прежде всего к государствам и республикам севера Европы. Их мореплавателям открыты все края мира, на их землях процветает изучение языков и философии, они знакомы с политической мудростью, им ведомы разнообразные науки и искусства; почему же не поспешить поделиться с другими своим благом? Некогда Коменский хотел посвятить свой труд государям североевропейских стран; позднее войны между ними и внутренние междоусобицы заставили его отказаться от этого намерения, и все же он продолжает ожидать от Севера гибели для «мирского Вавилона» и инициативы в деле созыва Экуменического совета (431-434). Гл. 13. «Увещательное слово» к Экуменическому совету. Составленный из выдающихся представителей власти, церкви и науки, он явится живым образом небесного совета и началом нового, лучшего мира (глава не дописана) (434-436).

«Книга книг, карманная библиотека, или Реальный пансофический лексикон». Предуведомление автора. Лексикон дает понятия всех вещей, о которых говорит «Пансофия». Он служит объединению всех отраслей пансофического знания в некую цельность, связанную единой системой. Лексикон следует «Великому искусству» Раймунда Луллия в своем методе упорядоченного выведения производных понятий из основных. В лексиконе соблюдается параллелизм трех областей: бытия (реальных вещей), мысли (понятий) и языка (слов, обозначений). При его построении применяется синтез (синтетически выводятся определения, структуры, аксиомы), анализ (подразделение родов на виды) и синкризис (принцип параллелизма) (441-447). Собственно словарь (незавершен: большинство слов оставлено без толкований) (449-681).

Благоразумие(prudentia) — (1) умение заботиться о будущем, (2) навык правильно вести себя в сомнительных обстоятельствах (то есть выбирать полезное и беречься от зла). Состоит из трех частей: (1) понимание цели и предвидение исхода, (2) отыскание средств для достижения цели, (3) умение их использовать.

Восприятие(perceptio) — претерпевание, вызванное в одной вещи прикосновением другой; совершаясь телесно, оно называется ощущением, душевно — познанием. Таким образом, здесь сходятся (1) действующий объект, (2) претерпевающий субъект, (3) взаимодействие обоих.

Воля(voluntas) — способность разумной души обращаться к вещам, в которых наш разум увидел добро, и отвращаться от зла. Состоит из (1) наклонности к добру, (2) факта выбора, причем (3) свободного, не вынужденного. Заметь: свобода — одной сущности с волей, ведь воля перестает быть волей, если воление недобровольно. А ксиомы. Воле присуще хотеть. Воле присуще хотеть только добра, будь оно действительным или мнимым. Воля не меняется в зависимости от предмета, даже когда речь идет о противоположностях (потому что хотеть в случае хотения и не хотеть в случае нехотения — дело одной и той же способности). К большому благу воля стремится больше; к малому — меньше; к настоящему ее стремление настоятельней; к отсутствующему — слабей; истинное добро предпочитают кажущемуся. Цельность воли сохраняется укреплением намерения продолжать начатое.

Воображение(imaginatio) — способ схватывать в душе образы вещей или существующих, или возможных, или желательных, или устрашающих. Аксиомы. Воображение разрастается до бесконечности. Образ не переходит в бытие, а остается в нашем уме, поскольку мы — не творцы вещей.

Государство(respublica) — сообщество свободного народа, соединенного узами законов и стремящегося к общему благу.

Гуманность(humanitas) — стремление никогда не оскорблять людей, а, скорее, во всем быть им полезным. При исполнении этого правила в душе его называют расположением, честностью, невинностью, в обращении — приветливостью, в речи — любезностью, в деле — услужливостью. Аксиома. Гуманность уместна для всех, хотя бы потому, что все — люди и с людьми вступают в отношения.

Знание(scientia) — достоверная осведомленность о достоверной вещи. Его недостаток — сомнение или незнание, его кажущееся присутствие — мнение, его противоположность — ошибка. Состоит из (1) истины вещи, (2) ее истинного отпечатления в душе, (3) достоверного ощущения ее истинности, при котором знающий знает, что он знает. Первая истина — от вещей, вторая — от органов чувств, от разума, от убедительных доказательств, третья — от их надлежащего подтверждения. Аксиомы. Знание есть знание, что знаешь, то есть что твое знание истинно и безошибочно; такое знание может быть только обоснованным. Мудрому присуще желание знать постижимое и не знать непостижимого. Достоверное знание, что такие-то вещи там-то не могут быть достоверно познаны — добрая часть знания. Знание — не мнение, а именно знание. Лучше знать, чем держать на веру. Чем больше твердых оснований для знания, тем оно прочнее. Поскольку знание есть обоснованное знание, совершенное знание какой-либо вещи есть проникновение в ее причины, причем (1) все, (2) во всем, то есть в делом и в частностях, и (3) всецело: истинно, надежно, реально.

Искусство(ars) — умение правильно обращаться с вещами и с природой вещей, или разумом и опытом приобретенная способность действовать, направляющая произвольное действие. Аксиомы. Искусство подражает природе. Искусство совершенствует природу, а не извращает ее. Искусство против природы бессильно. Искусство может сделать то, что допускает природа. Искусство, не следующее природе, больше вредит, чем помогает. Сколько человеческих занятий, столько искусств (следовательно, без числа).

Истина(veritas) — сообразие вещей своему началу, или сущности вещи- самой вещи (сообразие вещи с идеей, мысли с вещью, слова с мыслью). Истина всех вещей вытекает из единства: оно порождает из себя благо. В самом деле, что-либо существующее истинно когда-то, где-то, насколько-то, и то, что истинно, является таким-то и таким-то: в силу этого оно действует, или претерпевает, или приводит что-либо в порядок, или приносит пользу, или удовольствие. Истина состоит (1) из того, с чем сообразуются, (2) из того, что сообразуется, (3) из действия сообразования. Аксиомы. Истина какой-либо вещи, существуя, является ее сущностью. Сколько сущности, столько и истины. Все существующее существует постольку, поскольку истинно. Истина сама учит себе, сама судит. Истину надо всего больше искать там, где ее всего больше. Истинному охотней веришь.

Логика(logica) — искусство мыслить. Заметь: логика, какой учат в школах, собственно говоря, есть просто некая диалектика, которая учит способу выражать уже известное и бесполезное и болтать о неизвестном. Вопрос. Чем отличается метафизика от логики? Ответ. Метафизика есть, собственно, врожденный свет ума, несущий в себе и являющий собою число, меру и вес, согласно которым устроено все в мире. Истинная логика — руководство ума, искусство, приобретенное с помощью метафизического света мысли или наблюдений, прилагать к вещам эти абстрактные формы числа, меры и веса, чтобы можно было исследовать все, что скрыто в вещах, упорядочивать все беспорядочное или неправильное, прояснять все неопределенное и устанавливать все в своей истине.

Метод(methodus). Слово «метод» страдает у тех, у кого оно возникло (у греков) двусмысленностью: оно означает искусную уловку в злых или добрых целях и равносильно в первом случае коварству, обману, интриге, во втором — стратегии. Но в особенном значении (оно уже стало самым употребительным) метод — пособие для преподавания, позволяющее учить и учиться короче, легче и надежней. Аксиомы. Метод служит предмету, не предмет методу. Синтетический метод Помогает строить вещи, аналитический — их познавать, синкритический — то и другое.

Мудрость(sapientia) — умный свет души, в котором и с помощью которого мы созерцаем основания вещей. Ее модусы: природный свет — философия (Рим. 1, 20), свет божественного откровения — теология (2 Кор. 2, 6-7), свет совести — целомудрие (Иов 28, 28). Вершина мудрости — во всем смотреть, (1) что должно быть сделано, (2) какими средствами, (3) каким способом. При начале каждого дела хорошо обдумай цель; посмотри, какими средствами ты мог бы достичь этой цели; наконец, удостоверься в способе хорошо использовать средства. Если умеешь все это — ты уже мудр и будешь счастлив.

Мышление(cogitatio) — рассмотрение вещей в уме. Следовательно, здесь нужны, как и при внешнем рассмотрении, (1) внутреннее око, ум, (2) какая-нибудь вещь, предмет, (3) свет, то есть внутреннее ощущение, — сила воображения, предносящая уму то, что надлежит осмыслить. Как ночью внешнее видение не состоится из-за отсутствия света, так во сне или в обмороке мышления нет из-за отсутствия ощущений. Модусы мышления: (1) в присутствии вещи, ощущаемой внешним или внутренним чувством; (2) в отсутствии вещи, когда память возвращает ее воображению, причем здесь опять же два случая: при бодрствовании общего чувства — воспоминание, во сне — сновидение: (3) придумывание совершенно новой вещи, никогда не воспринимавшейся чувствами. Аксиомы. (1) Где ум, там какое-нибудь мышление. (2) Опять же, где мышление, там что-нибудь, о чем мыслят. (3) Во всякой мысли есть движение от одного к другому. (4) Все, что можно разумно помыслить, существует в вещах (Панавгия, V 8).

Незнание(ignorantia) — недостаток знания в душе. Здесь три части: (1) ум, (2) знания, (3) недостаток, или отсутствие. Аксиома. Вещи суть то, что они суть, даже если не постигаются, как солнце есть солнце, даже если слепой его не видит. Есть незнание вредное и грубое, не понимающее даже вопроса; другое — знающее незнание, осведомленность человека о собственном незнании и о причинах, из которых оно вытекает. Аксиома. Незнание лучше мнимого знания. Незнание своего незнания делает безрассудным, дерзким, самонадеянным; сознание незнания — жаждущим знания, а здесь начало мудрости.

Опыт(experientia) — познание вещей собственными чувствами. Для этого нужны (1) чувственно ощущаемые вещи, (2) чувства, (3) внимание и старание, продолжающиеся вплоть до достижения полной достоверности, то есть тщательная проверка. Аксиомы. Никто без опыта не знает вещи достаточно. Опыт требует частого повторения. Опыт- медленный путь к знанию, зато верный, если он не слепой. Опыт многих, приобретенный одинаковыми или разными способами, надежней. Однократному опыту доверяться нельзя. В свете опыта многое оказывается невероятным. Горький опыт хорошо учит (его назначение — достоверность знания). По распространенной поговорке («Глупый учится задним умом») выходит, что опыт — удел недалеких, однако он — путь к мудрости («Не испытав, что человек знает?» — говорит Сирах). Но безрассудный и неблагоразумный опыт — действительно глупое дело.

Память(memoria) — способность души, вызывающая былое в воображении и снова предлагающая его для размышления. Требования к памяти: (1) легкое схватывание, (2) прочное удержание, (3) скорое воспроизведение.

Понимание(intellectus) — познание, какова внутренне вещь, воспринятая чувствами извне; это высшая способность души, видящая в ясном свете вещи, хорошо познанные рассуждением. Здесь совпадают: (1) вещь, замкнутая в себе, (2) вещь, раскрытая рассуждением, (3) ясный свет познания, без обманчивых представлений. Аксиомы. Понимание никогда не обманывает, если не было ошибки в предпосылках. Чего не может понять понимание, того не может создать природа вещей, — например, тело без места.

Речь(sermo) — явственное изображение вещей (отсутствующих или как бы отсутствующих) голосом, жестами (как делают немые или актеры) или письменными знаками. Для этого нужны (1) некое ощущение, которое один ум должен передать другому, (2) внешние знаки, замещающие представления мысли, (3) взаимопонимание, благодаря которому знаки воспринимаются в том же смысле, в каком передаются. Аксиома. Речь без мысли не речь, а личина речи: речь есть не что иное, как образ мысли. Модусы: жест — чувственный, звук — слышимый, письмо — зримый. Речь бывает (1) прозаическая, свободно текущая, (2) связанная ритмом или размером, (3) модулированная пением.

Синкризис(syncrisis) — деятельность мысленного сопоставления вещи с вещью (Панавгия IX 15). Синкризис трояк: (1) редукция, при которой вещь сопоставляется со своим началом (идеей), (2) дедукция, при которой вещь со-поставляется со смежными вещами (с другими воплощениями идей), (3) дидукция, при которой вещь сравнивается со своими частями или видами. Здесь раскрывается бездна для размышления: ведь все можно сравнивать со всем. Для синкризиса нужны (1) какая-нибудь вещь, (2) другая вещь (похожая на первую, или от нее отличающаяся, или ей противоположная), (3) их взаимосопоставление. Синкритический метод — это сосредоточение ума на всеобъемляющем, увлекательном и надежном познании, доказательстве и упорядочении одних вещей при помощи других. Ведь (1) таким путем удается освоить всего больше вещей, поскольку подобные вещи имеют подобное основание; (2) познание гармонии вещей в самостоятельном исследовании приносит нам высочайшее наслаждение; (3) синкритический метод, будучи хорошо поставлен, надежным путем дает полное познание, ясное подтверждение и неопровержимое доказательство истин. Это ключ к тайнам, подлинно нить Ариадны и указание, как пройти через все лабиринты и выбраться из них.

Синтез(synthesis) — составление частей в целое. Здесь необходимо знать, (1) какие части нужны для получения такого целого, (2) по какому порядку их надо расположить в одно целое, чтобы они не мешали, а помогали друг другу, (3) какими связями и какой силой их надо связать, чтобы при смещении одной вещи смещались все. Путь осуществления этого — (1) усмотрение идеи в мысли, (2) разработка ее в предварении, в зачаточной форме, (3) осуществление ее в реальном действии.

Учитель(doctor) — тот, кто умеет, хочет и может привить ученику свое учение. Требования: (1) задача учителя учить истине, (2) учить ясно, (3) учить мудро. Истина, о которой никто ничего не знает, бесполезна, туманная истина мало полезна, не имеющая надежного доказательства — сомнительно полезна, потому что не обеспечена от ошибок. Аксиомы. Кто не учит, напрасно имеет знания (как напрасен свет, который ничего не освещает, ведь задача света — освещение). Учит плохо, кто учит неясно (как тусклый свет). Мало научит, кто не приводит надежных доказательств.

Учить(docere) — делать так, чтобы известное кому-то одному узнал и другой. Здесь нужны три стороны: (1) обучаемый, ученик (который 1. способен учиться и 2. жаден до учения), (2) обучающий — учитель, который должен уметь, мочь и хотеть учить, (3) способ преподания учения, куда входят примеры, правила, упражнения.

Учиться(discere) — стараться узнать, чего не знаешь, или постигать какую-нибудь неизвестную вещь при помощи вещи известной. В изучении участвуют три стороны: (1) неизвестная вещь, (2) жажда познать эту вещь, (3) средство, путем которого мы достигаем познания, а именно что-либо известное. Изучение — некое движение, при котором что-то движущееся и покоившееся начинает двигаться от данного предела к другому, отдаленному. Заметь: то, что было с самого начала известно, называют исходной точкой познания. Аксиомы. Что нам не неизвестно, тому мы и не учимся (см. «Новейший метод языков», гл. X 9). Учиться легче, чем отучиваться. Все, чему мы учимся, должно быть (1) единым (будь это что-нибудь короткое или длящееся), (2) истинным (истинно наполняющим чувства), (3) добрым (радостным или полезным).

Философия(philosophia) — (1) любовь к мудрости; (2) изучение той мудрости, при помощи которой человек может достичь совершенного познания вещей, доступных познанию, и, овладев им, пользоваться полученным знанием для сохранения жизни и здравия; (3) в особом знании — умственное изучение причин в вещах; (4) отсюда — раздумья человеческого ума над книгой природы. Аксиома. Философии поможет достичь совершенства теология.

Школа(schola) — (1) собрание учащих и учащихся полезным вещам. (2) Отсюда школа — это место, где люди должны приобщаться к свету мудрости. Виды школ: академия и гимназия. Школа складывается из учащихся, преподавателей и их работы.