ПРОЗРАЧНОСТЬ
ВТОРАЯ КНИГА ЛИРИКИ331
ПОЭТЫ ДУХА
Снега, зарей одеты
В пустынях высоты,
Мы — Вечности обеты
В лазури Красоты.
Мы — всплески рдяной пены
Над бледностью морей.
Покинь земные плены,
Воссядь среди царей!
Не мни: мы, в небе тая,
С землей разлучены: —
Ведет тропа святая
В заоблачные сны.
ПРОЗРАЧНОСТЬ
Прозрачность! купелью кристальной
Ты твердь улегчила — и тонет
Луна в среброзарности сизой.
Прозрачность! ты лунною ризой
Скользнула на влажные лона;
Пленила дыхания мая
И звук отдаленного лая
И призраки тихого звона.
Что полночь в твой сумрак уронит,
В бездонности тонет зеркальной.
Прозрачность! колдуешь ты с солнцем,
Сквозной раскаленностью тонкой
Лелея пожар летучий;
Колыша под влагой зыбучей,
Во мгле голубых отдалений,
По мхам малахитным узоры;
Граня снеговерхие горы
Над смутностью дольних селений;
Простор раздражая звонкий
Под дальним осенним солнцем.
Прозрачность! воздушною лаской
Ты спишь на челе Джоконды,
Дыша покрывалом стыдливым.
Прильнула к устам молчаливым —
И вечностью веешь случайной;
Таящейся таешь улыбкой,
Порхаешь крылатостью зыбкой,
Бессмертною, двойственной тайной.
Прозрачность! божественной маской
Ты реешь в улыбке Джоконды.
Прозрачность! улыбчивой сказкой
Соделай видения жизни,
Сквозным — покрывало Майи!
Яви нам бледные рай
За листвою кущ осенних;
За радугой легкой — обеты;
Вечерние скорбные светы
За цветом садов весенних!
Прозрачность! божественной маской
Утишь изволения жизни.
НЕБО ЖИВЕТ
Сумеречно слепнут
Луг и лес и нива;
Облачные дива
Лунной силой крепнут.
Крепнут силой лунной
Неба паутины,
И затоны — тины
Полны светорунной.
Накренились горы
К голубым расколам.
Мгла владеет долом,
В небе реют взоры.
Крыльев лебединых
Взмахом Греза реет
Там, где вечереет
На летучих льдинах;
Лебедью садится
У краев уклонных;
В черноту бездонных
Кладязей глядится, —
В глубь, где ночь пустила
Синею излукой
Парус крутолукий
Бледного светила.
ДОЛИНА — ХРАМ
Звезда зажглась над сизой пеленой
Вечерних гор. Стран утренних вершины
Встают, в снегах, убелены луной.
Колокола поют на дне долины.
Отгулы полногласны. Мглой дыша,
Тускнеет луг. Священный сумрак веет.
И дольняя звучащая душа,
И тишина высот — благоговеет.
ДУША СУМЕРЕК
В прозрачный, сумеречно–светлый час,
В полутени сквозных ветвей,
Она являет свой лик и проходит мимо нас —
Невзначай, — и замрет соловей,
И клики веселий умолкнут во мгле лугов
На легкий миг — в жемчужный час, час мечты,
Когда медленней дышат цветы —
И она, улыбаясь, проходит мимо нас
Чрез тишину… Тишина таит богов.
О тишина! тайна богов! о полутень!
О робкий дар!
Улыбка распутий! крылатая вечность скрестившихся чар!
Меж тем, что — Ночь, и тем, что — День,
Рей, молчаливая! медли, благая!
Ты, что держишь в руке из двух пламеней звездных весы!
Теплится золото чаши в огнях заревой полосы;
Чаша ночи восточной звездой занялась в поднебёсье! —
О равновесье! —
М иг — и одна низойдет, и взнесется другая…
О тишина! тайна богов! о полутень!
Меж тем, что — Ночь, и тем, что — День,
Бессмертный лик остановив,
Мглой и мерцаньем повей чело
В час, как отсветом ночи небес светло
Влажное сткло
В сумраке сонном ив!
FIO, ERGO NON SUM
Жизнь — истома и метанье,
Жизнь — витанье
Тени бедной
Над плитой забытых рун;
В глубине ночных лагун
Отблеск бледный,
Трепетанье
Бликов белых,
Струйных лун;
Жизнь — полночное роптанье,
Жизнь — шептанье
Онемелых, чутких струн…
Погребенного восстанье
Кто содеет
Ясным зовом?
Кто владеет
Властным словом?
Где я? где я?
По себе я
Возалкал!
Я — на дне своих зеркал.
Я — пред ликом чародея
Ряд встающих двойников,
Бег предлунных облаков.
ТЕМЬ
О темная Земля!
Ты любишь Солнце; Солнцем ты любима.
Меч Херувима
Испепелил одежды
Твои, вдова Эдема: дар надежды,
Дух умоля,
Ты сберегла, опальная Земля!
Дан Солнцам свет,
И темь — Землям. И Дух везде, страдальный.
Но Мрак печальный
Утешен озареньем;
И страждет Свет, своим светясь гореньем.
Ах, дара нет
Тому, кто — дар! И кто осветит — Свет?
Алчба лучей; алчба
Исполниться; и сирый плач вдовицы,
И страсть юницы,
И материнства муки —
Тебе даны с заветами Разлуки!
Тебе — гроба
И колыбель! тебе — небес алчба!
Твои, о Мать, сыны —
С тобой в тоске на небо мы взираем
За чуждым раем;
Как ты, живем надеждой,
И наги мы под солнечной одеждой;
Как ты — темны,
Твой зрящий сон мы зрим, твои сыны!
Но Небом был зачат
Наш темный род — Титанов падших племя.
И Солнца семя,
Прозябнув в нас, осветит
Твой лик, о Мать!… Ах, если Свет, что светит, —
В себе распят, —
Пусть Дух распнет нас, кем твой свет зачат!
ОТЗЫВЫ
«Тайный!» — звала моя сила: «Откликнись, если ты сущий!»
Некто: «Откликнись, коль ты — сущий!» — ответствовал мне.
И повторил мне: «Ты — сущий!…» И звал я, радостный: «Вот я!»
Радостный, кто–то воззвал: «Вот я!» — и смолкнул. Я ждал.
Гнев мой вскричал: «Тебя нет!» — «Тебя нет!» прогремел мне незримый
И презреньем отзыв запечатлел: «Тебя нет!…»
«Маску сними!» — мой вызов кричал; и требовал кто–то:
«Маску сними!» — от меня. Полночь ждала. Я немел.
«Горе! я кличу себя!» — обрело отчаянье голос:
И, безнадежный, сказал кто–то: «Я кличу себя!…»
БЕСКОНЕЧНОЕ
G. Leopardi
Всегда любил я холм пустынный этот
И изгороди тёрен, отеснивший
Пред взором край последних отдалений.
Я там сижу, гляжу — и беспредельность
Пространств за терном тесным, и безмолвий
Нечеловеческих покой сверхмирный
Впечатлеваю в дух, — и к сердцу близко
Приступит ужас… Слышу: ветр шуршащий
Отронул заросль, — и сличаю в мыслях
Ту тишину глубокого покоя
И этот голос, — и воспомню вечность,
И мертвые века, и время наше,
Живущий век, и звук его… Так помысл
В неизмеримости плывет — и тонет,
И сладко мне крушенье в этом море.
СЛОКИ
I
Кто скажет: «Здесь огонь» — о пепле хладном
Иль о древах сырых, сложенных в кладу?
Горит огонь; и, движась, движет сила;
И волит воля; и где воля — действо.
Познай себя, кто говорит: «Я — сущий»;
Познай себя — и нарекись: «Деянье».
Нет Человека; бытие — в покое;
И кто сказал: «Я есмь», — покой отринул.
Познай себя. Свершается свершитель,
И делается делатель. Ты — будешь.
«Жрец» нарекись, и знаменуйся: «Жертва».
Се, действо — жертва. Все горит. Безмолвствуй.
II
Познай Рожденья таинство. Движенье
Родит движенье: что родить Покою?
Тому, что — круг, исхода нет из круга.
Алчба — зачатье; и чревато — Действо.
Познай себя, от Действия рожденный!
Огнем огонь зачат. Умрет зачавший.
Жрец отчий — ты, о жертва жертвы отчей!
Се, жертва — Семя. Все горит. Безмолвствуй.
III
И тайного познай из действий силу:
Меч жреческий — Любовь; Любовь — убийство.
«Отколе жертва?» — ТЫ и Я — отколе?
Все — жрец, и жертва. Все горит. Безмолвствуй.
КРЕСТ ЗЛА
Сказания простого
Как смысл вместят уста?
Вблизи креста Христова
Стояли два креста.
Как изрекут, о братья,
Уста соблазна весть?
И Грех — алтарь распятья,
И Зла Голгофа есть!…
Вблизи креста Христова —
Два жертвенных креста:
Свет таинства простого
Как изъяснят уста?
ПЕРСЕФОНА
Свершился год —
И небо синей,
И с темного лона
Я встаю,
И Матери — Гее
Венец вию,
И веду хоровод
Весенних дней,
О смертный род! —
Царица теней,
Персефона.
Кто мудр, назови
Мной Меня. Кто мудрее,
Что одна Я — пойми,
И двух прими, —
Но третью Меня зови.
Весна,
Я встаю
На пажить твою,
О смертный род, —
Из темного лона!
И светлых дней
Веду хоровод,
И Мною твердь
Сияет ясней, —
Царица теней,
Богиня Сна
Весна —
И Смерть —
Персефона.
ДВЕ ЛЮБВИ
Таился я росинкой малой;
Но первый луч застиг меня,
Восхитил, жадный, в облак алый, —
И мертв я был в лазури дня.
Под небом гром мятежный грянул,
Я слышал зов тоски земной, —
Воскрес — и хладной каплей канул
На дол, отображенный мной.
И миг — я жил, и Мать на лоно
Меня приемлет, где в ночи
Поют мне песнь родного звона
Неотлучимые ключи.
ДРИАДЫ332
О души дремные безропотных дерев,
Нам сестры темные — Дриады!
Обличья зыбкие зеленооких дев,
Зеленовейные прохлады,
Ковчеги легких душ, святилища дерев!
Живые облаки неузнанных божеств
Средь обезбоженной природы!
Над сонмом без венков, над миром без торжеств
Листвы пророчественной своды
Вы немо зыблете, о скинии божеств!
Прислушайся, один, в смарагдной тишине
К пустынным шелестам Дриады!
Открой уста души — и пей, как в смутном сне,
Наитье сумрачной отрады!
Ты, вещий, — не один в безлюдной тишине!
С тобой, вне времени, пределов и пространств,
Плывет и жизнью нежной дышит
Душа под космами таинственных убранств
И, упоенная, колышет
Всей чуткой ощупью свой сон в струях пространств.
Ни граней, ни годин, ни ликов «Ты» и «Я»
Она божественно не знает,
И цельным нектар пьет из сердца бытия,
И никого не вспоминает.
И в нераздельности не знает «Ты» ни «Я».
Истома знойных гроз, и сладкий ветр Весны,
И вздохи Осени печальной
Ей снятся в ней самой — потерянные сны
Пустой бездонности зеркальной, —
И душу сонную лелеет ветр Весны…
Так Древо тайное растет душой одной
Из влажной Вечности глубокой,
Одетое миров всечувственной весной,
Вселенской листвой звездноокой:
Се, Древо Жизни так цветет душой одной.
Восходят силы в нем в мерцающую сень
Из лона Вечности обильной,
И силы встречные струятся в сон и тень
На лоно Вечности могильной, —
Где корни звездную распростирают сень.
Глядятся Жизнь и Смерть очами всех огней
В озера Вечности двуликой;
И корни — свет ветвей, и ветви — сон корней,
И все одержит ствол великий, —
Одна душа горит душами всех огней.
ПАН И ПСИХЕЯ333
Я видел: лилею в глубоких лесах
Взлелеял Пан.
Я слышал Психею в лесных голосах:
Ей вторил Пан.
Я ухом приник: она брала
Его свирель,
Дышала в тростник — и новой жила
Тоской свирель.
И Пан сводил на дивный лад
Былой напев,
И робкой будил песнью Дриад,
Дремотных дев.
УВЕНЧАННЫЕ
Мне грезятся тропы
Молитвенных теорий
И смятые нагорий
Священные луга;
И легкие стопы
Пророческих веселий,
Дыханием свирелей
Возвеянные ноги —
За черные пороги
Летящие снега.
Мне грезятся уста
Немого умиленья;
Любви напечатленья,
Неведомой досель;
Смарагдные места
Таинственных радений;
Древа боговидений;
Холмы лобзаний земных,
И пламень врат тюремных,
И боговещий хмель!
Мне грезятся чела,
Венчанные цветами;
Вновь гордые, цветами
Увитые чела;
Святые вновь чела
Прекрасных поколений!
Их сонм — как сонм олений
У струй, в огнях денницы!
Их очи — как зеницы
Воззревшего орла!
ВОЗЗРЕВШИЕ
От персти взятым бреньем
Сгорела слепота:
На дольнее прозреньем
Врачует Красота.
Пора птенцам, Орлица,
Очами пить эфир
Яви теням — их лица,
И странным мира — мир!
Весенним увенчаньем
Вам никлых уврачить,
Молчанию Молчаньем
Воззревших научить, —
О вы, чья медом диким
Душа упоена,
Единым и Вселиким —
Без имени — полна!
Благословляю, други,
Дней ваших хоровод
И столпных сеней дуги
Вкруг ясной тайны вод,
Голгофы храмовые —
Первины холмных глав, —
И действа лицевые
В удолиях дубрав,
Мысы рассветных гимнов,
И башни в поле звезд,
Скиты скитальных скимнов,
И скалы орлих гнезд!
ЛЕТО ГОСПОДНЕ
Милые братия!
Смеркнет сегодня
Солнце закатное
В дымных зарях:
Но при дверях
«Лето Господне
Благоприятное!»
Пламень обета
На алтарях,
Братья Рассвета!
Неба зачатия,
Дух умоля,
В древнее чрево
Примет Земля.
Море ли пенится?
Дрогнула мгла;
Сине расцвечены
Горные сткла.
День — за просвеченной
Сткла светозрачнее —
Острой горой.
Листвою Древо
Жизни оденется,
Юной корой.
Сердце изменится.
Взор удаленнее,
Песнь умиленнее
В тонкой тиши.
Пещь распаленнее —
Огнь убеленнее:
Вейся прозрачнее,
Пламень души!
РАДУГИ
Рокоты лирные,
Спектры созвучные,
Славят, ответные,
Вас, огнезвучные
Струны всемирные,
Вас, семицветные
Арки эфирные,
Ярко–просветные!
Реяний знаменья,
Веяний вестницы,
Райского каменья
Легкие лестницы, —
Вас, нисхождения
Отсветы бледные,
И восхождения
Двери победные!
Духа и брения
Звения брачные,
Сны предварения,
Сны огнезрачные, —
Вас, семицветные
Дуги заветные,
Радуги мирные,
Кольца обетные!
Неба лазурного
Тонкие зарева,
Дымные марева
Сумрака бурного
Влажным горением
Вы напояете;
Вы растворением
Светлой прозрачности
В молнийной мрачности
Сладко сияете.
Рая павлинами
Вы возлетаете;
Горы с долинами
Вы сочетаете;
Вздохами таете
В горних селениях,
В буйных стремлениях
Дольними чадами
Над водопадами
Вы расцветаете.
О мимолетные,
Души бесплотные,
Мир улегчите вы,
Мир научите вы,
Как растворяется
Тайна в явлении,
Как претворяется
Тень разделения,
Как умиряется
Рознь семилучная,
Как оперяется
Жертва разлучная;
Как однозвучная
Вдруг озаряется
Жизнь наша бедная;
Греза победная
Высью неслеженной
В ткани разреженной
Как воцаряется,
Как сиротливое
Ей уверяется
Сердце тоскливое;
Как отворяется
Крыша тюремная;
Жажда надземная
Как одаряется!
Своды кристальные
Стройных обителей,
Смелых зиждителей
Замыслы дальные,
Взоры чаруйте нам,
Сердце врачуйте нам,
Тайну поведайте
Солнца прекрасного,
Заповедь ясного
Сна заповедайте:
Как улыбается
Светлость под тучами;
Как нагибается
Легкость над кручами;
Как упиваются
Светами зыбкими,
Осияваются
Цвета улыбками
Мглы окрыленные;
Как очищаются
Сумраки красками,
Как освещаются
Проливней плясками
Склоны зеленые.
ХМЕЛЬ334
— «Ах, это было пьянство белого
луча!» — «Хмель, это — тайная душа
нашей жизни. Мир — хмель божества».
«Пламенники»
Не извечно, верь, из чаш сафирных
Боги неба пили нектар нег:
Буен был разгул пиров предмирных,
Первых волн слепой разбег.
Наши солнца — тихое похмелье,
И на дне алеет их хрусталь:
Легче хмель, согласнее веселье,
И задумчивей печаль…
Но и древле распрей мир, и ныне
Мир разлук, — семи разлук свирель,
Пьяный сон луча в его пустыне, —
Вечного прозрачный хмель.
ПРИШЛЕЦ
С. А. Котляревскому
Предреченный утешитель,
Где ж он, где, Сивилла? — «Оглянись:
За тобой вершитель, разрешитель».
— Кто ты, чуждый? — «Дионис».
— Крест ли ты — иль тирс — возносишь?
— «Пышный тирс и крест — несут тебя».
— Ты чего от сердца властно просишь?
— «Что сердцам даю: себя».
— Отойди: нам жребий битвы
Выпал черный. — «Я вам бранный хмель».
— Нас сзывает благовест молитвы.
— «С ним поет моя свирель».
— Что твой знак? — «Прозренье глаза,
Дальность слуха, окрыленье ног;
Угль, воскресший радугой алмаза;
В чреве Я взыгравший бог».
ЦАРСТВО ПРОЗРАЧНОСТИ
I АЛМАЗ
Когда, сердца пронзив, Прозрачность
Исполнит солнцем темных нас,
Мы возблестим, как угля мрачность,
Преображенная в алмаз.
Взыграв игрою встреч небесных,
Ответный крик твоих лучей,
О Свет, мы будем в гранях тесных.
Ты сам — и цель твоих мечей!
Всепроницаемой святыней
Луча божественное Да,
Стань в сердце жертвенном твердыней,
Солнцедробящая звезда!
II РУБИН
Рдей, царь–рубин, рудой любовью,
Прозрачности живая кровь!
Затем, что жертвенною кровью
Взойдет божественная новь.
О, рок жреца! победа! слава!
Луч алый! пышность багреца!
Но лютый терн — твоя оправа,
Слеза небесного венца.
Ты красной волей ярко–властен,
О жизни замкнутый пожар!
Как солнце пагубное, страстен;
Как Да пылающее, яр.
III ИЗУМРУД
Твоих лучей живые силы
В прозрачных светах не замрут,
Пока луга весны нам милы,
О ненаглядный изумруд!
Зелено–искристый и нежный,
Змий — царь зачатий Красоты,
Обет чудес в дали безбрежной,
Зов верный творческой мечты!
Земли божественная злачность,
Ее рождающее Да,
О просветленной светозрачность,
Ты будешь наш всегда, всегда!
IV САФИР
И ты, глубокий, радуй очи,
О сине–блещущий сафир,
В полудне моря свет полночи,
Небес сгустившийся эфир!
В прозрачной мгле и тайне влажной
Нежгучих пламеней пожар,
Завет ты налагаешь важный
Бессмертной властью мудрых чар.
О камень–волхв, о Да иное,
Чем наших уст неверных Да!
Ты на земле — все неземное,
Ты — вечный синий путь… куда?
V АМЕТИСТ
И ты, как вздох молитв утешных,
Млей тенью сладкой, аметист!
Мерцай струями дум безгрешных,
Смиренномудр, и благ, и чист!
Умильный свет пред ночью близкой,
Глубоких звезд намек немой,
Нисходишь ты до сферы низкой,
Одет прозрачностью и тьмой,
Из стран, где сумрак твой основой
Верховной блещет стен святых,
И Да поешь надежде новой,
И нас преображаешь, тих.
VI ИСКУШЕНИЕ ПРОЗРАЧНОСТИ
Когда нас окрылит Прозрачность,
Всех бездн зияющая мрачность
Обнимет радужную кручь —
И, к ним склоняясь, Седмизрачность
Возжаждет слиться в белый луч.
Но ты удержишь духом сильных,
О высей яркая среда,
Где слепнет власть очей могильных
И в преломлениях умильных
Поет всерадостное Да!
II
ДВА ГОЛОСА
И горлиц рокот
Мне ворковал:
Но прерывал
Их орлий клёкот.
И неги лепет
Меня ласкал:
Но звезд сверкал
Ревнивый трепет.
И взгляд разлуки
Меня держал:
Но челн бежал
За мыс излуки…
О яблонь в доле
Весенний цвет! —
О снежный свет
В небесном поле!…
ЛЕМАН335
Вечера павлины
Небеса рядили.
Двое нисходили
Из глухой долины.
Из глухих скитаний
Озеро манило.
Плесы наводнило
Пламя трепетаний.
Там Судьба застигла
Двух, себя обретших.
На зарях рассветших.
Оснежились иглы.
Чайка расплескалась;
Парус мрел далеко;
С рокотами рока
Озеро ласкалось.
Горные горбины
Сумраки повили…
Там остановили
Беглецов судьбины:
Ветра голосами
Смерть — иль жизнь — вестили;
Ужасая, льстили
Шаткими весами.
Им в тоске покорной
Сердце внемля — ждало:
Да и Нет рыдало
Над пучиной черной.
Сестры ночи ткали;
И на скал устои
Чередой прибои
Да и Нет плескали.
Руки рук искали
На краю могилы.
Вал за валом силы
Темные толкали, —
Волей всеодержной
Нудили разлуку
И хватали руку
Из руки удержной,
И две груди тесных
Разделить грозили…
Меч их отразили
Копья сил небесных!
Жизни нерасцветшей
Завязь поглотило,
Парус распустило
Над себя обретшей
Вновь любовью робкой
Вечное Начало —
И двоих промчало
Над пучиной топкой!
И два сердца жили
Под лучом Пощады…
А на скал громады
Сумраки снежили…
МАДОННА ВЫСОТ
Долго мы брели по кручам,
Пробирались по лесам, —
Ты да я, — не веря тучам,
Веря синим небесам.
Вот и выси, где Мадонна
В глубь разверстую глядит,
В глубь, что Ей с полу–восклона
Светлым облаком кадит, —
Где свой край благословляет
До равнинной полосы,
Что в прозрачность удаляет
Кряжей тающих мысы.
И пред Нею — блеск озерный,
Грады, реки и луга,
И скалы страны нагорной,
И верховные снега…
В солнце сосны. Ветр колышет
Связку роз у чистых ног…
В сени смольной Роза дышит…
В Боге мир, и в сердце — Бог!
Les Voirons
ЛИЛИЯ
Под Тибуром, в плющах руин,
Твой луч я встретил
И стебель долгий — и один
Тебя заметил.
И грезой, после многих лет,
Зову, печален,
Твой в полдень мне рассветший свет,
Звезда развалин!
Встань, на лазури стройных скал
Души, белея,
И зыбля девственный фиал,
Моя лилея!
РАСКАЯНИЕ
Мой демон! ныне ль я отринут?
Мой страж, я пал, тобой покинут!
Мой страж, меня ты не стерег —
И враг пришел и превозмог!…
О, нет, мой демон! Боль позора
Родит притворный гнев укора!
Я внял твой зов, — прийти ж не мог,
Зане был наг и был убог.
Давно ль тебе, невинен, волен,
Как фарисей — самодоволен,
Давал я гордый мой зарок —
На вечный срок?… На вечный срок!
Так торжествует, сбросив цепи,
Беглец, достигший вольной степи:
Но ждет его звенящих ног
Застенка злейшего порог.
ЯСНОСТЬ336
Вл. С. Калабину
Ясно сегодня на сердце, на свете!
Песням природы, в согласном привете
Внемлю я чуткой душой:
Внемлю раздумью и шопоту бора,
Речи безмолвной небесного взора,
Плеску реки голубой.
Смолкли, уснули, тревожны, угрюмы,
Старые Сфинксы — вечные думы;
Движутся хоры пленительных грез;
Нет своей радости, нет своих слез.
Радости чуждой, чуждой печали
Сердце послушно. Ясны,
Взорам доверчивым въяве предстали
Воображенья волшебные дали,
Сердце манящие сны.
ПОЛНОТА
Душа, — когда ее края
Исполнит солнечная сила, —
Глубокий полденьзатая,
Не знает действенного пыла.
Ревнив божественный покой.
Как свет — безмолвие обильных.
Как солнце — их любовь: какой
Мил солнцу цвет лугов умильных?
Безбрачной волей красоты
Кто пьян, как оный нищий скряга,
Почий, как в чаше полноты
Миры объемлющая влага.
СИНЕВА МОРЕЙ
О, пир очей! О, созерцаний
Олимп! О, гордый кругозор
Морей — от розовых Аврор
До замирающих мерцаний!
О, пир очей на высотах!
В сафирных чашах их напиток!
Их упоений на устах
Неизреченный нем избыток.
Как оторву я жадный плен
От нектара лазури сладкой?
Я гасну, голубых Сирен
Певучей ослеплен загадкой.
ТЫ — МОРЕ
Ты — море. Лоб твой напухает,
Как вал крутой, и пепл огней
С высот грозящих отряхает,
Как вал косматый, — пыль гребней.
И светлых глаз темна мятежность
Вольнолюбивой глубиной,
И шеи непокорной нежность
Упругой клонится волной.
Ты вся — стремленье, трепет страстный,
Певучий плеск, глубинный звон,
Восторга вихорь самовластный,
Порыва полоненный стон.
Вся волит глубь твоя незримо,
Вся бьет несменно в берег свой,
Одним всецелым умирима
И безусловной синевой.
ЗОЛОТОЕ СЧАСТИЕ337
Я блуждал в саду блаженных
И, влюбленных дев увидя:
«С чем сравнимо ваше счастье?»
Их спросил; они ж, потупясь:
«С розой утренней!» — шепнули.
Я спросил детей счастливых:
«С чем сравнимо ваше счастье?»
Очи тихие воскинув,
Дети молвили: «С небесной
Безмятежною лазурью».
Вопросил я светлых духов:
«С чем сравнимо ваше счастье,
Непорочные, святые?»
Возлетая, пели духи:
«С белизною стройных лилий».
И, склонясь с участьем, Муза:
«Друг, и ты в саду блаженных?
С чем твое сравнимо счастье:
С небом ясным, розой алой
Иль лилеей белоснежной?»
Я ж: «Мое не схоже счастье»,
Ей ответствовал: «ни с розой
Нежной, ни с лилеей снежной,
Ни с безоблачной лазурью:
Золотой мне жребий выпал.
«Горячо и горделиво
В сердце блещет солнце счастья,
Мещет вкруг лучи златые,
Как власы златой Венеры,
Как моей царицы кудри!»
Улыбнулась нежно Муза:
«Дважды ты блажен и трижды,
Как блажен лишь Феб единый,
Лучезарный и влюбленный,
Строя лиру золотую».
ПЕСНИ ДАФНИСА338
I ЦИКАДЫ
Цикады, цикады!
Луга палящего,
Кузницы жаркой
Вы ковачи!
Молотобойные,
Скрежетопильные,
Звонко–гремучие
Вы ковачи!
Любят вас Музы:
Пением в узы
Солнечной дремы,
Пьяной истомы
Куйте лучи —
В час, когда Дафнис не спит, а Пан грезит под облаком зноя!
Цикады, цикады!
Моря слепящего,
Мглы среброзаркой
Плавьте мечи!
Сёребро в знойные
Горны плавильные
Сыпьте в кипучие,
Плавьте в печи!
Cèpeбpa белы:
Куйте мне стрелы
Томных пыланий,
Пьяных желаний,
О, ковачи, —
Под теревинфом смолистым, где сонно раскинулась Хлоя!..
Цикады, цикады!
Полдня калящего,
Кузницы яркой
Вы ковачи!
Молоты стройные,
Скрежеты сильные,
Зноя трескучие
Вы трубачи!
Музам вы любы:
Куйте мне в трубы
Сладостной славы
Сёребра сплавы,
Злата лучи —
Под теревинфом победы, где с Дафнисом — томная Хлоя!
II ИСПЫТАНИЕ
«Что блаженней? Упоений
Раздвигать цветущий полог, —
Истощив ли наслажденья,
Отягченною ногою
Попирать порог увялый?
«Что блаженней? В нежных взорах
Дерзких ласк читать призывы —
Или видеть очи милой,
Утомленные тобою,
Без огня и без желаний?»
Так Эрот, мой искуситель,
Испытал меня коварно,
Осчастливленного милой;
Я ж, подругой умудренный,
Избежал сетей лукавых:
«Вожделенней, сын Киприды,
В угашенных взорах милой,
Без восторга, без призывов, —
Воспалять лобзаньем новым
Жадной страсти едкий пламень…
«Ах, с порога совершений
Вожделенней возвратиться
К исступленьям ненасытным!…»
И, смеясь, Эрот воскликнул:
«Друг, вернись: ты их достоин!»
III ВЕСНА
Мы были дети —
Я, как она.
Улыбок сети
Плела Весна
По влажным лонам
И по затонам
Ручьев, в тиши,
И по притонам
Лесной глуши.
Мы были рыбки,
Сребристо–зыбки,
В сетях Весны.
Мы у Весны
Одной учились,
И нам лучились
Простые сны.
Гнездились птицы —
Дивились мы;
Как стад ягницы,
Резвились мы.
Лепили пчелы
Свои соты —
И нам цветы
Копили долы.
Но от венков
Нас звали козы
Туда, где грозы
Мглой облаков
Шли, склоны кроя.
Из тростников
Певунье зноя —
Цикаде Хлоя
Плела затвор;
И был не тесен
Дыханью песен
Стволин простор.
Мы у Весны
Одной учились,
И обличились
Нам сердца сны
В лугах Весны…
Мы были дети,
Когда нам сети
Сплели Весны
Живой улыбки…
Мы были рыбки
В сетях Весны!
Нам снились сны…
IV ГРОЗА
Ты помнишь луч
По благоуханной увлажненной зелени,
И дальнего грома «прости» благосклонное,
И крупные слезы Дриады смеющейся,
Полновеские капли, звончатые,
И буйство роз
В твоих кудрях?
О, флейты любви!
Вы куда, куда ведете,
К стремнинам каким?…
Младенческой
Рукою венок отрясала ты, резвою
Рукою венок отрясала развеянный
И капли играли с улыбкой ланит твоих,
И крупные капли, алмазные
Ласкали печаль
Твоих ресниц…
V АПОЛЛОН ВЛЮБЛЕННЫЙ
Зовом Пановой свирели
Лес весенний оглашон;
Очарованные трели
Эхо мчит на Геликон.
И влюбленный пламень взора
Златокудрый сын Лато
Средь божественного хора
Устремил на Эрато.
Внемля Панову напеву,
От возвышенных подруг
Он уводит тайно деву
На цветущий вешний луг.
И, влеком стремленьем томным
С ней блуждает, молчалив,
По ущелиям укромным,
В чащах миртов и олив.
И послушную склоняет
В тихой роще на траву,
И на грудь ее роняет
Отягченную главу.
И на лире неразлучной
Пламень свой поет она;
И подъемлет стон созвучный
Аполлонова струна.
И под рокот песни сладкой,
Робость нежную тая,
Обступает их украдкой
Трех нагих Харит семья;
И на прерванные ласки,
Улыбаяся, глядит,
И под меру стройной пляски
Устыженным говорит:
«Струн влюбленных слышит пени
Граций легкий хоровод.
Ищет тайны, ищет тени
И безмолвных встреч Эрот.
«Нег порою скоротечной
Тайну сладостную крой;
Поминая пыл сердечный,
Золотую лиру строй!»
LA LUNA SONNAMBULA
Луна течет во сне. О, не дыши — молчи!
Пусть дышат и дрожат и шепчутся лучи,
Пусть ищут и зовут и в дреме легкоперстой,
Как сон, касаются души твоей отверстой.
Спит непробудно мир и лунный ловит сон:
Луна зовет; Луну — зовет Эндимион
Во сне… Пусть соловей один поет разлуку:
Он не разбудит чар; он спит и внемлет звуку.
Полна всечувственным исканьем тишина.
Молчи: в душе дрожит Эолова струна,
Отзывная Луне, — к ней чутко простирает
Прерывный, бледный стон, тоскует, замирает…
Как эхо близкое, душа, отлучена,
Таится… Близится, и льнет, и льнет Луна:
И, ей отронута, душа звенит и млеет
И сонный поцелуй, бессонная, лелеет.
ЦВЕТЫ
H. Е. Пояркову
Зачем вы так унылы,
Цветы моей мечты?
— «Затем мы так унылы,
— Что мы — цветы могилы».
И вы, лугов цветы,
Зачем вы так унылы?
Цветите нам, цветы,
Улыбкой красоты!
— «Не тронь нас. Мы унылы:
— Мы ваших весн цветы,
Вам на гробах лишь милы,
Мы вам — цветы могилы.
«Мы будем вновь святы
Сынам расцветшей силы,
Что встанут увиты
Венками красоты!»
СЕДЬМОЙ ДЕНЬ339
Мира день шестой — тогда и ныне,
И не создан человек досель.
День седьмой — в почиющей святыне
Вечного всезрящий хмель.
Избранным дано вкушать мгновенья
От его высоких благостынь:
Но, что в небе — вёсен дуновенье,
Долу — осеней полынь.
Исполненья осени победной —
Лишь плоды стесненности долин.
Собирай же свой избыток бедный,
Вертограда властелин!
«Ты богат», — поет багрец прощальный;
«Ты счастлив», — поет кристальный луч…
И торопит жизни пир печальный
Свежий гонщик черных туч.
НЕДВИЖНОЕ
Минувшее меркнет и стынет,
Иль светится маревом дальным;
Наплывом пахучим нахлынет,
Напевом домчится печальным.
За островом остров — в туманах:
Там призраки пленные плачут…
За островом остров — в туманах
Нам дали свиданий означат.
Недвижное ждет нас уныло;
И, круг завершая пловучий,
Мы снова, — где встанет, что было, —
Причалим под ивой плакучей.
ОСЕНЬЮ
Ал. Н. Чеботаревской340
Рощи холмов, багрецом испещренные,
Синие, хмурые горы вдали…
В желтой глуши на шипы изощренные
Дикие вьются хмели.
Луч кочевой серебром загорается…
Словно в гробу, остывая, Земля
Пышною скорбию солнц убирается…
Стройно дрожат тополя.
Ветра порывы… Безмолвия звонкие…
Катится белым забвеньем река…
Ты повилики закинула тонкие
В чуткие сны тростника.
ЖЕЛЕЗНАЯ ОСЕНЬ
Где огневой поры
Червленец любезный?
О, золотой игры
Конец железный!
Дол потемнел и смур.
Как оружья, ржавы
С холма, где стебель бур,
Я вижу дубравы.
Легли весны бойцы
В сече бесполезной.
Где хмель и где венцы
На тризне железной?
Как харалужный строй,
Утесов отвесы,
Грозя, мелькнут порой
Из–за хмурой завесы.
ЭПОД
Лист, глух, истлел. Средь почернелых тростников
Болот могильная вода.
Там смерть живых и там отживших навсегда
В дубовой роще стариков.
Грабитель — ветер ходит в их хоромах, нищ
Их корчей костенеет крик.
По бору сосен перезвон и переклик…
Луч — вспышка дымных пожарищ.
И важны сосны, как на валком корабле
Матросы в чернокосмый шквал.
И ластится, как ворог — муж, свинцовый вал
Со взморья к стынущей земле.
И снег, внезапно, колыбельный, — как покой,
Как отдых легкий после бурь!
И тихий свет, в отливах фольги… И лазурь
Играет с черною рекой…
То — там. А здесь — длиннее тень маслин и, срок
Недолог солнц на дне долин.
Мир разнолик, но час один; и срок один
Нам, чадам дня, отчислил Рок.
ТРАМОНТАНА
Если влажный воздух густ
Над поморием счастливым,
Над ленивым, горделивым, —
Дхну я буйным острым хладом
Из теснинных гулких уст;
Я низвергнусь по оливам
Светлосклонным водопадом,
Синеву неся заливам,
Расчищая небеса;
Взвею веяньем гульливым
Над раздольем волн измятым,
Всклочу зыбь руном мохнатым..
Пойте, сосен голоса,
По утесам оснеженным
Над полуднем остуженным!
Накреняйтесь, паруса!
ОБНОВЛЕНИЕ
Вл. Н. Ивановскому341
Братия, едина только вечность,
И в земном не верьте одному!
Множественна дольняя конечность.
Дня равна и ночи быстротечность:
Ночь — за днем, но свет сменяет тьму.
Ю ность — новь; и кто изменчив — молод.
Знайте мед и горечь — умирать!
Вечно жив, в ком вечен жизни голод.
Зверь и змей линяют в жар и холод:
О, учитесь Фениксом сгорать!
Дух себе лишь верный не стареет,
Но, как солнце древнее всех утр,
Неподвижно–юным вечереет.
Диск горит, меж тем как нив не греет
Седины воздушной перламутр.
НАРЦИСС
помпейская бронза
Кто ты, прекрасный? В лесах, как Сатир одинокий, ты бродишь,
Сам же не чадо дубрав: так благороден твой лик.
Прелесть движений пристойных, убрйнной обуви пышность —
Все говорит мне: ты — сын вышних иль смертных царей.
Чутко, свой шаг удержав, ты последовал тайному звуку
Стройным склоненьем главы, мерным движеньем перста:
Пана ли внял ты свирель, иль Эхо влюбленные стоны?
Говор ли резвых Наяд? шопот ли робких Дриад?
Праздную руку, едва оперев о бедро, прихотливо
Легким наплечным руном ты перевил, как Лиэй:
Дивный, не сам ли ты Вакх, лелеемый нимфами Низы,
Ловчий, ленивец нагой, нежных любимец богинь?
Или ты — гордый Нарцисс, упоенный мечтой одинокой,
В томном блуждающий сне, тайной гармонии полн?
К нимфе зовущей иди, ты доселе себя не познавший,
Но не гляди, наклонясь, в зеркало сонной волны!
Ах, если ты не Нарцисс, то свой лик отраженный увидев,
О незнакомец, — дрожу, — новый ты станешь Нарцисс.
С ПУТИ
Прежде чем парус направить в лазурную Парфенопею,
Шлем из Панорма тебе добрую, странники, весть.
Путеводимы везде благосклонными явно богами,
Остров Тринакрии мы, тихо дивясь, обошли.
Дружные волны несли наш корабль меж Харибдой и Скиллой;
В горном жилище своем нам не грозил Полифем.
Этною неизмеримой подавленный, зыбля темницу,
Снова с Зевесом ведет древнюю распрю Тифон:
Мы ж невредимы не раз приближалися к безднам, откуда
Пламенем дышит Гигант, пламя лиет и гремит…
Но что великого мы, но что прекрасного зрели, —
Эта ль табличка вместит? Будь же здоров — и прости!
ХУДОЖНИК И ПОЭТ
Светел, мир отразив, как волна, бескорыстный художник.
В зыблемый образ глядясь, счастлив поэт: он Нарцисс.
Грустно–блажен художник–поэт! Он — небо и воды:
Ловит, влюбленный, свой лик, видит прозрачность и — мир.
ПУШКИН У ОНЕГИНА
А. Ф. Онегину
Здесь, во святилище заветном,
Здесь, над мощами красоты,
Цветут пред ликом безответным
Молитвой верною цветы.
И верь: не раз в сию обитель
Он сам таинственно слетал,
С кем ты, поклонник, ты, хранитель
Себя на вечность сочетал.
И чует гость благоговейный,
Как будто здесь едва затих
Последний отзвук сладковейный,
Последний недопетый стих.
Онегин! долы презирая,
Ты жребий светлых улучил:
Ты на Фаворе, в куще рая,
С преображенным опочил.
СОВРЕМЕННИКИ
I VALERIO VATI
s
Здесь вал, мутясь, непокоривой
У ног мятежится тоской:
А там на мыс — уж белогривый
Высоко прянул конь морской.
Тебе несу подснежник ранний
Я с воскресающих полей, —
А ты мне: «Милый, чу, в тумане —
Перекликанье журавлей!»
II ЕМУ ЖЕ
Твой правый стих, твой стих победный,
Как неуклонный наш язык,
Облекся наготою медной,
Незыблем, как латинский зык!
В нем слышу клект орлов на кручах
И ночи шелестный Аверн,
И зов мятежный мачт скрипучих,
И молвь Субур, и хрип таверн.
Взлетит и прянет зверь крылатый.
Как оный идол медяной
Пред венетийскою палатой —
Лик благовестил земной.
Твой зорок стих, как око рыси,
И сам ты — духа страж, Линкей,
Елену уследивший с выси,
Мир расточающий пред ней.
Ты — мышц восторг и вызов буйный,
Языкова прозябший хмель.
Своей отравы огнеструйной
Ты сам не разгадал досель.
Твоя тоска, твое взыванье —
Свист тирса, — тирсоносца ж нет…
Тебе в Иакхе целованье,
И в Дионисе мой привет.
III SOLE SATO
S
Cui palmamque fero sacramque laurum?
Balmonti, tibi: nam quod incohasti
Spirat molle melos novisque multis
Bacchatum modulans Camena carmen
Devinxit numeris modisque saeclum
Sensumque edocuit vaga intimum aevi.
КОЧЕВНИКИ КРАСОТЫ
Кочевники Красоты — вы, художники.
«Пламенники»
Вам — пращуров деревья
И кладбищ теснота!
Нам вольные кочевья
Судила Красота.
Вседневная измена,
Вседневный новый стан:
Безвыходного плена
Блуждающий обман.
О, верьте далей чуду
И сказке всех завес,
Всех весен изумруду,
Всей широте небес!
Художники, пасите
Грез ваших табуны;
Минуя, всколосите —
И киньте — целины!
И с вашего раздолья
Низриньтесь вихрем орд
На нивы подневолья,
Где раб упрягом горд.
Топчи их рай, Аттила, —
И новью пустоты
Взойдут твои светила,
Твоих степей цветы!
BEETHOVENIANA
Снилось мне: сквозит завеса
Меж землей и лицом небес.
Небо — влажный взор Зевеса,
И прозрачный грустит Зевес.
Я прочел в склоненном взоре
Голубеющую печаль.
Вспухнет вал — и рухнет — в море;
Наших весен ему не жаль.
Возгрустил пустынник неба,
Что ответный, отсветный лик —
Ах! лишь омутом Эреба
Повторенный его двойник…
Вечных сфер святой порядок
И весь лик золотых Идей
Яркой красочностью радуг
Льнули к ночи его бровей, —
Обвивали, развевали
Ясной солнечностью печаль;
Нерожденных солнц вставали
За негаданной далью даль.
Но печаль гасила краски…
И вззвенел, одичав, тимпан;
Взвыл кимвал: Сатирам пляски
Повелел хохотливый Пан.
Их вскружился вихорь зыбкий,
Надрывалась дуда звончей, —
И божественной улыбкой
Прояснилась печаль очей.
III
ПЕЧАЛЬ ПОЛДНЯ
Я — Полдня вещего крылатая Печаль.
Я грезой нисхожу к виденьям сонным Пана:
И отлетевшего ему чего–то жаль,
И безотзывное — в Элизии тумана.
Я, похоронною лазурью осиянна,
Шепчу в безмолвии, что совершилась даль.
Я — Полдня белого небесная Печаль,
Я — Исполнения глубокая Осанна.
Из золотых котлов торжественной рекой
Я знойных чар лию серебряные сплавы
На моря синего струящийся покой,
На снежной вечности сверкающие главы,
На красные скалы, где солнечные славы
Слагаешь ты, поэт, пронзен моей тоской.
«ПРЕКРАСНОЕ — МИЛО»
Триптих
I
Нет, никогда тебя не вол ил Человек
С той страстной алчностью, какой ты нас пленила,
Колдунья–Красота! И жду — великий век
В твой оттиск выльется из мощного горнила.
Не столько выпила пучина светлых рек,
Как древних чаяний душа похоронила.
Все изменило нам… Ноты — не изменила!
Тобой прозябло вновь, что Рока серп пресек.
И вот, ты близишься по лону влаги зыбкой
Стыдливою Мечтой, с младенческой улыбкой,
И Жизни ты бежишь и властвуешь над ней!
Дух познает свой сон, и снов своих царицей —
Тебя, чьих уст нет уст умильней и властней,
И пламенной твоей взлетает колесницей.
II
С отцом Семелиным Гармонии краса
Сочетавалася; им Музы пели: «Мило —
Одно Прекрасное; что не Краса — немило».
Той речи вторили бессмертных голоса.
Зовя из синих волн чужие небеса,
О Красота, сама держала ты кормило,
Что сонм полубогов таинственно стремило
Увидеть и пленить Колхиды чудеса.
Небесная, склонись над мировым кормилом!
Твое, одно твое соделай сердцу милым!
Пой с островов Мечты Порыва парусам!
Под свод темниц сойди с печалью звездной Музы,
И в гаванях учи доступным чудесам,
Сестра, делящая с Землей порыв и узы!
III
Не мни, что Красота напрасная сияет
В приютах, где ничей ее не славит взгляд,
Что, угасив ее, ничтожество зияет,
Как гасит спуд свечу, и склеп скупой — свой клад.
Чей образ отрока над влагой обаяет?
Чьим отраженьям дух в созданье Музы рад?
Не солнце радугой прозрачность напояет —
Глядится Вседуша в расцветший водопад.
Средь синеструйных скал и чар отсветных грота, —
Где в окрыленной мгле, что зыблет волн дремота,
Дробится, преломлен, подводный солнца сноп, —
Спит Галатея — луч на рифе мадрепора,
А к ней — живой утес с брадами трав — Циклоп
Стремит горящий вздох единственного взора.
АЛКАНИЕ
Дух пламенный, алкаючи, вращает
В поднёбесьи свой солнцевидный глаз;
Горит он всем исполниться зараз,
И целого, нецельный, не вмещает, —
Вновь извергая вон, что поглощает, —
Смарагд роняя, чтоб схватить алмаз:
Так из пучин индийских водолаз
Случайный перл, исторгнув, похищает.
Спеша и задыхаясь, и дробя
Единое, забвенью и изменам
Мы рабствуем, и любим, полюбя,
Не духа вечностью, но духа пленом.
Мы нищими по россыпям пройдем,
И что нас ищет глухо — не найдем.
«TRANSCENDE ТЕ IPSUM»
Два жала есть у царственного змия;
У ангела Порывов — два крыла.
К распутию душа твоя пришла:
Вождь сей тропы — Рахиль; и оной — Лия.
Как двум вожжам послушны удила,
Так ей — дела, а той — мечты благие.
Ей Отреченье имя, — чьи дела;
Той — Отрешенье. Вечная София —
Обеим свет. Одна зовет: «Прейди
Себя, — себя объемля в беспредельном».
Рахиль: «Себя прейди — в себя сойди».
И любит отчужденного в Одном,
А Лия — отчужденного в Раздельном.
И обе склонены над темным дном.
ПУСТЫННИК ДУХА
К картине О. Редона342
Орел стремнин, угрюм и огнеок,
Печальник духа, — ты, чей дух печален,
Чей лик сгорел у вещих наковален,
Где ковача ковал вселенной Рок!
С гор снеговых, в предозаренный срок,
Нисходишь ты, змеей Любви ужален, —
Взалкав сердец… Как пленный дол умален
Пред углием пустынных глаз, пророк!
Что ты несешь Земле с высот пространных?
Ты Мести ль мечник, с молньей лезвий бранных?
Что в левой указует перст десной?
Копье–ль?… Нет, — жезл, расцвеченный весной!
Прозябший тирс! Процветший посох странных
Всей щедростью, всей благостью земной!
КТО?
Триптих
I
Кто видит непрозябший сев, и злачность
Степей сухих, и за личиной — лик,
И в камне — ключ? Кто держит власть улик —
Изобличить явленья многозначность?
Пустых зеркал стоомутная мрачность
В ста бликах пьет дня первый робкий блик,
В ста откликах рассветный множит клик.
Глядится Бог в свой мир, и мир — прозрачность.
Кто песнь сестры послышит за холмом?
Кто скрип челна чрез волн пустынный рокот?
Кто, на горе стоящий, — орлий клёкот
И рев тельцов долины под ярмом?
Кого коснутся горна дуновенья,
Где рок кует уз адамантных звенья?
II
Кто, нищий, лик подъемлет изможденный,
Как царь, перепоясанный у бедр
Мечом державств? Кто царь — и нищ? Кто щедр,
Как Солнце–царь, один непобежденный?
Кто выйдет в мир, как царь, освобожденный
Из вражеских шатров, где был он — кедр
Средь душных туч, или глубинных недр
Родник глухой, скалами прегражденный?
Кто волить предъизбран, — не вожделеть?
Кто похищает, что — его от века?
Пустынный, кто возмог себе довлеть?
Людей ловец, кто волит — человека?
Кто в день седьмой послышит зов «Умри»?
Чу, в небе клекот орлий: «Где цари?»
Кто выйдет в мир, как тихое дитя
Играть с детьми идет по придорожью?
Кто, как дитя, идет по лугу Божью?
С кем по лугам идет Весна, цветя?
Чей — в тусклый мир, с его тоской и ложью —
Глядится взор, доверчиво светя?
Чей внемлет дух, далече улетя,
Стоустому, беспечный, многобожью?
Кто любит так рубины, как цветы?
Так золото, как плавники заката?
Так сновиденья жизни, как мечты?
Добро, как мать? Прохожего, как брата?
Кто по свету блуждает как дитя,
Цветы сбирая и венки плетя?
GLI SPIRITI DEL VISO
Есть духи глаз. С куста не каждый цвет
Они вплетут в венки своих избраний;
И сорванный с их памятию ранней
Сплетается. И суд их: Да, иль: Нет.
Хоть преломлен в их зрящих чашах свет,
Но чист кристалл эфироносных граней.
Они — глядят: молчанье — их завет.
Но в глубях дали грезят даль пространней.
Они — как горный вкруг души туман.
В их снах правдив явления обман.
И мне вестят их арфы у порога,
Что радостен в росах и солнце луг;
Что звездный свод — созвучье всех разлук;
Что мир — обличье страждущего Бога.
ПОДРАЖАНИЯ ПЛАТОНУ
Триптих
I
Сереброкрылые, пред скорою кончиной
Подъемлют лебеди дотоль им чуждый глас
И сладостно поют над влажною равниной,
Поют, блаженные, что близок воли час,
Что бога своего узрят чрез миг единый,
Едва земного дня последний луч угас…
Пророкам Феба верь! верь песни лебединой:
Удел отрадный ждет за гранью жизни нас!
Сподвижник лебедей в священстве Аполлона,
Я ль не возрадуюсь, грядя к нему на лоно,
Не воспою его, восторженный пророк?
Прославим Вещего, пока година наша,
И словом мудрости исполним краткий срок:
Еще смертельная, о други, медлит чаша!
II
В зрачках земных зажжен свет солнц богоявленный,
Да видим славу дня и звездный хор ночей,
И в строгой прелести возвышенных речей
Да любомудрствуем о красоте вселенной.
Мудрец познал, один, дар целостный очей:
Он, пристальный, вперясь в устав светил нетленный,
Мятежный дух мирит и разрешает пленный, —
И, сын горящих сфер, он — отклик их лучей.
В разумном рвении дружася с Музой красной, —
Да жизнь соделаем гармонией согласной, —
С певучим голосом нам боги дали слух.
И, вольной Музы друг, биенью сердца верный,
Нас окрыляет ритм и движет властно дух
Харитой светлою и стройностью размерной.
III
«Солон»! воскликнул жрец: «Щадят вас дивно годы!
Вы — дети, Эллины, и старца нет меж вас!
Беспечные, вам чужд времен могильный глас:
Их память стёр огонь, и след их смыли воды.
«Когда ж сбывал потоп и пламень мира гас,
Вы возраждалися, сменив погибших роды,
Без муз и без письмен, сев молодой свободы…
Но вечно Нил святой спасал в Египте нас.
«Мы сохранили вам заветные скрижали.
В законах доблести отцы твои мужали.
О гость, то был земли прекраснейший народ!
«Он сверг с племен ярмо надменной Атлантиды.
О гость! она цвела, — а ныне хоровод
Над ней пустынные ведут Океаниды».
ТОВАРИЩАМ
I ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ
Е. С. Кругликовой
Кто знает край, где свой — всех стран школяр?
Где молодость стопой стремится спешной,
С огнем в очах, чела мечтой безгрешной
И криком уст, — а уличный фигляр
Толпу зевак собрал игрой потешной? —
Где вам венки, поэт, трибун, маляр,
В дыму и визгах дев? — где мрак кромешный
Дант юный числил, — мыслил Абеляр? —
Где речь вольна, и гении косматы? —
Где чаще все, родных степей Сарматы,
Проходит сонм ваш, распрей обуян? —
Где ткет любовь меж мраморных Диан
На солнце ткань, — и Рима казематы
Черны в луне?… То — град твой, Юлиан!
II DEM WELTVERBESSERER
А. С. Ященку
Ты — что поток, чей буйственный задор
Бежит в снегах. Как сталь студеной влаги,
Тягчится, потемнев, твой жесткий взор
В борении мыслительной отваги,
Когда средь нас иль на поле бумаги
Ты ринешься в миропобедный спор…
Миг — ив лазури тонет кругозор,
Пасутся овцы, за звездою маги
Идут, и ты несешь венки олив
И миру мир… с ярмом, о деспот–мистик,
Казацкой вольницы и казуистик
Равно дитя, — все в русском сердце слив!…
Верней оракул всех характеристик:
Льдом не застынь, кто холодно бурлив!
III
ПЕРЕВОДЧИКУ
Будь жаворонок нив и пажитей — Вергилий,
Иль альбатрос Бодлэр, иль соловей Верлэн
Твоей ловитвою, — все в чужеземный плен
Не заманить тебе птиц вольных без усилий,
Мой милый птицелов, — и, верно, без насилий
Не обойдешься ты, поэт, и без измен,
Хотя б ты другом был всех девяти Камен,
И зла ботаником, и пастырем идиллий.
Затем, что стих чужой — что скользкий бог Протей:
Не улучить его охватом ни отвагой.
Ты держишь рыбий хвост, а он текучей влагой
Струится и бежит из немощных сетей.
С Протеем будь Протей, вторь каждой маске — маской!
Милей досужий люд своей забавить сказкой.
IV LA FAILLITE DE LA SCIENCE
Вл. H. Ивановскому343
Беспечный ученик скептического Юма!
Питали злобой Гоббс и подозреньем Кант
Твой непоседный ум: но в школе всех Ведант
Твоя душа, поэт, не сделалась угрюма.
Боюся: цеховой не станешь ты педант.
Что перелетная взлюбила ныне дума?
Уже наставникь твой — не Юм, — «суровый Дант»!
Ты с корабля наук бежишь, как мышь из трюма.
В ковчеге ль Ноевом всех факультетов течь
Открылась, и в нее живая хлещет влага?
Скажи, агностик мой, предтеча всех предтеч:
Куда ученая потянется ватага?
Ужели на Парнас?… Затем что знанья — нет!
Ты бросил в знанье сеть, и выловил — сонет.
V АСПЕКТЫ
Вл. Н. Ивановскому344
Не Ding–an–sich и не Явленье, вы,
О царство третье, легкие Аспекты,
Вы, лилии моей невинной секты,
Не догматы учительной Совы,
Но лишь зениц воззревших интеллекты,
Вы, духи глаз (сказал бы Дант), — увы,
Не теоремы темной головы,
Blague или блажь, аффекты иль дефекты
Мышления, и «примысл» или миф,
О спектры душ! — все ж, сверстник мой старинный,
Вас не отверг познанья критик чинный
В те дни, когда плясал в Париже Скиф
И прорицал, мятежным Вакхом болен,
Что нет межей, что хаос прав и волен.
КАССАНДРЕ345
Пусть говорят: «Святыня — не от Жизни»:
Блюди елей у брачного чертога!
Жених грядет: пожди еще немного,
И уличной не внемли укоризне.
То — странники в неузнанной отчизне;
Сжигая храмы, мнят, что жгут в них бога,
И веселятся на багровой тризне.
Но ты блюди елей свой у порога!
Блуждает Жизнь извивами Мэандра,
А Море ждет в недвижимом сосуде.
На пепле Трои восстает Кассандра.
Святой елей, рушенья в дымной груде,
Ты новая затеплишь Александра
И возвестишь о Фениксовом чуде.
КАРМИЛ346
Из мест, где знойный сон чужого небосклона,
Как новых гроздий сок, дух помутив, томил
Тоской разымчивой, — ты странно сердцу мил,
Косматый, дикий страж эдема-Эздрелона,
Алтарь пророчества, утесистый Кармил,
Стол солнечный, где взор до сказочного склона
К Европе, по браздам лазоревого лона,
Напутствует плуги пустынные кормил!
Ваала–Солнца кремль и крепость Илии,
У чьих обрывных круч сияет Галилея,
Как благодатных рос избранница — лилея,
И пальмы зыблются, и тонут колеи
В песках помория, и трогает Помона
Разлог Киссонских струй пред снежностью Гермона!
IV
ГАНИМЕД
ГАНИМЕД
Пусти! меня
Ты держишь зачем
Охватом сильным?
Ты кто, незримый,
За мной шумящий
Бурей крыльев?
Пусти на волю!
А, ты — орел,
Сильный!
Растерзай эту грудь,
Прекрасный сильный,
Когтями острыми!
Но могучие лапы
Тесно нежат,
Подъемлют,
Подъем л ют…
Орел, орел!
Как весело мне
Лететь над долом!
Куда ты взнесешь меня,
Сильный орел?
ХОР ДОЛИНЫ
О, Ганимед! в добычу
Птице Зевса, тайный наш цвет, был ты Весной взлелеян!
Небу первина Дола,
Цвет наш — плачьте, души дубрав! — сорван влюбленным небом!
ГАНИМЕД
Сильный орел, довольно
Игр высоких!
Долу мощь твою, страшный, ринь!
Дохнул холод…
Тосклив и тесен
Воздушный плен!
Пусти на волю,
В дол родимый!…
Темны снега,
Душно в небе…
Могилой дол
Уходит бездонный…
Орел! Орел!… —
И я в могилу
Лечу, низринут!…
ХОР ВЫСОТ
О Ганимед, лелеет
В жадных лапах клекчущий вор, милый, твой сон лилейный!
Облак весны глубокой,
Не лобзать нам, отрок, тебя, снежных полей Мэнадам!
ГАНИМЕД
Где я?… где мы,
Солнцеокий,
Тихокрылый?
В золоте, золоте
Морей всеодержных
С тобой тону я,
Черный челн!
Из кубков избытка
Пену впиваю
Пламеней легких…
Тонким огнем
Пьянею…
Мне снился дол…
Долу заснул я,
Проснулся в небе —
И таю в неге
Жадного неба…
Где дол родимый,
Огневержец?
Златые руна
Застлали, заткали
Тропы забытые:
Нет возврата!
Дай мне взглянуть
На темную землю,
На тесную землю,
Мой орел! —
Взглянуть — и в лобзаньи
Неба, ревнивец,
Истаять!…
ГЕЛИАДЫ
ТРИ ГЕЛИАДЫ
Девы Солнца, Гелиады,
Над зеленым Эриданом,
Мы под пологом багряным
Вечереющей зари,
На могильном на кургане
Слезы льем — нам нет отрады!
Будут в чистом Эридане
Наши слезы — янтари.
Наш отец, на колеснице
Рыжеконной, скрылся, злобен,
Там, где океан подобен
Тяжкой крови черных ран.
Вечер, в дымной багрянице
Край закатный застилает;
Мрачным заревом пылает
Светлоструйный Эридан.
И пылают Солнца гневы,
И не молкнут, Гелиады,
Погребальные напевы
В рае солнечных полей.
С той годины, как — умильной
Пеней — из земли могильной
Трем нам встали три прохлады
Белолистных тополей.
Три сестры под тополями
Мы тоскуем, Гелиады,
Каплют слезы белых сеней,
Застывают в янтари…
Он сгорел — нам нет отрады! —
Скошен он, как цвет весенний!
Мы рыдаем над полями
Умирающей зари!
ОДНА ГЕЛИАДА
Чу, в заревом огне
Замер отзывный стон —
Протяжный, унылый…
То — лебедь над влажной могилой,
Над Эриданом,
В зареве рдяном,
Кикнос пел белоснежный сон.
ТРИ ГЕЛИАДЫ
Встарь бывало: от зари
До зари
В облаках, не умирая,
Трепетали дива рая.
Кочевых садов краса
В небеса
Осыпала розы алы;
Полночь искрила опалы.
Неземной сменяла день
Полутень
Теплых трепетов янтарных,
Отголосков светозарных.
И скиталися в ночи
Все лучи;
И сияли, с небом слиты,
Крайних холмов хрисолиты.
Рдела пурпура дуга,
И рога
Сонных юниц златорунных
Отрясали далей лунных
Беловейные снега.
Ныне, — что бежит нас прочь
Смертных ночь?
Как от раскаленной пещи.
Блеск клубится, блеск зловещий.
Осенил ослушных дев
Отчий гнев!
Звезды копья мести метят,
Луны рдяные не светят.
Будь же нами вечно пет,
Вешний цвет,
В солнце яркое влюбленный,
Солнца яростью спаленный!…
Гелиадам мира нет!
Три сестры, под тополями,
Слезы льем о светлом брате:
Слезы каплют белых сеней,
Застывают в янтари…
Плачьте, девы, об утрате!
Он сгорел, как цвет весений!
Плач творите над полями
Дымно–меркнущей зари!
ПЕРВАЯ ГЕЛИАДА
Оттого что я вперяла
В сон небесный взгляд прилежный,
Оттого что воспаряла
За мечтой недольних стран:
ВТОРАЯ ГЕЛИАДА
Оттого что я кормила
В сердце замысел мятежный
И, завидуя, стремила
Взор на быстрый Эридан:
ТРЕТЬЯ ГЕЛИАДА
Оттого что я хотела
Встретить жребий неизбежный
И из тесных уз летела
За безбрежный океан:
ТРИ ГЕЛИАДЫ
Оттого под тополями
Плач творим мы, Гелиады,
И из белых юных сеней
Каплют слезы — янтари!
Оттого — нам нет отрады! —
Скошен он, как цвет весенний:
Плачьте, сестры, над полями
Неусыпными Зари!
ПЕРВАЯ ГЕЛИАДА
«Брат!» я пела: «Будь прекрасен».
ВТОРАЯ ГЕЛИАДА
Я: — «Дерзай!»
ТРЕТЬЯ ГЕЛИАДА
А я: — «Погибни!»
ПЕРВАЯ ГЕЛИАДА
Я сказала: «Будь бессмертен!»
ВТОРАЯ ГЕЛИАДА
Я: — «Бессмертье — дерзновенье».
ТРЕТЬЯ ГЕЛИАДА
Я: — «Бессмертен полный миг».
ПЕРВАЯ ГЕЛИАДА
Он погиб — и был прекрасен!
ВТОРАЯ ГЕЛИАДА
Он погиб чрез дерзновенье!
ТРЕТЬЯ ГЕЛИАДА
Тот бессмертен, кто погиб.
ТРИ ГЕЛИАДЫ
О, Фаэтон!
Пели тебе
Песни Сирен:
Веруй в свой сон!
Вверься Судьбе!
Будь дерзновен!
Мы — три сестры,
Мы — три судьбы,
О Фаэтон!
Властен призыв,
Верен порыв,
Вечен твой сон!
ПЕРВАЯ ГЕЛИАДА
Он был прекрасен, отрок гордый,
Сын Солнца, юный Солнцебог,
Когда схватил рукою твердой
Величья роковой залог, —
Когда бразды своей державы
Восхитил у зардевших Ор, —
А кони бились о заставы,
Почуя пламенный простор!
И, пущены, взнеслись, заржали,
Покинув алую тюрьму,
И с медным топотом бежали,
Послушны легкому ярму!
И Нереид влюбленных стая
Метнулась — стая голубиц,
В лазури волн кружась и тая,
Пред славой огневержных спиц!
Дрожа, в эфир священной Ночи
Мчит Фосфор луч своей звезды, —
А он по миру водит очи,
Держа, бестрепетный, бразды!
ВТОРАЯ ГЕЛИАДА
И, оглянув свой мир просторный,
Воззрел к верховному огню —
И повернул с округи торной
Бурь огнемощных четверню.
И вспыхнувшими целинами,
Топча лучистых жатв снопы,
Взлетел за пламенными снами
На непочатые тропы.
Стремит, пронзен восторга дрожью,
К мете прямой зрачки орла, —
А кони рады бездорожью,
Грызут тугие удила.
Зияя, дхнул эфир глубокий;
Хлябь шевельнулась; тускло жив
Воззрился хаос огнеокий
На гостя сонмом смутных див.
Лев рдеет; враг стрелу спускает;
Бык прянул; ищет Скорпион:
А он очей не опускает,
Вожжей не выпускает он!
ТРЕТЬЯ ГЕЛИАДА
Вотще!… Столикою погоней,
Змеиным трепетом бичей
Безумит Ужас, гонит коней
Под свод крутящихся смерчей.
Весь лютый лес навстречу двинул,
Бразды бессильные урвал,
Свил свитком твердь — и буйных ринул
В бездн поглощающий провал.
И, прянув, челн свой мечет низко
Их буря, склоном сфер скользя:
К земле палимой реет близко
Блужданий солнечных стезя.
Растет пустыня; рдеют боры;
Понт ропщет; за костром костер
Курится, где сияли горы…
Но Зевс по тверди мрак простер —
Дробит перуном колесницу,
И упряг жаркий разнуздан,
И опаленного возницу
Холодный принял Эридан.
ТРИ ГЕЛИАДЫ
Девы Солнца, Гелиады,
Над глубоким Эриданом,
Мы под пологом багряным
Дымно меркнущей Зари,
На кургане на прибрежном
Плач творим — нам нет отрады!…
Ах! пред темным Неизбежным
Дерзновенья — алтари!
Рок — творить нам, Гелиадам,
Плач надгробный над порывом
Огнекрылым, дерзновеньем
Огнеликим Красоты!
Рок — стремиться Солнца чадам
За божественным призывом,
Мановеньем, дуновеньем —
В край надзвездный, край Мечты!
Ты явись из вечной ночи —
Над пустым ли над курганом,
Над святым ли Эриданом!
Брат, явись!… И ты встаешь
Над водами, в ризе бледной, —
Но восторг безумит очи, —
Но лучей венец победный
Светит… Призрак, ты зовешь?
Ты зовешь? Восхить нас, милый!
Поглоти своей могилой!…
Жертва! вновь твой лик венчает,
Бледный, бледных молний тень!…
Ах, нас корни не пускают,
Руки ветви распускают…
Облачает, разлучает
Белолиственная сень!…
ОРФЕЙ РАСТЕРЗАННЫЙ
ОКЕАНИДЫ
Мы — девы морские, Орфей, Орфей!
Мы — дети тоски и глухих скорбей!
Мы — Хаоса души! Сойди заглянуть
Ночных очей в пустую муть!
Мы — смута и стоны, Орфей, Орфей!
Мы пут препоны, тугу цепей
Хотим стряхнуть! Сойди зачерпнуть,
Захлебнуть нашу горечь в земную грудь!
Мы телами сплелись, Орфей, Орфей!
Волосами свились, как поле змей!
Тоска нам гложет белу грудь —
Грудь хочет, не может со дна вздохнуть!
В белу грудь мы бьем, Орфей, Орфей!
Мы: Забудь — поем — о тюрьме своей!
Отдай нам, смертный, земную грудь —
Твой плен размыкать и разметнуть!
Размыкать, что жило собой, Орфей,
Себя что мнило тюрьмой своей!
Дай перси земные — к ним прильнуть,
Дай в очи дневные всей тьмой взглянуть!
ОРФЕЙ
Вонмите, девы ночного моря,
Мои напевы! Творите строй!
Уймите гневы глухого горя!
Смирите ревы! Усни прибой!
Страшнее смуты, душнее путы —
Слепая вечность отца ночей:
Вы — быстротечность его минуты,
Вы — проблеск лютый ночных очей.
Но Хаос нудит мольбой святою
В семь пленов Муза, и зиждет мир
Дугой союза: и красотою
Прозрачной будет всех граней мир.
Стозвучье браней — созвучье граней
Один Вселикий во всем велик!
Молчите, клики! Луч блещет ранний!
Лучите лики! Где луч, там лик!
ОКЕАНИДЫ
Чу, гребни–ль отронул Люцифер ясный?
Чей луч проник до моих глубин?
О властного строя певец прекрасный,
Сойди на кручи склоненных спин!
И вал расступчивый, вал непокорный
Тебя, о звук золотой зари,
Взлелеет, лобзая, над ночью черной:
Гряди по мне и меня мири!
И главы змей моих не ужалят
Твоей ноги, огнезвучный День!
Мириады уст тебя восхвалят,
Впивая следов твоих огнетень!
ОРФЕЙ
Миротворите звон волненья!
К вам путь ему заря мостит,
Кого безмолвьем исполненья
Мир, осветлен, благовестит!
Его пришел я лирой славить;
И сам ли путь я упрежду,
Который мне дано исправить
По мне грядущему? — Я жду…
Я жду. Исполнись кровью. Брызни,
Луч, жрец предвечного огня!
И лик твой жертвенный — меня
Венчай во исполненье Жизни!
Что ты, что пророчишь, лебедь белый,
Песнь подъемля пеней оробелой,
Белопенный лебедь красоты?
Вижу, вижу светочи дубравы!
Мне об них прошелестели травы,
И, клонясь, поведали цветы.
Близок сонм их ярый. Тирсы остры,
И горят неистовые сестры
Жертвы плоть лобзать, пронзать, терзать…
Ах, они от полноты вкусили!
Их дожди свершений оросили;
Бог ведет их — бога развязать!
Я ж не сниду на живые лона,
Солнце склона — встретить луч восклона,
Не пройду спасительной тропой.
Опеняйте жертвенник великий,
Волны! Дивен жребий мой двуликий:
Солнце ночи, темною музыкой
Дня завет в разрывах тьмы воспой!
ОКЕАНИДЫ
Тише, тише, сестры — светы!
Сестры — светы тихих лон!
Ризой светлой вы одеты:
Близкий, близкий светел он.
Светлых дев тебе приветы,
Светлоризый Аполлон!
ОРФЕЙ
В миг роковой
Услышь мой жертвенный завет:
Из волн
Встань свет!…
(Солнце Восходит)
Мир — полн!
МЭНАДЫ
Мир полн… Мир полн…
Вир волн! вир волн!
Ты не свой, ты не свой,
Орфей!… Эвой!
Мы Титаны. Он младенец. Вот он в зеркало взглянул:
В ясном зеркале за морем лик его, делясь, блеснул!
Мы подкрались, улучили полноты верховной миг,
Бога с богом разлучили, растерзали вечный лик,
И гармоний возмущенных вопиет из крови стон:
Вновь из волн порабощенных красным солнцем встанет он.
Строя семя, искра бога сердце будет вновь томить,
От порога до порога к невозможному стремить.
И когда чудесной властью исполненье вдруг прильет,
Сердце вновь изменит счастью, нектар цельный разольет.
Вскрикнут струны искупленья, смолкнут жалобой живой…
Вновь разрыв, и исступленья, и расстерзан Вакх! Эвой!
V
ФУГА347
Пышные угрозы
Сулицы тугой,
Осыпая розы,
Гонят сонм нагой;
Машут девы–птицы
Тирсами в погоне;
С гор Сатиры скачут
В резвости вакхальной.
Вейтесь плющ и лозы!
Вижу сонм другой:
Спугнутых Мэнад
Ввысь Сатиры гонят,
И под их ногой
Умирают розы.
Плющ и виноград
Тирсы тяжко клонят…
Беглые зарницы
Тускло в сонном лоне
Лунной мглы маячат:
Промелькнут на юг
С севера небес —
И на полдень вдруг
В заводи зеркальной,
Дрогнув, свет блеснет
К солнцу рвется сад,
Где свой сев уронят
Духи вешних чар,
Страстной пылью вея:
Тесен вертоград,
Стебли стебли клонят…
Творческий пожар
В вечность мчит Идея.
И за кругом круг
Солнечных чудес
Следом жарких дуг
Обращают, блеща,
Сферы — и клубятся
Сны миров толпою;
В вечность не уснет
Огнеокий бред…
Взвейте светоч яр!
В славу Прометея
Смоляной пожар,
По ветру лелея,
В бешенстве погони
Мчат Афин эфебы
Чрез уснувший луг,
Чрез священный лес…
В сумраках округ,
День мгновенный мёща,
Зарева дробятся…
Гулкою тропою
Мчат любимцы Гебы
Дар святой, и в пене
Огненосцы — кони…
Свет умрет, гоним, —
Вспыхнет свет за ним
В солнцеокой смене…
Кто из вас спасет
Веющее знамя,
Прометея пламя
К мёте донесет,
Сверстники побед?
ТЕМНИЦА348
Кипарисов строй зубчатый —
Стражей черных копия.
Твердь сечет луны серпчатой
Крутокормая ладья.
Медной грудью сонно дышит
Зыби тусклой пелена;
Чутких игол не колышет
Голубая тишина.
Душен свет благоуханный,
Ночь недвижна и нема;
Бледноликой, бездыханной
Прочь бегут и день и тьма.
Мне два кладезя — два взора —
Тьму таят, и солнце дней.
К ним тянусь я из дозора
Мертвой светлости моей.
Рока кладязи, две бездны,
Уронил на ваше дно
Я любви залог железный —
Пленной вечности звено.
Вы кольцо мое таите:
Что ж замершие уста
Влагой жизни не поите?…
Тьма ли в вас, как свет, пуста?…
«Милый, милый!…» О, родная!
Я поверил, я приник:
Вижу — блещет глубь ночная,
Зыблет смутно мой двойник.
Мне ж замкнут тайник бездонный
Мне не пить глубоких волн…
В небе кормщик неуклонный,
Стоя, правит бледный челн…
НА ЧУЖБИНЕ349
Мое томление, светила темной ночи,
Вы видите! В стране родной,
Когда я возводил с земной надеждой очи:
На вас, цари судьбы земной?
Житейское оставив попеченье
О вечном, о достойном вас
Я с вами говорил. А ныне, в заточенье,
Вопрос единый к вам: придет ли воли час?
Гляжу на вас с тоскою суеверной —
И детски жду:
Услышанных молитв увижу ль признак верный —
Падучую звезду?
ГОРНАЯ ВЕСНА
Л. Д. И — вой
I
Весна вошла в скит белый гор,
В глухих снегах легла.
Весь наг и черен мой бугор.
Из глуби дышит мгла.
Жизнь затаил прозрачный лес…
О, робкий переклик!
О, за туманностью завес
Пленительность улик!
О, переклик певучих душ,
Протяжный, томный свист!…
И пусть дубов рыжеет сушь, —
Вот, вот младенец–лист!
Теснясь, пронзают перегной
Мечи стеблистых трав…
Снег сизый стынет: день за мной
Потух в зубцах дубрав.
II
Вы, розы вознесения,
Сияйте предо мной!
Клубится мгла весенняя
Глубинной пеленой.
Вас сладко дремноокая
Не возмутит Весна:
На вас зима глубокая
Недвижна и ясна.
Плывет пыланье темное
В медлительной крови,
А сердце неистомное
Стучит, стучит: живи!
Душа скорбит усталая,
В ней кладези черней…
Открыла снежность талая
Оплечия корней.
III
В вас, сосенки зеленые,
Хмель бродит бдящих сил!
А кущи оголенные,
Как выходцы могил,
Сереющими тенями
Прямы стоят и ждут,
Что зорями весенними
Судьбины напрядут, —
Что власти чудотворные
Навеют в пустынь гор, —
К весне небес, покорные
На тайный приговор,
Простерлися, — готовые
Шумя зазеленеть
И славить солнца новые, —
И в смерти костенеть…
IV
«Кто снег мой лижет?
Чья воля движет
Мою истому?
Вы сгиньте, обманы!
Укройте, туманы,
Храните глубокую дрёму!»
V
Всклубясь, межегория зыбкий
Туман застилает, как дым,
Просвечен весенней улыбкой
И полднем небес молодым, —
Как будто волшбой беловейной
Свидетеля тайны слепит,
А долу котел чародейный
В парах густоструйных кипит.
VI
Вздыбились космы снеговые
В медяном мареве гребней,
Как гривы бурно–огневые
Далече пышащих коней.
Грозя, мерцает призрак горный
Чрез сизый пепл и мрак завес.
Чуть зрим во мгле предел озёрный,
Как бы за ним Аид воскрес,
Как бы за вставшей Персефоной
В лугах с подснежником весны —
Погнал свой упряг медноконный
Царь преисподней глубины.
VII
И в тень удолий, опечалены,
Нисходим от прозрачных нег…
Вдруг, южным просветом ужалены,
Измлели зимы, стаял снег…
За дебрью синь сквозит глубинная,
И смолью зноя пышет ель.
Сплетенья вязов паутинные
Небесный умиряют хмель.
Пары жемчужные, лилейные
Клубятся, сизы и белы…
Кружите, силы световейные!
Круглитесь, ясные стволы!
Вторжений солнечных над гранию..
На рубеже лучей и зим
Взыграем мы с весною раннею
И огнь небес отобразим!
Сплетем в венки плющи пурпурные
Что по корням ползут, виясь!
Восславим пленности лазурные —
Глубокой Смерти ипостась!
Юра
VI
ХОРЫ МИСТЕРИЙ
I ХВАЛЕНИЕ ДУХОВ БЛАГОСЛОВЛЯЮЩИХ350
Хвалите Бога, силы сфер!
Хвалите Бога, души недр!
Бессонный ключ в ночи пещер!
На высотах шумящий кедр!
Хвалите Бога, бурь уста!
Ревучий дождь и бьющий град!
И радуг Милости врата!
И Мира влажный вертоград!
И гор незыблемый порыв!
И лет приземный пленных крыл!
И все, что Бог избрал, открыв!
И все, что, возлюбив, сокрыл!
Вал, гром, и трус, и плач и стон,
И рык и рев, и песнь и речь,
Душ легких лепет, струнный звон,
Звук — отзвук, систр, и серп, и меч!
И каждый вздох, и каждый глаз!
И каждый глад, и каждый труд!
В луче проснувшийся алмаз!
Во мраке — сила тайных руд!
В эфире пламенном орлы!
И рыбы струй, где пьет луна!
Святилища чреватой мглы!
Геенны недр, и перлы дна!
Славь Бога, Солнце! пой, Луна!
Звезд зримый и незримый клир!
Пространства, — вы! вы, — времена,
Что, разлучив, сомкнули мир!
И золотой Избытка смех,
И рдяный плод, и пьяный грозд,
И дня сверкающий доспех,
И лунный лён, и полог звезд, —
Хвалите Бога! — как роса,
Как венчики цветов в росе:
В росинке каждой — небеса,
В душе единой — души все!
И каждый брызг над глубиной,
И каждый облак высоты,
И каждый луч в листве лесной,
В живом смарагде красоты, —
Хвалите Бога! — Жизнь и Смерть,
Прибой и остов корабля,
Богострадальная Земля,
И боговидящая Твердь!…
Пустыня–мать! твои уста —
Стенаньем львов, дыханьем трав
И вещим ропотом дубрав —
Зовут лобзание Христа!
II ХВАЛЕНИЕ ДУХОВ-ИСПРАВИТЕЛЕЙ
Хвалите Бога, слуги кар, —
Пила и жернов, млат и горн!
В огнях Сахар озёра мар!
Грай–ворон туч, — и кручь, и тёрн!
Пущ безъисходных глушь и темь!
Сугробов безотзывных ночь! —
Над краем, где разверста стремь,
Рука, простертая — помочь!
О тень руки в перчатке сеч!
Грозящих проблески кольчуг!
Взнесенный чьей–то местью меч!
Слез чьих–то выпавший жемчуг!
Из тьмы зовущая рука!
Далекий огонек болот!
Непроходимая река!
В мятущейся пучине плот!
И вы, о демоны ушей,
Шептаний дремные мечты,
И зуб полуночных мышей,
И зов полдневной пустоты!
Цепы Господнего гумна!
Трясины мест, где гать зыбка!
Сыпучий хрящ, где глубь темна!
Лед талый, где тропа топка!
Вы, свечи глаз во мгле лесной!
И тихих рысканье зверей!
И гроботеса стук ночной
У счастья запертых дверей!
Топор дубравной целины!
Предчувствий тесная тоска!
Благоуханный вихрь весны
Над зябнущим, чья грудь узка!
Вы, что мостом могильных плит
Творите лестницы святынь!
Вы, что в ковши, где мед разлит
Укора каплете полынь!
Туман унынья, чья роса
Трезвит надменья буйный хмель!
Попутный ветер, паруса
Надежды гонящий на мель!
Вы, пастыря железный жезл!
Овчарки божиих овец!
Крушители могущих чресл!
Опустошители сердец!…
Хвалите Бога, о рабы,
Снов горьких, лов Его сетей,
Слепцы пылающих путей,
Костры гасимые Алчбы!
III ХВАЛЕНИЕ ДУХОВ-БЛАГОВЕСТИТЕЛЕЙ
Хвалите, лилии небес,
Затворный пойте вертоград!
Храните, лилии оград,
Замкнутый вертоград чудес!
Растите, вестницы чудес,
Обетования долин!
Где небом дышит сельный крин,
Разоблачится сад небес!
Благовестители чудес,
Несите лилии в перстах,
Несите Имя на устах
Сладчайшее лилей небес!
Музык сладчайшее небес
Благоухание Души,
Что Розой зыблется в тиши
Неотцветающих чудес!
ПРИМЕЧАНИЕ О ДИФИРАМБЕ
Стихотворения, соединенные в IV-м отделе этой книги («Ганимед», «Гелиады» и «Орфей»), задуманы в духе античных дифирамбов, предназначавшихся для музыкального исполнения в масках и обстановке трагической сцены.
Открытие в египетских папирусах Британского музея, в 1896 году, между гимнами Бакхилида группы стихотворений, известных древности (как это выдает одна случайная на них ссылка) за «дифирамбы», — существенно изменило наше дотоле неполное и противоречивое представление об этом роде древней поэзии. Неожиданно встретили мы в этих остатках дионисической лирики строфическое строение, отсутствие которого уже с Пиндара являлось обычным признаком дифирамба. Ни одной из внутренних особенностей так называемого «нового дифирамба», нам сравнительно более знакомого, мы не находим в воскресших песнопениях начала V века. Наконец, в одном стихотворении названной группы — перед нами образчик сценического диалога, начатки которого в древнейшем дифирамбе так важно установить для уразумения свидетельств о происхождении трагедии из дионисических хоров.
Мы сочли уместным обратить внимание читателей ниже сообщаемым переводом на этот исключительный по своему историко–литературному значению памятник. Как бы ни ставился вопрос о происхождении греческой трагедии, в форме Бакхилидова «Тезея» нельзя не видеть звена, соединяющего трагедию с первоначальным дионисическим хоровым «действом». Повидимому, первоначальный культовой дифирамб, выделив из себя трагедию, продолжал утверждаться в своей лирической особенности и породил параллельную трагедии форму, образец которой перед нами.
Эта параллельная форма (независимо от возможностей соревнующего подражания) сохраняет исконные, родовые черты трагедии и, конечно, прежде всего ту из них, которая в глазах древних являлась решающей в вопросе о принадлежности произведения трагической или, что то же, дионисической Музе: дифирамб дионисичен по духу.
В самом деле, с тою же автономностью непосредственного чувства, с какою мы субъективно решаем, «поэтично» или нет то или другое поэтическое по форме произведение, — древние утверждали, что одна трагедия (хотя бы и не затрагивавшая прямо дионисического мифа), как, например, Эсхилова «Семь против Фив», — «полна Диониса», а другая — «ничего Дионисова» в себе не содержит. Это различение кажется отголоском эпохи, когда дифирамб и трагедия начали расширять ограниченный культом круг своего содержания путем перенесения Дионисовых черт на новых героев, возникавших как бы масками или ипостасями божественного героя трагических пассий.
В нашем дифирамбе никем не узнанный Тезей, сын выступающего перед зрителями Эгея, приближается, еще не видимый, как готовое встать солнце, наполняя театр тем характеристическим для древней Мельпомены ожиданием, тем смятенным и жутким предчувствием назревающего рока, которое мы равно находим в «Семи против Фив» и «Персах», в «Ресосе» и «Эдипе–Царе». Тезей приближается, как сам Дионис, двуликий, могущий явиться благотворящим или губительным, — приближается для торжеств и славы или для бедствий, как его страдающий первообраз. В соседнем дифирамбе Бакхилида, «Тезей и Отроки», дионисические черты сверхчеловеческого Тезеева облика еще более явны.
Общее впечатление или ничтожно, или музыкально по преимуществу. Все внешнее только намечено, чтобы открыть простор внутренней дионисической музыке. Из лона этой музыки ясно подымаются голоса трагического страха перед героем, как носителем рока, и трагического страха за его судьбу родственного тому «состраданию», о котором говорит Аристотель в своем определении трагедии: ибо в праздничных торжественных Афинах ждут Тезея предуготованные ему роком опасности, как это ведомо и памятно было древнему зрителю. Эти музыкальные и трагические ощущения подчеркиваются словами: «Что–то будет? Чему дано свершиться?» — так напоминающими Эсхилово: «Плач сотворите, но благо да верх одержит!» (в «Агамемноне»).
Перевод дифирамба сделан «размером подлинника», причем под этим условным обозначением разумеется, что последовательность русских ударяемых и неударяемых слогов соответствует последовательности греческих тесисов и арсисов. В защиту принципа этой передачи можно указать его противникам на тот решающий факт, что перевод, сохранивший античный метр в вышеуказанном смысле, может быть пет под исконную меру древнего гимна. Так, помещенный нами в журнале Министерства Народного Просвещения за 1899 год и вышедший отдельным изданием перевод первой Пифийской Оды Пиндара соответствует музыкальным нотам к той же оде (как бы ни решался вопрос об их подлинности), по рукописи Мессинской библиотеки. Ритмические возможности нашего языка необозримы; их осуществление зависит от личного искусства. Поэтический истолкователь чужого стихотворения, переменяющий его метр и ритм, подменивает иною, чуждою — его музыкальную душу.
ТЕЗЕЙ351
дифирамб Бакхилида
ХОР
Провещай слово, святых Афин царь,
Роскошных Ионян властодержец!
Продребезжала почто трубы медь?
Песнь бранную зычно протрубила?
Али нашей земли концы
Обступил и ведет грозу сеч
Враждебных ратей вождь?
Аль, умыслив недоброе,
Грабят хищники пастухов стад,
Овец угоняют в плен?…
Что же сердце твое мятет, царь?
Вещай! Али вдосталь, под твоей рукой,
Нет надёжи — дружинников,
Ю ных, сильных витязей?
О, Пандйона чадо и Креусы!
ЦАРЬ ЭГЕЙ
Приспешил скорой стопой гонец, пеш,
Он долгий измерил путь Истмийский, —
Провозвестить несказанных дел весть,
Что некий соделал муж великий.
Исполин от его руки,
Колебателя суши сын, пал —
Насильник — Синие пал!
От губительной вёприцы
Вызволил Кремионский лес он.
Скирон, беззаконник, мертв.
Уж не мерит с гостьми тугих мышц
В борьбе Керкион. И молот выронил
Полипёмона сын — Прокопт.
Мощь мощнейший превозмог.
Что–то будет? Чему дано свершиться?
ХОР
И отколь сей богатырь, и кто он, —
Поведал ли вестник? Ратной справой
Вооружен ли, одержит полк мног
С нарядом воинским? Иль, скиталец
Бездоспешный, блуждает он,
Мнимый пришлым купцом, один, в край
Из края, чуждый гость?
А и сердцем бестрепетен,
И могутен плечьми о тех мощь
Изведавший крепость мышц!
С ним подвигший его стоит бог
Промыслить отмщенье дел неправедных!
Но вседневных меж подвигов
Остеречься ль злой беды?
Время долго: всему свой час свершиться!
ЦАРЬ ЭГЕЙ
Со двумя гриднями держит путь муж,
Поведал гонец. Висит булатный
Заповедной кладенёц с белых плеч;
В руке два копья о дрёвках гладких;
Да чеканки лаконские
На кудрях огневых шелом светл;
Хитон на персях рдян;
Плащ поверх, фессалийских рун.
А зеницы–что ярых жерл огнь,
Лемносских горнил ключи.
Первой младости цветом млад он;
По сёрдцу ему потех да игрищ хмель,
Те ли игры Ареевы,
Меднозычных битв пиры —
И взыскал он Афин пышнолюбивых.
