в которой ведется совет о долгожданном исправлении, на основе всего вышесказанного, состояния культуры, религии и общественного строя, или о скором и бесповоротном низвержении великого Вавилона наших нестроений и явлении народам вселенной божественного Сиона в его неземном сиянии

Рассуждение о панортосии, то есть всеобщем исправлении, содержиттеорию, в которой говорится,что такое всеобщее исправление дел гл. Iчто на него есть верная надежда перед концом мира[407]гл. IIчто оно будет произведено Христом, однако требует человеческого соработничества гл. IIIчто начало ему должно быть положено в христианстве гл. IVчто необходимо постичь идею всеобщего исправления гл. Vпрактику, предусматривающую(1) искоренение начал порчи, о чем говорится в гл. VI, а именно через преодолениебезбожия, или дерзостного отношения к Богу гл. VIIбесчеловечности, или взаимной распри, вражды и несправедливости гл. VIIIбезрассудного обращения с вещами и ведущей к этому языческой философии гл. IX(2) восстановление испорченного, о чем говорится в гл. X, а именно через созданиевсеобщей философии гл. XIвсеобщей религии гл. XIIвсеобщей политики гл. XIIIвсеобщего языка гл. XIV(3) упрочение восстановленного, о чем говорится в гл. XV, а именно через устроениеСовета света гл. XVIКоллегии святости гл. XVIIСудилища мира гл. XVIIIприменение вышеназванного с тем, чтобы действительное преображение можно былоначать так, как об этом говориться в гл. XIX, в частностикаждому человеку в отношении себя самого гл. XXсемьям гл. XXIшколам гл. XXIIцерквам гл. XXIIIобществам гл. XXIVпредпринять в целом, трудами Вселенского совета гл. XXVучредить и соблюдать во всемирной всеобщности, при долженствующем установиться тогда счастливом состоянии всего круга земель гл. XXVIВсё это завершается гимном Трисвятому гл. XXVI

Глава I. Что такое всеобщее исправление дел, почему никогда еще не стремились к нему всеобщим образом и насколько оно желанно

1. Счастью рода человеческого мешают сами же люди. Бог от века и присно не упускал и не упускает делать всё необходимое для блага образа своего, сотворенного им на радость себе; и только люди, обращаясь по большей части дерзко и безрассудно с Богом, с вещами и с самими собой, вызывают его гнев па себя, разрушают мир вокруг себя и тонут в причиняемых себе же бедах. «Бог сотворил человека правым, — сказал мудрец, видя это, — а они запутались в бесконечных разысканиях» (Еккл. 7, 30).

2. Основанием человеческого счастья должно быть поэтому избавление людей от бесконечных разысканий и занятий ради делания того главного, в чем человеку от Бога дано быть правым, — то есть такое возвращение всех на пути разума, чтобы никто впредь не вносил в мир беспорядок, никто впредь не гневил Бога и никто не причинял зла себе и другим. Кто усомнится, что это возможно через подлинное и всеобщее исправление всех трех наших высших способностей, интеллекта, воли и деятельной силы, из троякого источника которых проистекают все наши действия? В самом деле, если все мы поймем одно, а именно истину вещей, каковы они есть; если все будем стремиться волей к одному, а именно к Богу и к божественным вещам, то есть к единственному, истинному, надежному и вовеки нерушимому благу; если направим свою деятельную силу на одно, а именно на мудрое управление другими и владение собой ради сохранения всеобщего мира и спокойствия, — кто сможет помешать нам?

3. Итак, лишь бы люди примирились с миром через истинную философию, с самими собой — через истинное общественное устройство и с Богом — через истинную религию, и в человеческих делах началось бы истинное исправление, или преображение, обновление, восстановление, возрождение (все эти слова берутся в одном значении), в отличие от всех частных реформаций, в старину или на нашей памяти и памяти отцов и дедов предпринимавшихся в разных местах с немалыми потугами, шумом и не без насилия. Попытки делались разные и по-разному: Валла, Петрарка, Эразм, Буде, Луллий, Рамус, Картезий и другие реформировали просвещение; Вальд, Гус, Лютер, Кальвин, анабаптисты, Со цин, а с другой стороны, папа и император, один на соборах в Констанце, Базеле, Триденте[408], другой посредством жестоких казней, огнем и мечом, реформировали состояние религии; третьи, выступая и борясь в разных местах против тирании, восстанавливая законность и создавая новые государства, утверждали общественный мир.

4. И те и другие, как известно, удовлетворялись своими усилиями и считали свою реформацию совершенной; но так ли это на самом деле? Совершенно то, что достигло цели. Совершенным зовут человека, у кого мысль, речь, поведение согласны с долгом. Совершенное здоровье то, когда ни одно телесное отправление не поражено и не затруднено, все в живом действии. И совершенная медицина та, которая совершенно восстанавливает недугующее тело; совершенная теология та, которая возвращает покой и нерушимое блаженство совести, совершенная философия — уму, совершенная государственная наука — человеческому обществу.

5. Истинной и совершенной реформацией нужно будет называть поэтому ту, которая поистине преобразит людей: сделает их подлинно образованными, подлинно благочестивыми и подлинно мирными. А где они сейчас таковы? Отсюда и в нравах такое несогласие, и в таинствах веры (если уж говорить о них по поводу религиозных реформаций) такое невежество народа, такое замешательство ученых, такая вражда между вероучениями! Молчу о заблуждениях: ни одна сторона не признает их за собой, все их обличают у других. Хоть бы мы стали менее уверенными в себе и не приписывали каждый одному себе всю истину, когда хоть один человек на свете нам противоречит! В самом деле, ведь не могу же я спокойно владеть домом, полем, садом, кафтаном, пока есть хоть один человек, заявляющий на них свое право и ведущий со мной тяжбу (какая разница, справедливую или несправедливую?) об имуществе!

6. Но прежде всего необычайное размножение плодящихся друг от друга сект, направлений и школ, на которые расколоты ученые, верующие и политики, должно заставить нас заподозрить в несовершенстве все наши бывшие до сих пор реформации. Если истина одна и если верно, что ее достаточно ясно видят все с уверенностью и торжеством возглашающие о своем совершившемся и совершающемся избавлении от заблуждений, предрассудков и тираний, то почему они не видят в ней ни единства, ни залога единения, а разбредаются по бесчисленным путям? Ясно, что ясный свет еще не проник туда, где никто еще ни сам явственно не видит то, что жаждет разглядеть, ни другим не в силах ясно показать.

7. Само дело вопиет о несовершенстве. Во-первых, никакие реформаторы не брались до сих пор за исправление всего нуждающегося в исправлении, но каждый брался за частную задачу: смотря по тому, в каких обстоятельствах он оказывался, какой неправедностью был задет, он направлял свои силы и свой разум на то или на другое. Во-вторых, применяемые средства всегда были недостаточны, что можно показать на многих примерах. В-третьих, подход к делу был редко мирным и всё вплоть до нашего времени полно насилия, возмущения, великих расколов не только в политике, но и в школах и, что самое омерзительное — ибо это здесь поистине мерзость в месте святе, — внутри церкви.

8. И вот, приведенные к этому обстоятельствами, мы мечтаем не об ορυωσις, исправлении, но о παν-ορυωσια, универсальном, всеобщем, полном исправлении (1) всех, (2) во всем, (3) всесовершенно.

9. Всех: т. е. всех лиц и состояний, чтобы преображение захватило не того или другого без прочих, но всех сразу, и верующих, и ученых, и властителей, причем не в одном месте или одном народе, а повсюду на земле, чтобы не только некоторые, не только немногие или многие, но все причастные человеческой природе пришли к совершенству этой своей природы.

10. Мы мечтаем еще, чтобы все усовершились во всем, что создает полноту человека и делает из него образ божий; чтобы человек научился совершенствовать свое общение с расположенными ниже его и предназначенными для его употребления вещами, с равными ему и данными ему в сообщество людьми и с высшим ему источником своего блаженства Богом.

Глава V. Идея всеобщего исправления

1. Представляется необходимым вывести из области идей, что такое вообще исправление и из каких непременных частей оно состоит, чтобы нам было легче рассмотреть обязательные условия всеобщего исправления.

18. Исправлять здесь будут все и каждый (люди, сословия, народы), поскольку каждый — человек: свободное творение, созданное по подобию творца и настолько предоставленное собственному разумению, что оно радо управлять самим собой и предпочитает погибнуть по своей безрассудной воле, самостоятельно отклонившись от пути спасения, чем подневольно идти к нежеланному благу. Даже Бог, вновь призвав его к себе и искупив после падения, не неволит его, но действует с ним только убеждением, привлекая к добру обетованиями, отвращая от зла угрозами и уча, как видеть перед собой пути спасения, как сторониться гибельных бездн и принимать тем самым благие решения. Добровольно следующим своему совету, водительству и зову Бог щедро обещает награду за свободное послушание; отказывающимся идти за ним объявляет гибель по собственной вине, призывая в свидетельство небо и землю. Поэтому нам только и остается, подражая Богу, учить людей — то есть всех пока еще не умеющих — мудро править собой и исправлять любые прежние ошибки, чтобы, направив свое знание, силу, волю на достижение личного и всеобщего спасения, все люди научились, смогли и захотели добродетельно способствовать своим частным соработничеством всеобщему преображению.

19. И все научатся исправлению (себя самого — всякий живущий, а своих пасомых — всякий отец семьи, всякий школьный учитель, всякий служитель церкви, руководитель всякого человеческого общества), если, правильно наученные идеям вещей, они будут понимать, что с необходимостью требуется для управления собой и другими, для предотвращения заблуждений и исправления ошибок. (Этому могут научить 1) веления здравого разума, 2) повсюду встречающиеся примеры из области природы и искусства и 3) свидетельства божественного откровения. В самом деле, всё говорит о том, что любое человеческое общество есть живое благоупорядоченное тело, которое нужно сохранять согласованными действиями и направлять только по разумным путям, будь то единая душа со своими способностями, или один человек со своими органами, или одна семья со своими членами, или одно селение со своими семьями, или одна область со своими селениями, или одно царство со своими областями и провинциями, или, наконец, весь человеческий род, как бы единое мировое государство, со всеми своими царствами. (...))

20. Наконец, всех надо научить знанию своих возможностей, чтобы поняв, какие им даны полномочия для совершенствования себя и ближних, какие предоставляются поводы для этого более чем желанного дела и как легко за него взяться теперь, полагаясь на посылаемую от Бога помощь, люди возрадовались этим своим полномочиям, этим поводам, призывам и помощи и возликовали в Боге.

21. Это ликование и порожденное им рвение к святому делу исправления можно было бы еще увеличить показом величия столь грандиозного предприятия. В самом деле, цель его — возвращение к состоянию, которое наступило бы в раю, если бы мы не пали: (1) к созерцанию Бога просвещенным умом, (2) к любовному взаимообщению согласных душ и (3) к жизни в чистоте сердца перед Богом. Поскольку, оставшись такими, мы должны были заполнить круг земель, теперь, когда мы его заполнили, тоже в высшей степени желательно устремиться к тому — или, вернее, возвратиться к тому, — чтобы весь мир стал (1) школой божией, а тайные школы Сатаны, плоти и мирской тщеты сгинули бы насовсем; (2) царством Христовым, а частные царства и государства перешли бы в Христово подданство; (3) единым храмом божиим с единым поклонением единому Богу в единой всеобщей религии, а сектантских религий не осталось бы ни одной; (4) и, наконец, домом, открытым для всех, где все обитатели земли были бы единой божией семьей, связанной узами единого всеобщего языка, а частные языки или умолкли бы, или ни в одном слове не противоречили языку всех.

Глава VI. О преодолении зла, мощно противостоящего всеобщему исправлению, и прежде всего об искоренении в человеческих душах косности, самоуверенности, предрассудков и упрямства

1. Приступим же к разбору того, что мешает исправлению! Прежде всего остановимся на зле, которое сковывает нас изнутри, лишая способности ко всякому делу совершенствования. Истинный корень всякого нашего порока и нашей неисправимости — в чем он? Попробуем разыскать его, предприняв специальное рассмотрение.

2. Прекрасен и здрав совет философа Сенеки: «Всего важней для человека, — говорит он, — не следовать на манер скота за стадом впереди идущих, двигаясь не куда должно, а куда бредут все»[409]. Однако слишком ясно, что люди давно забыли об этом совете; мало кто из смертных еще задумывается над тем, откуда мы приходим в мир, куда из него уходим и каким путем должны идти от начала к концу. Вместо этого мы беззаботно миримся с состоянием — хорошим ли, плохим ли, — в котором находимся, по большей части ничуть не стараясь переменить свою жизнь к лучшему. Что хуже, мы смиряемся со своим положением настолько, что даже представившуюся возможность улучшения отвергаем, а то и яростно гоним ее от себя прочь, приобретя ненависть ко всему чужому, вплоть до жажды изничтожить его.

3. Таким образом, наша глубоко въевшаяся привычка ко злу распадается на три части: (1) беззаботность и косность, (2) предвзятое мнение о якобы уже достигнутых истине и благе и возникающая отсюда самоуверенность и (3) злое пристрастие ко всему своему и ненависть к чужому. Всю эту троицу надо полностью искоренить и превратить в свою противоположность, а именно в (1) живейшее внимание ко всему происходящему, (2) тщательнейшую заботу о более истинном познании мира и (3) неустаннейшую волю и стремление к принятию улучшений.

4. Кто не замечал тупой вялости толпы по отношению ко всему существующему и происходящему? Большинство погружено в глубокое невежество о Боге, мире, о себе и обо всем на свете. Даже знающие что-то едва знакомы с поверхностью вещей и мало хлопочут о том, чтобы проникнуть поглубже или заняться старательным отграничением истины от лжи, добра от зла. Пока человеческие чувства скованы этой вялостью, напрасно надеяться на какое-то всеобщее исправление: что исправит человек, который не ведает о порче и о необходимости исправления? А не ведает о них тот, кто не знает идеального и совершенного состояния вещей, от которого всё отошло. Итак, желая внушить человеку заботу о всеобщем исправлении, мы раньше всего должны стряхнуть с него эту сонливость. А как? Внушая и убеждая, что раз все допущены в божии театры, все наделены зрением, слухом и другими чувствами, то все должны, — воспрянув душой, живо внимать всему и, всё самостоятельно рассматривая и разузнавая, приобщаться умом к вселенскому свету. Если это удастся, если в умах проснется тяга к свету, то первая и злейшая помеха, темнота умов, будет сломлена. Каким порядком можно добиться этого от всех, разобрано и ясно изложено у нас в Пампедии.

5. Другую, не менее вредную, помеху представляет некая как бы прирожденная умам беспечная самоуверенность (securitas), настолько удовлетворяющаяся своим познанием мира, каким бы оно ни было и откуда бы ни пришло, что даже для идущих в руки более истинных и благих вещей уже не находится места. Поскольку ранние впечатления глубже всего запечатляются в душе и цепко держатся, не уступая позднейшим, то мы оказываемся во власти того, что раньше усвоили. Здесь корень предвзятого убеждения, что наши взгляды истинней и лучше чужих, хотя бы и неизвестных нам. Умы так скованы этим предрассудком, что какие бы мнения человеку ни довелось иметь, случайно или по привычке чужие не ставятся с ними ни в какое сравнение: мы их сторонимся, гнушаемся и про себя тихонько осуждаем. Так получается, что своя философия и свои представления о вещах, своя религия и манера богопочитания, свой общественный строй и привычный образ правления для каждого [народа] становится чем-то вроде идола. Итак, при серьезной попытке исправления придется вложить немало труда, устраняя и это препятствие в стремлении к тому, чтобы всякий смертный признал и себя тоже человеком, способным наравне со всяким другим смертным бредить наяву, заблуждаться и делать промахи. Кое-что об этом мы уже сказали (Панавгия, гл. 15, § 20). Пока мы не избавим всех людей от пут подобных предрассудков, напрасны надежды на всеобщее исправление.

6. Из предрассудка возникает третья помеха исправлению, упрямство, из-за которого мы не только тяготимся истиной и благом, но и отказываемся от них, и упорно отталкиваем их. Из этого источника — ядовитейшие споры в философии, жесточайшие войны в политии, свирепейшая ненависть в религии с жестокими преследованиями одних другими; а поскольку всякий воображает, что борется или страдает за истину, за мир, за Бога, то даже среди всех этих уродств возникает самодовольство, которое апостол назвал «ревностью не по рассуждению» (Рим. 10, 2). Поистине, если мы не преодолеем такую ревность и не научим преодолевать ее других, то и будем ревновать без конца и без всякой пользы, и мир останется таким, как есть, — расчлененным, разрозненным, никак не приходящим в согласие.

7. Всем поэтому важно устроить всё иначе: так, чтобы мы (1) стали более чуткими к миру и не было на свете вещи, которую каждый из нас не мог бы разумно ставить под сомнение и судить (dubitare et iudicare), (2) всё испытывали и держались добра, по совету самого Бога (1 Фесс. 5, 20), (3) и каждый был готов, заметив где-либо заблуждение, заменить ошибку истиной.

8. Будет великая польза для всех, если все мы всерьез сделаем это: (1) никто не будет мнить, что знает больше, чем знает; (2) никто не забудет, что люди, согласно слову Господа, блуждают как овцы (Ис. 53, 6); (3) никто не будет лишен возможности вернуться от известной ошибки к известной истине, — и святое желание преодолеть все заблуждения овладеет всеми, когда ясный, как день, откроется единственный путь всеобщего исправления: возвращение туда, где ты сбился с пути. (...)

11. Поскольку же отклонились мы (1) от единства через бесконечные случайности к бесконечной путанице, (2) от истины через бесконечные мнения к бесконечным заблуждениям, (3) от блага через бесконечные соблазны к бесконечным неустроенным и гибельным желаниям и страстям,

12. то и вернемся (1) от путаницы через простоту к единству, (2) от заблуждений через оставление мнений к истине, (3) от страстного раздора и войн через дружелюбие к миру и согласию, -

13. чтобы всякий человек в глубине своей души стал поистине единым без всякого разлада с самим собой, и всякая семья, и всякий дом составили бы единое тело, равно как и всякий город, царство и весь народ, а в конце концов и весь род человеческий со всей совокупностью мира и со всеми ангельскими хорами, — сделавшись единым под началом Единого, воистину Единого, во веки вечные Единого, которому хвала и слава навеки, аминь!

14. И всякий человек (а потом и семья, и общество, и государство, и церковь и т. д.) станет в своей сути светлым творением божиим, избавленным от мрака, уверенным в свете и истине;

15. и всякий человек исполнится истинной и нерушимой радости и достоверности в Боге — равно как и всякая семья, и всякое сообщество, и всякая церковь, и всякая школа.

16. Так первым и надежным началом возрождения стала бы очистка родника чувств, источника интеллекта и ключа воли от всякой грязи, лености, предрассудков и злого упрямства, чтобы повсюду потекли более чистые реки внимания, суждения и бодрой расположенности к принятию большего блага.

Глава IX. Об искоренении опрометчивого и безрассудного, то есть слепого, беспорядочного и насильственного обращения с вещами

1. В главе V мы видели, что исправление дел надо начинать с преодоления пороков, а потом взялись говорить о стоящих на его пути опрометчивых и безрассудных действиях по отношению к Богу и к людям. Чтобы можно было надеяться на всеобщее исправление, мы все должны затем отучиться от безрассудного обращения и с вещами. Надо поэтому сказать, (1) что такое опрометчивое и безрассудное обращение с вещами, (2) какими средствами его надо исправить (3) и каким путем.

2. Безрассудно обращаться с вещами — значит (1) либо мыкаться по свету словно без глаз, рук и души, ничего не понимая в свойствах или назначении вещей, (2) либо смотреть на вещи всегда чужими, не своими, глазами, (3) либо, наконец, применять вещи не для того, для чего каждая из них дана, а для чего-то другого, действуя неумело, беспорядочно, насильственно.

3. Относиться к вещам без внимания — первая ступень дикарства и начало бесчисленных зол. В самом деле, мир полон вещей, и все они существуют и живут ради нас, так что если люди невнимательны к сути, причинам и способу существования вещей, вещи останутся бесполезно разбросанными по своим беспорядочным множествам. Мало того: на каждом шагу зло смешано в вещах с добром, добро со злом, и только зоркий сможет избежать незаметного вреда, не упустив в то же время скрытой полезности. Слепой или бредущий с закрытыми глазами не может не ушибиться, не споткнуться, не поскользнуться. Хочешь обезопасить его от промахов? Верни ему зрение.

4. Правду сказать, во многих случаях нет недостатка в пристальном внимании к вещам; но до правильного применения этого внимания далеко. В самом деле, люди щепетильны в вещах смехотворных, пустых, ничтожных; в серьезном они оказываются вдруг дикарями. «Стоит актеру чуточку сбиться с ритма, — говорит Цицерон, — или произнести стих с маленькой ошибкой в долготе слога, и его освищут и опозорят»[410]. Вот как придирчива толпа к самым ничтожным тонкостям! То же касается танцевальных движений под музыку, кулинарных приправ и других ненужных, мелких, преходящих вещей. Но перейди к важным, умственным, божественным вещам — и тотчас увидишь одичание. Человеческая старательность хромает всего больше там, где она всего больше нужна.

5. Другие, правда, и здесь усердствуют, стараясь не быть невеждами в важных вещах, да не хватает предприимчивости в самостоятельном исследовании вещей: не задают себе труда самостоятельно разобрать, взвесить, изучить дело и плетутся в хвосте у других, считая незыблемым всё, что им внушают. Такие люди ищут знания только в книгах и роются в библиотеках, загромождая ум чужими мнениями о вещах. Я говорю, что они смотрят на мир чужими глазами и уподобляются человеку, который, надевая на нос разные очки, надеется увидеть три дерева там, где видел два.

6. Третий род безрассудных — те, кто хочет, чтобы вещи (все равно, познанные или непознанные) служили по их воле: не так, как требует природа каждой, а чтобы ключом колоть дрова, топором открывать ворота, заставлять быка охотиться за зайцем, в рыбачьи сети ловить оленей и так далее, веля быть тому, чего не может быть. Ведь не всё что угодно приспособлено ко всему что угодно. Не обращая на это внимания, смертные в своем подходе к вещам по большей части берут за правило тираническое: «Так я хочу, так велю; вместо разума будет пусть воля»[411]. А когда бестолково употребляемые вещи не подчиняются, их обычно забрасывают как бесполезные, отвергают и губят вопреки всем (показанным в «Мире искусства») законам природы и разума.

7. Из этого троякого корня безрассудства плодится троякое зло.

Первое зло в том, что некоторые — и даже целые народы — не имеют или не читают никаких книг и живыми учителями мудрости тоже пренебрегают, погружаясь вместе с животными в одну чувственную жизнь. Если не положить конец этой дикости, никакого преображения не наступит: мир постоянно будет такой, какой он есть, — жестокий, бессмысленный, неразумный, блуждающий в потемках, спотыкающийся на каждом шагу, падающий в разнообразные западни.

8. Другая беда бывает от переизбытка руководств: бесконечная неразбериха мнений, намерений и предприятий. В самом деле, поскольку многие и не хотят, и не умеют идти своим путем, то, цепляясь за заблудших водителей, они не могут не блуждать вместе с ними, а следуя за разными авторитетами, неизбежно теряются и путаются на распутьях. Это можно видеть на примере культурных народов, которые тем больше приходят в разлад и изводят себя в столкновениях мнений, чем больше имеют школ, книг и ученых занятий, — так что если мы хотим расчистить пространство для исправления мира, то надо будет или разрушить, или завалить еще и эти лабиринты.

9. Третье зло идет от неумелого применения вещей. Из-за него среди щедрого изобилия, которое Господь заготовил для обитателей дома своего мира, многие смертные или мучимы нищетой, или вместо наслаждения терпят тяготы, вместо здоровья страдают от болезней, вместо долголетия встречают безвременную смерть. Если не прекратить это насилие (как в виде действия, так и в виде бездействия) над вещами, полноценное возрождение мира невозможно.

10. Так что же делать? Троякой чуме надо противопоставить троякое лекарство: (1) слепоте — руководство и исцеляющие снадобья, (2) обманам зрения — изгнание мрака и более ясный свет, (3) извращениям — умелое обращение с вещами.

11. Как благоразумным водительством следует охранять от падений ослепленную пороком человеческую природу и как надлежит раскрыть все ее способности, было разобрано в Пампедни и будет еще затронуто ниже, в гл. XXII: разумно ведя всех с самого раннего возраста и потом в течение всей жизни через театры божественной премудрости, надо предоставить всем возможность непрестанного упражнения чувства, разума и веры.

12. Поскольку же обманы зрения происходят от мрака, не дающего ясно разглядеть ни цель, ни надежный путь к цели, и поскольку один водитель показывает и предлагает одно, другой — другое, единственное лекарство будет в том, чтобы вести всех прямо к самим вещам в ярком свете истины, идя одним-единственным, простым и открытым путем и минуя все перепутья, коим несть числа. Хочу этим сказать, что искатели света премудрости должны искать его у источника премудрости, Господа — в его деяниях, речениях и помыслах, — а не у тех, кто встал вне истинного Бога и истинного знания о нем и, называя себя мудрым, обезумел; не у языческих философов, не у тех, кто еще не видит, а пока только ищет, на тысячу манер пробуя один одно, другой другое и годясь больше на то, чтобы всё запутать, а не распутать. Надо избавить умы от языческой философии и от безбрежного хаоса книг.

19. Чтобы воссияли для Израиля времена окончательного освобождения, он должен избавиться не только от чуждого ига, но и от нагромождений своего же домашнего груза. Что это за груз? К нему относится, между прочим, и безбрежная, для мира уже невыносимая масса книг, написанных от человеческого ума. Разумеется, изобретение письма, незаменимого средства против подстерегающего людей забвения, — неоценимый дар божий, и всякий с готовностью согласится, что мудрецы оставили в письменных памятниках свои высокие думы на благо потомкам. Однако страшное злоупотребление полезнейшей вещью, давшее о себе знать еще в век Соломона, распространилось теперь до невозможности: души раздерганы бесчисленными поучениями так, что не остается уже никакой надежды на всеобщее согласие, хотя бы мир просуществовал еще тысячу тысяч лет. Наоборот, если, оставив человеческие измышления, взяв вождем единственного Бога с тремя его книгами, мы все будем держаться только его пути, к нам придет столь же достоверная надежда, как достоверно то, что сердце, уста, руки божии не могут быть между собой в раздоре. Итак, святое дело — избавить сынов церкви от этого, как говорит Соломон (Еккл. 12, 12), бесконечного терзания, как бы вернуть их после странствий домой, к самим себе, в свое жилище (природу вещей) и к общему отцу (Богу) и взамен томительных лабиринтов подарить радостный рай.

20. Последним лекарством от безрассудного и опрометчивого обращения с вещами будет то, что все мы, остерегаясь злоупотреблений, начнем наблюдать и соблюдать истинные законы применения вещей. Да сгинет правило тирана, часто действовавшее до сих пор в отношении как вещей, так и людей:

Так я хочу, так велю; вместо разума будет пусть воля.

Пусть на смену ему придет другое высокое правило:

Так хотят вещи и Бог; моей воли причиною — разум.

В самом деле, Бог велит и предписывает, а совестливый разум заставляет ни одну вещь не применять для иной цели и обращаться с ней иначе, чем она сама хочет, чтобы ее применяли и с ней обращались. Для точного соблюдения этого потребуется надежное руководство истинной и ясной философии. Поспешим же к ней!

Глава XII. О новой всеобщей политии, направительнице человеческого общества к состоянию совершенства

Основой мирного века будет всеобщая полития — насколько возможно совершенное осуществление человеческого благоразумия при управлении человеческой природой, благодаря чему всё в жизни каждого человека будет пребывать и сохраняться в мире, каждый человек, никем и ничем не тревожимый, будет безмятежно и уверенно владеть своим достоянием и свободно пользоваться общей свободой, а всё человеческое общество (малое, большое и всемирное) придет в такое же согласие, как и сам созданный премудростью Божией и прекрасно хранящий самого себя своей благоупорядоченностью мир, как любое живое и здоровое тело растения, животного и человека или как любое построенное искусством тело часов, кареты, корабля и т. д. Эту политию можно было бы назвать гражданствованием святых или, по Даниилу (7, ст. 18, 22 и 27), царством святых, глава и правитель которых — сам царь царей, Иисус Христос. (Слово «полития» приходится употреблять здесь в более широком смысле, чем его изначальное значение. Оно идет от πολις «город, общество граждан» и прежде всего означает то более воспитанное обращение, которое принято между городскими жителями, в отличие от деревенщины. Поскольку, однако, само слово πολις происходит в свою очередь от πολεω «вращать, вращаться»[412]и обычно употребляется для обозначения всякого отточенного, воспитанного и приятного общения между людьми, употребим его так же и здесь: «политика» будет означать искусство мудрых взаимоотношений и благоразумного управления каким угодно и сколь угодно великим человеческим обществом, а «полития» — соответствующее состояние общества, неизменно мирное, обеспеченное, благоустроенное.) Она по праву сможет называться всеобщей, или универсальной, политией: всю жизнь всех людей она будет блюсти в неизменном и безмятежном покое (полагаясь на милосердие Бога, если он когда-то сочтет мир достойным такого покоя), неизменно помогая ее распространению и возрастанию до тех пор, пока весь род человеческий не станет огненно-светлым стеклянным морем, — но без притока и оттока, без коловращения и буйства, — над которым встанут с гуслями и восславят Бога победители звериного века (Откр. 15, 2). По праву она сможет именоваться и новой, хоть построена согласно извечным идеям неба и земли: такого, какой была на небесах до дерзкого бунта части ангелов, какой сохраняется посейчас в иерархии добрых ангелов и какой стала бы у людей, процветавших бы в благом порядке, мире и покое, если бы они не совратились и не пали в раю.

Назначением, или целью, этой политии будет собирание народов вселенной в согласии: безмятежный мир в роде человеческом, прекращение войн и устранение самих причин к войнам. До сих пор были времена розни; отныне начнутся времена мира (...)

Основание новой политии — человеческая природа, познанная внутренним чувством, разумом, или светом ума, в опоре на опыт внешних чувств с наглядными примерами и на божественное откровение; политику-христианину будет стыдно учреждать что бы то ни было, помимо чувства, разума и божественного авторитета. В самом деле, человеческая природа сотворена свободной, она не терпит и не может терпеть принуждения, если не хочет разрушить себя, и пребывает в равновесии со своим ближним, тоже во всех отношениях свободным. Равновесие это сводится к закону:

В нем вершина божественного закона, нравственного закона, гражданского закона и права всех народов. Пожелай мы во всем его соблюдать — и вся юриспруденция вместе с глубинами политики стала бы общедоступнейшим делом; не было бы надобности в подробных и путаных законах и казусах, если бы мы дали им правильное определение, научились их предупреждать и в конце концов упразднили. Апостол в этом смысле возвестил, что закон не установлен для праведника[413].

Средства — три: (1) живой пример, неизменный и яркий; (2) точные, ясные, краткие законы для всех случаев; (3) их должное исполнение. В самом деле, если бы правители пожелали воспитывать управляемых (1) примерами неотступного исполнения долга, (2) увещаниями жить в согласии с законами, (3) внимательным и строгим исправлением проступков, а управляемые пожелали бы (1) следовать добрым примерам, (2) повиноваться праведным законам, (3) исправляться и совершенствоваться, — то исчезло бы в роде человеческом насилие, стало бы шириться и процветать всё.

Способы их применения:

1. Все средства должны быть введены в действие и не упущено ничто, могущее способствовать миру и покою, чтобы всё утвердилось в мире, чтобы и пес не лаял ни на кого (как говорится в книге Иудифь) и исполнилось всё сказанное об изобилии мира в царстве Христовом.

2. Упорядоченность. Должны быть главенствующие и подчиненные. Во всяком государстве да будет верховная власть, которой подчиняются прочие; единое судилище, рассуживающее остальные; в этом едином судилище — единый судья, подобно тому как в едином городе должны быть единые общественные часы, по которым велись бы все общественные дела. Внимание высших к низшим — как непосредственное, так и через явных заместителей, префектов, и тайных, вестников, — должно быть постоянным. Над всеми и над всем учреждаются эфоры[414](1) для простонародья, (2) для нищенствующих, (3) для ремесленников, (4) для торговцев, (5) для молодежи, (6) для находящихся в супружестве, (7) а также для властей — и это не только в государстве вообще, но и в школах, и в церкви, и даже в каждом доме. Больше того, было бы прекрасно всем благоразумным гражданам государства исполнять какую-либо должность и быть таким образом для самих себя хранителями и наблюдателями ради повсеместного соблюдения порядка и справедливости. А мерою всех деяний должны быть закон и правда.

3. Подлинность и надежность. Надо не рассуждать и созерцать, а действовать и совершать, чтобы наша полития была не тенью или бесплотной идеей, а живым телом, скрепленным узами законов и права, наград и наказаний так, чтобы совестливые и благородные поступки совершались с охотой, а злые внушали отвращение, и вся наша полития являла собой не пустую теорию, а практику нравственного мира, возвращая всё по мере возможности к единству.

Характер общения между гражданами всего лучше вывести из идеи человека как образа божия, а именно (1) как всякий человек должен вести себя по отношению к Богу, так он пусть ведет себя по отношению к образу божию, то есть к себе самому и ближним, и (2) как Бог ведет себя по отношений к своему образу, так и мы — по отношению к его образу: он указывает нам путь своим примером. Кроме того, идеи истинной политии можно заимствовать из природы — скажем, пусть хозяин учится благоразумию у муравья, а политик у пчел — и из созданий искусства, причем не походя, принимая сходства за нечто случайное, но всерьез, видя в них образы, предназначенные вечной премудростью именно для нас. В самом деле, для природных созданий эти их действия служат важной цели и производимые ими плоды реальны; таковы же должны быть и наши. Например, всякое живое, органичное и упорядоченное тело есть от Бога посланная нагляднейшая идея согласия, которой должен держаться любой общественный организм. И если мы хотим свободных, удобных, надежных отношений между людьми, то науке общения надо будет учиться не у людей (особенно каких-нибудь ахитофеликов и макиавеллистов[415]), а у Бога, у здравого разума и у природы с ее наглядными примерами, — такими, как согласие между органами тела, небесными телами и т. д. Когда язычники и некоторые из наших начинают строить общество иным порядком, из них выходят Ахитофелы, Сибны, Гаманы, скорее возмутители, чем устроители спокойствия. Надо возродить политику патриархов, Давида, Соломона (Пс. 101).

Итак, мы рассмотрели назначение, средства, приемы новой политии. Из вышесказанного уже легко можно вывести: (1) что такое полития святых в своей сути? Ответ. Полития святых есть не что иное, как разумное и мирное общежительство всех людей при постоянном, внимательном и благоразумном стремлении никому не вредить, воздавать каждому должное и неизменно поддерживать самого себя, своих ближних, других и все в мире в наилучшем возможном положении. (2) Каково различие между этой политией и тем, что мы излагали в Пансофии?[416]Такое же, как между практикой и теорией: наша новая всеобщая полития по своей сути должна быть не чем иным, как практическим осуществлением нравственного мира. (3) Какая разница между современной политией и нашей новой? Ответ. Существовавшая до сих пор политика была многотрудной, утонченной и коварной, когда люди искали не столько Бога и общественное благо, сколько свою частную выгоду, заботу о всеобщем благосостоянии общества превращали в преследование личных интересов и вместо природной простоты были вынуждены следовать сложным хитростям. Недаром и не было никогда в мире настоящего покоя, а только подозрительность, зависть, ненависть, мятежи, войны и т. д., — словом, принуждение и насилие. Наоборот, в новой политии все подлежит возвращению к первым началам (всеобщности, простоте, самопроизвольности); воцарится, наконец, добрый порядок. В противном случае, чем изощреннее будут писать и учить о политических искусствах, тем более извращенным все будет становиться в человеке и в мире. Порядок человеческой жизни держится на изначальных добрых нравах; это значит, что необходимо вернуться к первобытной райской простоте, о которой учит и на которой настаивает Бог в Писании. (...)

Далее можно ответить и на следующий вопрос: будут ли существовать тогда войны? Нет, потому что изначально их не было. Драки — дело дьявола, поскольку небесный Отец до поры не искоренял их, терпел и стремился направить к лучшему. Однако Христом предначертано и провозвещено иное: некоторое время надлежит претерпеть и пройти через противоборство (Лук. 2, 34; Матф. 10, 34), но потом Господь отменит войны и сделает так, что повсюду будет мир; никто не будет стремиться к войне, ибо волки, медведи, тигрицы, львы, отложив свою ярость, соединятся со стадом Христовым. (...)

Спрашивается, какою же будет форма правления? О наилучшей и превосходнейшей форме правления споры ведутся до сих пор. Но всякое благо — в умеренности; всякое зло от излишка и злоупотребления. Так, миром правит самодержец Бог, однако через ангелов и людей; свой дух он дарует всякому творению, но всегда — через избранных им себе помощников. Аристократия правит народом через кого-то одного, избранного из своей среды ради порядка. Демократия избирает правительство и одного, кто в свой черед всеми управляет. А что будет при новом состоянии мира? Все формы правления должны будут расцвести во всех трех состояниях: монархия — потому что Христос будет править царями, епископами, философами; аристократия — потому что лучшие люди будут повсюду вести дела; демократия — потому что каждый без исключения будет в своем доме и в глубине своей совести и царь, и священник, и мудрец для себя и для других.

О, счастливо будет тогда человеческое общество! О славное царство! Его главой и повелителем будет Христос, чьими управляющими будут лучшие из народа, а подданными — цари, священники, ученые! Не может быть, чтобы не наступил мир и всеобщее процветание там, где мирный Господь возглавляет все человеческие дела, где лучшие люди ему служат, где все подданные научились, захотели и смогли управлять собой, поклоняться божеству, наставлять и просвещать самих себя и других!