КНИГА ЛИРИКИ

Росо potea parer li del di fuori

Ma per quel poco vedev'io le stelle

Di lor solere e più chiare e maggiori.256

Dante, Purg. XXVII

ПАМЯТИ МАТЕРИ

Вчера во мгле неслись Титаны257

На приступ молнийных бойниц,

И широко сшибались станы

Раскатом громких колесниц:

А ныне, сил избыток знойный

Пролив на тризне летних бурь,

Улыбкой Осени спокойной

Яснеет хладная лазурь.

Она пришла с своей кошницей,

Пора свершительных отрад,

И златотканой багряницей

Наш убирает виноград.

И долго Север снежной тучей

Благих небес не омрачит,

И пламень юности летучей

Земля, сокрыв, не расточит.

И дней незрелых цвет увядший

На пире пурпурном забвен;

И первый лист любезен падший,

И первый плод благословен.

ПОРЫВ И ГРАНИ

Du regst und rührst ein kräftiges Be

schliessen,

Zum höchsten Dasein immerfort zu stre

ben…258

Goethe, Faust II.

КРАСОТА

Владимиру Сергеевичу Соловьеву

Περί τ’άμφί τε κάλλος όίητο.259

Hymn. Homer.

Вижу вас, божественные дали,

Умбрских гор синеющий кристал!

Ах! там сон мой боги оправдали:

Въяве там он путнику предстал…

«Дочь ли ты земли

Иль небес, — внемли:

Твой я! Вечно мне твой лик блистал».

— «Тайна мне самой и тайна миру,

Я, в моей обители земной,

Се, гряду по светлому эфиру:

Путник, зреть отныне будешь мной!

Кто мой лик узрел,

Тот навек прозрел —

Дольний мир навек пред ним иной.

«Радостно по цветоносной Гее

Я иду, не ведая — куда.

Я служу с улыбкой Адрастее,260

Благосклонно — девственно — чужда.

Я ношу кольцо,

И мое лицо —

Кроткий луч таинственного Да».

ПРОБУЖДЕНИЕ

И был я подобен

Уснувшему розовым вечером

На палубе шаткой

При кликах пловцов,

Подъемлющих якорь.

Проснулся — глядит

Гость корабельный:

Висит огнезрящая

И дышит над ним

Живая бездна…

Глухая бездна

Ропщет под ним…

Гнет ветр неудержный

Мачты упорные —

И, мерная, в небе высоком

От созвездья ходит

До созвездья щогла…

Глядит — не дышит

Верного брега сын,

Потерян в безднах…

А с ним плывут,

Вернее брега,

Кормчие звезды!

ДУХ

L'Amor che muove II Sole e l'altre stelle261

Dante, Parad. XXXIII

Над бездной ночи Дух, горя,

Миры водил Любви кормилом;

Мой дух, ширяясь и паря,

Летел во сретенье светилам.

И бездне — бездной отвечал;

И твердь держал безбрежным лоном;

И разгорался, и звучал

С огнеоружным легионом.

Любовь, как атом огневой,

Его в пожар миров метнула;

В нем на себя Она взглянула —

И в Ней узнал он пламень свой.

ПЕРСТЬ262

Воистину всякий пред всеми за всех и за

все виноват.

Достоевский

День белоогненный палил;

Не молк цикады скрежет знойный;

И кипарисов облак стройный

Витал над мрамором могил.

Я пал, сражен души недугом…

Но к праху прах был щедр и добр;

Пчела вилась над жарким лугом,

И сох, благоухая, чобр…

Укор уж сердца не терзал:

Мой умер грех с моей гордыней, —

И, вновь родним с родной святыней,

Я Землю, Землю лобызал!

Она ждала, она прощала —

И сладок кроткий был залог;

И все, что дух сдержать не мог,

Она смиренно обещала.

ВОПЛОЩЕНИЕ

Мне снился сон: летел я в мир подлунный,

Неживший дух,

И хор планет гармоньей семиструнной

Ласкал мой слух;

И хор планет красой семивенчанной

Мой взор ласкал:

Я мир любил, и — к жизни дух избранный —

Я жить алкал.

И спутника, у дольнего порога,

Я стал молить:

«В мой век земной, о, дай мне жизней много,

Изведав, слить!

«Дай мне любить все, что восторгов пленных

Достойно там;

Дай мне вместить кумиров много тленных

В мой тленный храм!»

И вождь в ответ: «Вдвойне живущий страждет

Вдвойне. Прости! —

Ты восхотел: живет, что жизни жаждет:

Дерзай, вмести!»

И встречный хор «прости» сказавших тлену,

Стеная, пел:

«О, алчный дух! ты не любовь, — измену

Избрал в удел.

«Тесна любви единой грань земная:

Кто любит вновь,

Живучую тот душит, проклиная,

В груди любовь.

«Он осужден развеять прах священный,

Ковчег разбить,

Но милый прах, в забвеньи незабвенный, —

Казнясь, любить!…»

И новый хор, мимо идя из плена,

Стеная, пел:

«О, алчный дух! твоя любовь — измена,

Но глад — удел!…»

И, с ужасом внимая укоризне,

Моих небес

Возжаждал я на праге темной жизни, —

И сон исчез…

В КОЛИЗЕЕ

Great is their love, who love in sin and fear263

Byron

День влажнокудрый досиял,

Меж туч огонь вечерний сея.

Вкруг помрачался, вкруг зиял

Недвижный хаос Колизея.

Глядели из стихийной тьмы

Судеб безвременные очи…

День бурь истомных к прагу ночи,

День алчный провождали мы —

Меж глыб, чья вечность роковая

В грехе святилась и крови, —

Дух безнадежный предавая

Преступным терниям любви, —

Стеснясь, как два листа, что мчит,

Безвольных, жадный плен свободы,

Доколь их слившей непогоды

Вновь легкий вздох не разлучит…

LA SELVA OSCURA

Nel mezzo del cammin dl nostra vita…264

Dante

Все горы, за грядой гряда;

Все черный, старый лес.

Светлеет ночь. Горит звезда

В дали святой небес.

О, дольний мрак! О, дольний лес!

И ты — вдали — одна…

Потир земли, потир небес

Испили мы до дна.

О, крест земли! О, крест небес!

И каждый миг — «прости»!

И вздохи гор, и долго — лес,

И долго — крест нести!

ПЕСНЬ ПОТОМКОВ КАИНОВЫХ

ХОР МУЖЧИН

Как привет из уст родимой —

Запах мил сырой земли!

Недр твоих в тайник незримый

Мы надежды погребли.

Мать, взлелей святое семя!

Жизнь из тленья пробуди!

И страды юдольной бремя

Жатвой нам вознагради!

ХОР ЖЕНЩИН

Любо жатвы злакам тучным,

И цветам, и древесам —

Быть с тобою неразлучным,

Воздыхая к небесам.

Полусонны, полуживы,

Мать–Земля, они, как ты,

Так же кротко–молчаливы.

И бесстрастны, и святы!

ХОР МУЖЧИН

О, зачем слепая воля

Нас отторгла от тебя —

И скитаться наша доля,

Ненавидя и любя?

Огнь сжигает нас мятежный,

Нас пятнает страсть и гнев,

И для жатвы неизбежной

Преступленья зреет сев.

ХОР ЖЕНЩИН

Мать, отверженным объятья

Миротворные раскрой!

Дар сознанья — дар проклятья —

Угаси в земле сырой:

Да из недр твоих священных

Встанем — дольние цветы,

Встанем — класы нив смиренных,

Непорочны и святы!

ПОКОРНОСТЬ265

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

Пушкин

Ты любишь горестно и трудно.

Пушкин

Иду в вечерней мгле под сводами древес.

Звезда, как перл слезы, на бледный лик небес

Явилась, и дрожит… Иду, как верный воин, —

Устал — и мужествен. Унылый дух спокоен…

Эоны долгие, светило, ты плывешь;

Ты мой летучий век, как день, переживешь;

Мы — братья чуждые: но мой привет печальный

Тебе сопутствует в твоей дороге дальной!

Светило братское, во Мне зажгло ты вновь

Неутолимую, напрасную любовь!

Детей творения, нас, в разлученной доле,

Покорность единит единой вечной Воле.

Как осенью листы, сменяясь без конца,

Несутся смертные дыханием Отца;

Простертые, на миг соединяют руки —

И вновь гонимы в даль забывчивой разлуки…

Сосредоточив жар, объемлющий весь мир,

Мы любим в Женщине его живой кумир:

Но в грани существа безвыходно стесненный,

Наш тайный, лучший пыл умрет неизъясненный…

Иду. В лазури ночь и веет, и парит;

Светило вечное торжественней горит:

А долу дышит мгла, влажней густые тени,

И тленьем пахнет лес, подобный смертной сени.

Покорность! нам испить три чаши суждено:

Дано нам умереть, как нам любить дано;

Гонясь за призраком — и близким, и далёким, —

Дано нам быть в любви и в смерти одиноким.

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Fühl’es vor! Du wirst gesunden:

Traue neuem Tagesblick!266

Goethe, Faust II

Над опаловым востоком

В легионе светлооком

Блещет вестница Зари.

Ранних пастырей отрада,

Утра близкого лампада,

Благовестная, гори!…

Зеленеются поляны;

Зачернелась сквозь туманы

Нови крайней полоса.

Звезды теплятся далече,

Дня сияющей предтече

Уступая небеса…

Ты одна, в венце рассвета,

Клонишь взоры, чадо света,

К нам с воздушного шатра,

Бедных снов утешный гений,

Средь немеркнущих селений

Мира дольнего сестра!

Над мерцающим бореньем

Ты сияешь увереньем:

«Жизни верь, и жизнь вдохни!»

И летящих по эфиру

Ты лучей ласкаешь лиру:

«Верь, и виждь!» поют они…

Над шафрановым востоком,

В небе легком и далёком,

Гаснет спутница Зари.

Угасай, лилея неба!

Ты же, вождь крылатый Феба,

Алым полымем гори!

Вспыхни, Солнце! Бог, воскресни!

Ярче, жаворонка песни,

Лейтесь в золото небес!

День грядет, Аврора блещет, —

И твой тихий луч трепещет,

И твой бледный лик — исчез…

Но, незримая, над нами,

За лазурными волнами,

Чистым гением пребудь!

Как сестра пред братней битвой,

Дольний мир твоей молитвой

Проводи в тревожный путь!

И когда для жертвы мирной

Ночь раздвинет храм эфирный,

Снова светоч твой яви —

И, предтеча слав нетленных,

Отблеск тайн богоявленных

В грезе зрящей оживи!

ЗВЕЗДНОЕ НЕБО

Во младенческом покое

Светит узкий лунный рог;

А вокруг — огонь и трепет

Чистых, сладостных тревог

Духа пламенным дыханьем

Севы Божии полны,

И струи небес прозрачных

Вглубь до дна оживлены.

Око в радостном покое

Отдыхает, как луна;

Сердце ж алчет части равной

В тайне звезд и в тайне дна:

Пламенеет, и пророчит,

И за вечною чертой

Новый мир увидеть хочет

С искупленной Красотой.

ОКЕАНИДЫ

Άρχαιότερον ή άναρχία της ευνομίας.267

Взывают… Дщери Океана!

Один вознес ваш дивный хор

У ног распятого Титана

К звездам рыдающий укор!…

Тебе укор, кто — гнет в точиле!

Тебе укор, чей верх в борьбе!

Укор кующей звенья Силе!

Укор сомкнувшей цепь Судьбе!

Не вы, подруги Прометея,

Непримиримые, не вы

Под иго склоните, немея,

Бурно–кудрявые главы!

И пусть не вам, мятежным девам,

Решать раздоры вечных прав;

И пусть великодушным гневом

Не преложить времен устав:

Вас Дух влечет, — громами брани

Колебля мира стройный плен,

Вещать, что нет живому грани,

Что древний бунт не одолен…

Кто внемлет вам? В красе победной

Невозмутимый небосвод

Улыбкой вызывает бледной

Ответный блеск влюбленных вод.

Навек темничные оковы

Сковал вам раболепный брег;

Бежит, заслыша ваши зовы,

В укромный дол свой Человек.

Один — свободь, один — избранник,

Прийдет, кому дано гореть:

Повинный Духу — кроткий бранник —

Любить, воззвать, и умереть…

Жизнь — зов единый… Вот вздымится,

Мча коней гривистых, Волна;

Вот, блеща персями, стремится,

Неудержима и гневна…

Летит — вражды последним стоном

Да огласит моря и твердь;

Грозит незыблемым препонам…

Какой отпор! Какая смерть!…

Серебропенные Мэнады!

О, Хаос! страшен ваш завет:

Нет воле вне себя преграды…

Вам нет победы, нет отрады,

И нет надежд, — и мира нет!

НОЧЬ В ПУСТЫНЕ

ДУХ

Вот, мы одни в ночной тиши…

Здесь молкнет отзвук вечной битвы:

Пей сладкий мир, твори молитвы

И полной грудию дыши!

ЧЕЛОВЕК

Где мы?

ДУХ

Белея, скал ступени

Ведут на каменное дно.

Там, ниже, по уступам — тени

Дубрав. Ущелия пятно

Зияет. Горные громады

На лоне дальней темноты:

Вглядясь, ты различишь их гряды

При свете звезд… В пустыне ты.

ЧЕЛОВЕК

Как близок Мир к юдоли этой!

Но не почил еще на ней…

Грядущий гость! в душе согретой

К тебе порыв алчней, властней…

Душа объятия раскрыла,

Горит, и напрягает крыла, —

И волит дух мятежный: пусть

Дохнёт Любовь по лире горней!

Земля немотствует покорней,

И глубже спит земная грусть…

Вселенной перезвон соборный!

День будет: вольно в груди горной,

Усталой тяжестью своей,

Родится вздох, от давних дней

Желанный глухо в дрёме чёрной!

И дрогнув, и содвигнув вдруг

Сознанье, спящее в их лоне,

Слепым усильем, — братский звук

Отрыгнут бездны в гулком стоне!…

ДУХ

Мечтатель, знай: звездам дано

Пылать в бесплодном, мертвом пыле,

Как труп в огне; камням дано

Холодным быть, как труп в могиле.

Лишь ветру внемлет сонный бор,

Заткавший густо склоны гор:

Так стадо коз в пещере тёмной

Дрожит, объято мглой огромной,

И дремный напрягает слух,

И чует хладный ночи дух…

Природа слов твоих не слышит:

Взывай же к ней — она не дышит!

ЧЕЛОВЕК

Она чуждается любви,

Себе в разделе не довлеет,

Своей же плоти вожделеет,

И сеет в тлен, и жнет в крови.

Лишь я хочу весь мир подвигнуть

Ко всеобъятию; лишь я

Хочу в союзе бытия

Богосознанiя достигнуть.

ДУХ

Верь, что изведать призван ты

Тобой изволенное счастье —

И воля пламенной мечты

Воспламенит стихий участье.

Вот — оглянись — внизу, вдали,

Едва вздымаясь от земли,

Чуть различим во светлой ткани,

К нам Призрак простирает длани.

ЧЕЛОВЕК

Ко мне! ко мне!

ДУХ

Что ж он в ответ?

ЧЕЛОВЕК

Зовет меня! За мной вослед

Стремися долу!…

ДУХ

Здесь, не ближе,

Остановись! Коль станем ниже,

Сокроют облик ткани чар —

Волнистый свет, блестящий пар…

Внимай!…

ПОТОК

Любовию томим,

Ты жаждешь слиться с темным хором,

С камнями, ветром, морем, бором

Дышать дыханием одним.

Предайся мне! Я знаю ходы

Туда, где жилы мира бьют;

Смешаю с жизнию природы

Я жизнь твою в один сосуд.

Я мил звездам: гостит их много

В моих объятьях — видишь сам.

К морям лежит моя дорога.

Кормилец вечный я лесам.

Я — чадо скал: в них я родился,

В их мраке долго я томился…

ДУХ

Пусть не колеблет шаткий страх

Весов свободного решенья.

Но взвесь: не чары ль искушенья

В его посулах и дарах?…

Обособленного сознанья

Ты сбросишь иго с вольных плеч:

Мы — знамя братского лобзанья;

Чтоб зваться Я, потребен меч.

Или существ слепая битва,

На вражьих трупах буйный пир —

Тебе угодны, чья молитва —

Благоволение и мир?…

ЧЕЛОВЕК

(прерывая речь Духа)

О, горе мне! Моя молитва —

Благоволение и мир:

Но, мнится, я все так же сир,

Мечты губительной ловитва, —

Как та падучая звезда,

Как те судьбы ее подруги…

Презрев уставленные круги,

Сорвавшись градом, без следа

Они угасли… Иль манила

Любвеобильные светила

Земная грудь на скользкий склон

С тропы надежной? — тот же сон,

Что мной владеет… Или, льстивый,

Им Призрак нашептал, влюблён,

Свои неясные призывы?…

ПАДАЮЩИЕ ЗВЕЗДЫ

Алмазные грёзы

Померкнувших слав,

Свергаясь стремглав,

Мы — Вечности слёзы.

В беззвучную даль,

Играючи с бездной,

Мы грёзы надзвездной

Роняем печаль.

В ночи без следа,

Мгновенно ль — иль вечно? —

Летим мы беспечно —

Куда?… Куда?…

Алмазные звенья

Эфирных цепей…

Сафирных степей

Зарницы забвенья…

Хаос — колыбель,

Простор — наша доля:

Бесстрастная воля,

Безвольная цель…

Мы реем во сне

И медлим в паденье…

Нам жизнь — сновиденье…

Нам пламень — рожденье…

Мы гаснем — в огне…

ПОТОК

Ко мне! ко мне!…

ДУХ

Мир отягчен глубоким сном…

Один ты бодрствуешь и страждешь:

Вкуси покой!… Любви ты жаждешь:

Испей в объятии одном

Любви могучей кубок полный!

Объемлют ласковые волны

Страстней, чем люди!… Слепо верь,

В обман уверуй — и к свободе,

И к любящей, живой Природе —

Отворит Смерть страдальцу дверь…

ДУХИ ПУСТЫНИ

(догоняя один другого)

— Где ты? — Вот я! —

Одна семья

Пустынных чад —

Предрассветный хлад,

За струей струя,

Чрез дебрь и ночь…

Кто за нашей межой,

На краю быстрин?

Один! Один! —

Всегда чужой!

Всегда один! —

Летим прочь! — Летим прочь!…

ЧЕЛОВЕК

(на высоте)

Хотя б я знал, что смерти час —

Час смены горьких бдений дольных

Сном всеблаженства, — я бы спас

Мой тесный мир страданий вольных!

С моей свободой не сойду

К сему предчувствию свободы:

Я сам, могучий, возведу

К сознанию хаос Природы.

Пусть я хочу лететь без крыл,

Люблю и кличу без отзыва:

Он нужен, одинокий пыл

Неразделенного порыва!

Коль в персти косной Дух сокрыт,

Его порыв в моих усильях:

Из искры тлеющей летит

Пожар на неудержных крыльях.

Коль Бог живет среди светил,

Мой пыл — привет Ему любовный, —

Лампада ночи меж ветрил —

Прибытия символ условный.

Хочу до срока моего

Питать сей пламень одинокий,

Не падая — во тьме глубокой

Гореть звездой, и ждать…

ДУХ

Чего?

ЧЕЛОВЕК

Сияли древле звезды те же;

Белел крутой скалистый скат;

Был тих ночлег овечьих стад;

Был зимний воздух резче, реже…

И Дух отверз уста светил,

И камни, и стада внимали;

Молились пастыри; дышали

Метели богоносных крил.

Парили горних сил соборы,

В служеньи тайном, в вышине;

В прозрачной звездной тишине,

Как бурный дух, носились хоры, —

И возвещал бесплотный клир

Благоволение и мир…

Я жду: вернется полночь эта…

ДУХ

Восстань, мечтатель! Луч рассвета

На гор челе. В седой туман

Окутан Призрак. День раздвинул

Хребтов далеких дымный стан —

И видно море… Срок наш минул.

MISSA SOLENNIS, БЕТХОВЕНА

В дни, когда святые тени

Скрылись дале в небеса,

Где ты внял, надзвездный гений.

Их хвалений голоса?

В дни, как верных хор великий,

Разделенный, изнемог,

Их молитв согласны лики

Где подслушал ты, пророк?

У поры ли ты забвенной,

У грядущей ли исторг

Глас надежды неизменной,

Веры мощь, любви восторг?

Но и в оны веки лира

Псалмопевная царя

Не хвалила Агнца Мира,

Столь всевнятно говоря!

Ибо ты в сем громе пирном,

В буре кликов, слез и хвал

Слиться с воинством эфирным

Человечество созвал.

SOGNO ANGELICO

Скрылся день — и полосою

Дали тонкие златит.

Выси млеют бирюзою;

Тучка в зареве летит.

Полнебес замкнув в оправу,

Светл смарагд, и рдеет лал:

Вечер пламенную славу

Ополчил и разостлал…

И пред оком умиленным

Оживляется закат,

И по тучам отдаленным —

Легионом окрыленным —

Лики с пальмами стоят.

Блеск венцов, и блеск виссонный…

Но Христовой луч красы

Им довлеет — отраженный

В злате дольней полосы.

Там, в близи недостижимой, —

Ученик Христа любимый:

Как горят его власы!…

ТВОРЧЕСТВО

Ricordati che vivi, e cammina!268

Слова Микель–Анджело

к мрамору «Моисей»

Взыграй, дитя и бог, о, ты, кого во сне

Лелеял, привитая, Гений, —

И Ночи пленный сонм, тоскующий о Дне,

Зови на праздник воплощений!

Дай кровь Небытию, дай голос Немоте,

В безликий Хаос вергни краски,

И Жизнь воспламени в роскошной наготе,

В избытке упоенной пляски!

И ликам реющим их имя нареки

Творца безвольным произволом,

И Сокровенное Явленьем облеки,

И Несказанное Глаголом!

Немое таинство неумолимых уз

Расторгни пением Орфея,

И в обновленный мир простри рукою Муз

Дар Огненосца–Прометея!

Исполнен обликов непрозренных эфир,

И над полуночью лазурной

Светила новые, с бряцаньем стройных лир,

Плывут чрез океан безбурный.

Неведомых морей мятежней хлещет вал

О скал невиданных пределы,

И вторит сладостней таинственный хорал

Вечерним стонам Филомелы.

Есть много солнц в ночи, в деннице — робких грёз,

В зефире — тающих созвучий;

В луче луны дрожит дыханье бледных роз,

В речной тростинке — стих певучий.

Неуспокоены, виденья гордых тел,

Блуждая в нимбах, волят плоти:

С Титанами горе, Бетховен, ты гремел!

Ты их отронул, Буонарроти!

Уз разрешитель, встань! — и встречной воли полн,

И мрамор жив Пигмалиона,

И Красота встает, дщерь золотая волн,

Из гармонического лона.

Уз разрешитель, встань! — и вод тайник отверст

Ударом творческого гнева,

И в плоть стремится жизнь чрез огнеструйный перст269,

И из ребра выходит Ева.

Под иго легкое склони послушный мир,

Ты, кто теней расторг верёи!

Будь новый Демиург! Как Дант или Омир,

Зажги над солнцем Эмпиреи!

Природа — знаменье и тень предвечных дел:

Твой замысел — ей символ равный.

Он есть: он — истина. Прах Фидиев истлел:

Но жив Отец громодержавный!

Сомкнуть творения предгорнее звено,

Ждет Человек своей свободы.

Дерзай, Прометиад: тебе свершить дано

Обетование Природы!

Творящей Матери наследник, воззови

Преображение Вселенной,

И на лице земном напечатлей в любви

Свой Идеал богоявленный!

ДИОНИСУ

Как нарицать тебя, Неизрекаемый,

Многих имен и даров?

Звездных водитель хоров,

Ты, кто избыток творишь упоением,

О Преизбыточный, Пресуществителем

Ты наречешься мне!…

ВИНОГРАДНИК ДИОНИСА

’Άμπελος δ’ήν κατηφής, και σκυθρωπός οίνος, και βότρυς ώσπερ δακρύων.270

Hlmerius

Виноградник свой обходит, свой первойзбранный, Дионис;

Две жены в одеждах темных — два виноградаря — вслед за ним.

Говорит двум скорбным стражам — двум виноградарям — Дионис:

«Вы берите, Скорбь и Мука, ваш, виноградари, острый нож;

Вы пожните, Скорбь и Мука, мой первойзбранный виноград!

Кровь сберите гроздий рдяных, слезы кистей моих золотых —

Жертву нег в точило скорби, пурпур страданий в точило нег;

Напоите влагой рьяной алых восторгов мой ярый Граль!»

АСКЕТ

Аз живу, и вы живы будете.

Ев. от Иоанна, 14. 19

Как возле павшая секира, —

Коснулась, — воззрилась Любовь…

Я вспрянул, наг, с подушек пира, —

Наг, обошел пределы мира, —

И слышал — стон, и видел — кровь.

И стал я прям, и вопль проклятий

Вознес к Любви… И внял я клич:

«Кто взыщет огнь моих объятий?

Кто разделит страданье братий?» —

И, взвизгнув, плоть ужалил бич.

Как зверь, терзал я плоть в дуброве;

Я стлал ей ложем углей жар:

И чем мой подвиг был суровей,

Тем слаще мука, — тем багровей

Горел Любви святой пожар.

Согбенну старцу, дал мне пленный

Страданий демон свой союз:

Он раздувал мой пыл священный,

Я ж — корибант — царь плоти бренной —

Плясал под звон победных уз.

И с неба спал огонь кровавый,

И, в нем сошед, рекла Любовь:

«Безумен был твой гнев неправый!

Се, для Моей небесной славы

Не молкнет стон, и льется кровь!

«Я — жертва — жертвенник творила:

Достойны жертв дары мои!

Я мир слезами напоила:

Их сплавит в людях жар горнила

В восторги вечные Любви!

«Зане живу — я жизнь воззвала:

Мне ль, не любя, пребыть одной?

О том с живущим Я страдала,

О том со смертным умирала:

Со Мной умерший жив со Мной».

НЕВЕДОМОМУ БОГУ

Я видел в ночи звездноокой с колоннами вечными храм;

И бога искал, одинокий, — и бога не видел я там.

Но змеи стожалые жили под пеплом живым алтаря,

И звезды заочно служили, над кровлей отверстой горя.

И пал на помосте святыни, и сон я внезапный вкусил…

И недра отзвучной пустыни прилив мириад огласил:

И гулы растущие хоров, как звон, отдавали столпы;

Из зарева мрачных притворов со стоном врывались толпы.

Звучали цевницы и лиры, и систр, и тимпан, и кимвал;

Сияли, колеблясь, кумиры над бурею кликов и хвал;

И с узным бряцанием пленных сливался вещателей зык,

И дико речей исступленных был разен с языком язык.

И смолкли, как в яром прибое пучина стихает на миг:

И слышны в мятежном покое рев жертв с громыханьем вериг…

Да факелов дышут пожары, да угли сверкают очей,

Волхвов темноликих тиары, жен злато, булат палачей…

Медь взвыла, взыграли кимвалы, стоустый проносится клич —

И в вихре радения галлы взвивают язвительный бич…

Мертвеют, недвижны, факиры… Шатается, грянулся вол —

И пьет из–под черной секиры живую струю тавробол…

На скользкие рухнули плиты рабы, издыхая в крови…

Умильные дщери Милитты скликают на милость любви…

«Эван» вопиет и «Эвоэ», в личине скача, Эгипан;

«Эван» в упоительном вое бьют систр и безумный тимпан…

И, сердце исторгнув живое, возносит богам каннибал…

И громче в неистовом вое бьет систр и бряцает кимвал…

Как облако, душный и хмарный от крови сгущается смрад…

Вот матери в пламень алтарный ввергают возлюбленных чад —

И, словно плитою могильной, простерлись, подавлены, ниц…

Взвивается пламень бессильный над смутою меркнущих лиц…

Одна ты в зарях неопальных — младенцы у персей легли —

Из персей, из древле–страдальных, льешь сок изобильной Земли, —

Родимая, заповедная купйна в алканьях огня!

Таинница Духа земная! — и ты осенила меня!

Стремила ты к небу родному объятья и гаснущий взор:

К далекому небу ночному объятья тоски я простёр —

Тоски мироносные крила — и видел, тобою прозрев:

Тень горняя долу парила, объятья Земле простерев…

О, сладко–текучие муки! Мне в ноги вонзайтесь, лучи!

Пронзайте отверстые руки! Терзайте, святые мечи!

Ты грудь из таинственной груди, рази, огневая струя!…

О, люди! о, братья! о, люди!… О, в ребра удар копия!…

Продлитесь, блаженные боли! Алейте, живые ручьи!…

Один ли я в черной юдоли?… — «Я здесь»… Элой! Элой!

О, Смерть! вот глубинные зевы, вот кладязи плена твои!

Там дикие, чуждые ревы… Один я! Один!… Элой…

— «Я здесь»… То победные песни?… Так Смерть победила, — не

Ты?…

— ««Воскресни! Адонис, воскресни!…»» И пала завеса мечты.

Сиял мне в ночи звездноокой колоннами вечными храм;

Я бога искал, одинокий, — и бога не видел я там.

Лишь тени беззвучно кружили вкруг чар огневых алтаря;

Да звезды заочно служили, над кровлей отверстой горя.

МУЗЫКА

голос МУЗЫКИ

Мой отец —

Оный алчущий бог, что нести восхотел

Воплощений слепых цветно–тканый удел,

Многострадную, страстную долю.

И поит он, и пенит сосуд бытия,

И лиют, не вместив, золотые края

Неисчерпно–кипящую волю.

Но, как облак златой,

Я раждаюсь из пены, в громах пролитбй

И несусь, и несу

Неизбытых пыланий глухую грозу,

И рыдаю в пустынях эфира…

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГОЛОС

И меня, и меня,

Ненасытного семя и светоч огня,

На шумящие бурно возьми ты крыла!

Как тебя.

Несказанная воля мне сердце зажгла;

Нерожденную Землю объемлю, любя, —

И колеблю узилище мира!

РОКОБОРЕЦ

Так стучится Судьба…

Слова Бетховена

(о V-ой симфонии)

I ПОЕДИНОК

«Иду, иду, иду —

Судьба, твой ворог!

«К тебе стучусь,

На тебя иду —

Судьба, твой ворог!…»

И, как ярая воля,

В песках горючих

Приявшая зрак

Рыжего льва, —

Он, с тяжким рыком,

Мощным прыжком

Бьет на врага:

А ворог склоняет

Упорную выю,

Чернокосмый буй–тур, —

Свирепых рогов

Дикую мощь

Ставит в упор.

Орлом поклевучим

Обернулся борец,

Бьет с поднебёсья,

Когтьми когтит,

Клювом клюет:

А ворог его

Оплел, оковал

Змеей кольчатой —

Висит в поднебесье

На шее пернатой

Черный удав.

Пал на сыру землю

Сизый орел,

Светлый приемлет

Лик человечий,

А недруг темный:

Нагие мышцы

Мужи крепят

На тугую борьбу,

На смертный бой…

И длится бой

До ночи темной.

И, сомкнув уста,

С покрытым ликом,

В глухую ночь

Отходит Надежда.

И, потупив очи,

В глухую ночь

Отходит Вера…

И Неистомный, безмолвен,

В пустынные дали

Уходит…

«Братья! други!…»

II ALMA DEA

Звездный саван

Над степью широкой,

Ветер ли ропщет

В степи широкой?

Женщина ль плачет?…

— «Кто ты, что льешь

Звездные слезы

Над полем смерти?

Не плачь обо мне:

О крыльях плачь

Высокой воли!»

— «Крыльев легчайших

Полет безвольный

Душу покорную

В сумерки звездные,

Вольный, несет».

— «Ведомый, сладостно

В душу покорную

Сходит мне голос твой…

Кто ты, забвенная?»

— «Воспомни, воспомни»…

— «Души ль покорной»…

— «Сумерки звездные!»

— «Звездная смерть?»

— «Веянье крыльев

Легких воспомни»…

— «Сон ли младенческий?»

— «Светлый полет!»

— «Ключ ли глубинный»…

— «Светлость воспомни»…

— «Будит сердечную»…

— «Многоочитую!»

— «Заповедную ночь?…»

— «Воспомни, воспомни»…

— «Песни ль согласные?…»

— «Тихие, вечные…»

— «Звездные, тихие…»

— «Песни мои!…»

— «Родимая, вечная!

Разбились крылья

Высокой воли!…»

— «Крыльев легчайших

Полет безвольный

Душу покорную

В сумерки звездные,

Вольный, несет!»

III ТРИЗНА

— «Сюда, сюда,

На призывный рог,

Братья! други!

Он пал, он звал —

Собирайтесь на пир

Красной тризны!

Всеодержен рок;

Вы ж плетите венок

Побежденному краснопобедный!»

— «Из–за светлых полей, из–за синих морей,

Из–за кряжных твердынь,

Из рудых пустынь, из бледных льдов —

Идем на зов!

Идем, идем — сев смертных племен —

Из немых времен, —

Нагорных дубов обреченный сев

На громовный гнев!

Мы, что жертвой падем, — мы хор ведем

Побежденному краснопобедный!»

КРАСНАЯ ОСЕНЬ

Красная Осень

Гонит поблекшие листья:

«Прочь улетайте

К теням Аида,

Плачущим вечно

По краткой жизни!

Прочь улетайте

С пажитей, ждущих

Новой весны!»

Нисходит ночь,

И с черного неба

Глядят неприступно

На пажити смерти

Вечные звезды.

Блажен, чьи крылья

Царственный дух

От пажитей смерти

Возносят по воле

К пламенным сферам!

Садится избранник

На вечные троны —

И с духами тверди,

В недвижном сияньи,

Царя, обтекает

По волнам эонов

Остров желаний,

Надежд и разлуки,

И жизни мгновенной.

ЛИСТОПАД

В чаще багряной

Мраморный Пан

С праздной свирелью

Дремлет у влаги:

«Дуй, Аквилон,

В мою свирель,

Мой сон лелея!

Ярче алейте,

Хладные зори,

Пред долгой ночью!

Дольше кружитесь,

Желтые листья,

Над влагой черной!

Ждет терпеливо

Судьбы неизбежной

Темное лоно»…

Желтые листья

Ветр гонит к поблекшему брегу;

Царственный лебедь скользит между них,

А важная Муза героев,

С мраморным свитком,

Вперила на волны

Незрящие, зрящие очи —

И думает думу:

«Над темным лоном судеб,

Обагренным жатвой падучей

Мгновенной жизни,

Как царственный лебедь,

Скользит ваш смертный соперник,

Титаноубийцы, —

Среди поколений летучих—

Муж Рока! —

И мерит бестрепетным оком

Бездонные тайны;

И, в омут времен недвижимых

Глядясь, узнает

Лелеемый влагой дремучей —

Свой образ»…

ПЛАМЕННИКИ

Будет мир, подобный миру светлых

духов, ликующих каждый своим отдельным ярым порывом. Ярою любовью ликуют они в красоте блистающих, горя-

щих жизнью миров, — любовью к одному Солнцу, к одному Богу–Началу; и в

той любви сливаются одинокие порывы

и возвращаются к Началу — Богу, источнику любви. То — новый мир и новый

круговорот любви, и тому я скажу Да,

и тем Да то будет.

«Пламенники»271

Радугой

Над водопадом бегучим —

Над временами живых

Стоит неподвижное Время:

Гармоний прозрачных

Покой воздушный,

Роса очей,

До дна испивших

Земного солнца

Искристый кубок…

Где братья порыва?

И братья победы?

Где звезды надежды,

И берег, и боги?

«Мы — братья, мы — солнца;

Мы — солнца, мы — боги;

Мы — боги, мы — гласы!…»

Заря из зари —

О, вечные зори!

Во славе рожденья —

Восторги зачатья,

В победе свершенья —

Улыбка надежды!

За нимбами нимбы,

За кликами клики;

Громов над громами

Пылают языки,

Пылают глаголы!

Мирьяды, мирьяды

Солнц, пламенноликих,

Солнц пламенноустых

Из бездны пурпурной

Подъемлет, объемлет

День громопучинный,

Разверзшийся день!

И каждый глас —

Звено, и цель;

И каждый клик —

Порыв, и мир;

И каждый глагол —

Восторг громов,

Созвучных солнц

Всеотзывный пир!

И я, и я (о, боги!)

Уста любви

Отверз (о, солнца!):

И был мой глас —

Как слава громов,

Созвучных солнц

Всеотзывный пир!

Утес скупой

Под властным жезлом

(О, боги!)

Четыре реки

Из тайных недр

(О, солнца!) —

На восход и день,

И закат, и ночь

Струит, обильный:

Так все, чем душа

Моей души

Жила, — сказалось!

Чего в ночи

Заповедной

Ждала, — сказалось!

И ты, биенье

Неистомного сердца,

Алканье уст,

Изнемогших лобзать,

Истомных уст,

Разлученных уст, —

И ты сказалось!…

И запечатленная,

Неутолимая,

Неизреченная

Словом земным,

Излилась ты,

Как четыре реки,

И объяла мир, —

В земле погребенная,

Из земли прозябшая,

Ты объяла свой мир,

Любовь,

Моя любовь!…

И, как светлых гроз

Огнекрылый сонм,

Мой порыв и мир

Объяла встречная,

Громоотзывная

Созвучных солнц

Любовь,

Моя любовь!…

И я внял верху,

Над семьей громов

(О, день денниц!),

В небесах небес

(О, покой громов!)

Я твой отзвук внял,

Глаголов глагол

И уст уста

И любви любовь, —

Ты, многоочитый

Созвучных солнц

Единый День!

ЗЕМЛЯ

Κλήζετε ματέρα Γαΐαν.

Orac. Dodon.

Τάδε γάρ μέλε’ έστί τά Πανός.272

Orph.

Братья! уйдем в сумрак дубрав священный,

На берега пустынных волн!

Чадам богов посох изгнанья легок —

Древней любви расцветший тирс!

Ах! по Земле, по цветоносной, много

Светлых полян для кущ святых:

Много полян ждут ваших уст приникших

И с дифирамбом дружных ног!

И по Земле, по цветоносной, много,

Братья любви, Голгоф святых:

Кущи дерев ждут ваших рук простертых,

Терние ждет багряных роз!

Матерь зовет в сени дремучей дуба:

Вещий, зашепчет древний дуб —

Взропщет она и воздохнет над вами:

«Жив ли мой Бог? Кто жив — живит!

«Ах! не Земля, — дети, вам мать — Голгофа

С оного дня, как умер Он!

С ним умерла, дети, Земля! О, дети!

Жив ли мой Бог?… Кто жив — живит!

«Руки мои руки Его прияли:

В древе Его объяла я.

Язвы Его руки мои язвили.

Лоно рождений стало гроб.

«И не Земля, — дети, вам мать — Голгофа

С оного дня, как распят Он, —

С оного дня, как Немезидой неба

Распят по мне великий Пан!…»

Братья! тогда лоно Земли лобзайте,

Плачьте над ней: «О, мать, живи!…»

— «Бог твой воскрес!» благовестить дерзайте:

«Бог твой живет — и ты живи!…»

РАЙСКАЯ МАТЬ

Придет мать-Весна красна,

Лузья, болоты разольются.

Древа листами оденутся,

И запоют птицы райски

Архангельскими голосами.

А ты из пустыни вон изыдешь,

Меня, мать прекрасную, покинешь.

Стих об Иосафе–царевиче

ДНЕПРОВЬЕ

Облаки — парусы

Влаги лазоревой, —

Облаки, облаки

По небу плавают.

Отсветы долгие

Долу колышутся —

Влаги лазоревой

Облаки белые.

С небом целуется

Влага разливная…

К небу ли вскинет

Тихие взоры —

Небом любуется

Невеста небесная;

Глянет ли долу —

Небес не покинет,

В ясно–текучих

Ризах красуется,

Сидючи, дивная,

На ярах сыпучих

Белых прилук…

А по раздолу,

В станах дремучих,

Синие боры

Стали, безшумные, —

Думы ль умильные

Думают, думные,

Думают, сильные,

Чуда ли чают —

Ветвьем качают,

Клонят клобук…

Где ты? — явись очам! —

Даль ты далекая,

Даль поднебесная,

Райская мать!…

Вот они, нагория

Дальние синеются;

Ясно пламенеются

Пламенники Божии:

Станы златоверхие

Воинства небесного,

Г рада святокрестного

Главы огнезарные…

ЗАРНИЦА

Как Зарница по поднёбесью гуляла,

Темной ночкой по широкому играла.

Ей возговорит на нёбе черна Хмара:

«Что ты рыщешь, Молонья — млада Зарница,

Темной ночкой, одиночкой, молодица?

Что ты рыщешь, аль кого по свету ищешь?

А и где же, молодица, твой хозяин?

Уж как был ни на пядень Гром неотступен;

А и ныне Громовик не громыхает.

Али братцу зла прилука прилучилась?

Али ладе стар милой друг принаскучил?»

Отвечает Молонья — млада Зарница:

— «Ой же, Хмара ты, золовушка–сестрица!

Не прети мне по поднёбесью гуляти,

Втихомолку по привольному гуляти!

Не буди ты государя — грозна братца!

Как доволи я со Громом нашаталась,

По весне ли со веселым наигралась:

Порезвился ярый в пору, притомился,

И залег он в лютокаменных пещерах.

Да меня ль младу в надземье не пускает,

На постели со просонья обымает.

А потеха молодице утаиться,

Из глубоки их подвалов утаиться,

Те железные затворы разомкнути,

По степи ли по широкой промелькнути,

С перекатной со звездой перемигнуться,

В тихих заводях зеркальных оглянуться!»

ПОД ДРЕВОМ КИПАРИСНЫМ

Под тем ли под древом кипарисным

Алые цветики расцветали.

«Не прети же Ты, Мати, мне младу

Алые цветики собирати,

Красные веночки соплетати,

Древо кипарисно украшати!»

— «Ты нарви, нарви Матери, Чадо,

Набери Мне семь цветиков алых,

Положи Мне на самое сердце:

Не семь цветиков алых на сёрдце —

Семь точатся капель алой крови

Из груди, седмижды прободенной».

МИЛОСТЬ МИРА

Единого разноглагольной

Хвалой хвалить ревнует тварь.

Леп, Господи, в Руси бездольной

Твой крест и милостный алтарь!

И нужен нам иконостаса,

В венцах и славах, горний лик,

И Матери скорбящей лик,

И лик нерукотворный Спаса.

Ему, Кто, зрак прияв раба,

Благий, обходит наши нивы, —

И сердца темная алчба,

И духа вещие порывы!…

Нет, Ты народа моего,

О, Сеятель, уж не покинешь!

Ты богоносца не отринешь:

Он хочет ига Твоего!

РУССКИЙ УМ

Своеначальный, жадный ум, —

Как пламень, русский ум опасен:

Так он неудержим, так ясен,

Так весел он — и так угрюм.

Подобный стрелке неуклонной,

Он видит полюс в зыбь и муть;

Он в жизнь от грезы отвлеченной

Пугливой воле кажет путь.

Как чрез туманы взор орлиный

Обслеживает прах долины,

Он здраво мыслит о земле,

В мистической купаясь мгле.

НОЧНОЙ ЗВОН

Из недр полуночи немой,

Над сребролунною дремой,

Годины вестию спокойной

Звучит, торжественный и стройный,

Соборный звон…

Из дома вон, из града вон

Уводит сребролунный сон —

Туда, где понт шумит просторный,

Туда, где светит храм нагорный,

Где вещий звон…

СТИХ О СВЯТОЙ ГОРЕ273

Трудна работа Господня.

Слова Вл. Соловьева на смертном одре

Ты святися, наша мати — Земля Святорусская!

На твоем ли просторе великом,

На твоем ли раздольи широком,

Что промеж Студеного моря и Теплого,

За теми лесами высокими,

За теми озерами глубокими,

Стоит гора до поднёбесья.

Уж и к той ли горе дороги неезжены,

И тропы к горе неторены,

А и конному пути заказаны,

И пешему заповеданы;

А и Господь ли кому те пути открыл —

И того следы неслежены.

Как на той на горе светловерхой

Труждаются святые угодники,

Подвизаются верные подвижники,

Ставят церковь соборную, богомольную;

А числом угодники нечислены,

Честным именем подвижники неявлены,

Неявлены — неизглаголаны.

И строючи ту церковь нагорную,

Те ли угодники Божии, подвижники,

Что сами творят, не видят, не ведают,

Незримое зиждут благолепие.

А и камение тешут — оно белеется,

А и камение складают — оно не видится.

А стены ль кладут, аль подстение,

Аль столпы ставят опорные,

Аль своды сводят светлосенные,

Али главы кроют зарные, червонные,

Аль честные пишут образы со писании, —

И то угодники ведают, не видючи,

И того мы, людие, не ведаем.

Как приходит на гору Царица Небесная,

Ей возропщутся угодники все, восплачутся:

«Гой еси Ты, Матерь Пречистая!

Мы почто, почто труждаемся — подвизаемся

Зодчеством, красным художеством

В терпении и во уповании,

А что творим — не видим, не ведаем,

Незримое зиждем благолепие.

Ты яви миру церковь невйданную,

Ты яви миру церковь заповёданную!»

Им возговорит Царица Небесная:

— «Уж вы Богу присные угодники,

А миру вы славные светильники,

О святой Руси умильные печальники!

Вы труждайтеся, подвизайтеся,

Красы — славы для церкви незримые,

Зодчеством, красным художеством,

В терпении верном, во уповании!

А времен Божиих не пытайте,

Ни сроков оных не искушайте,

Не искушайте — не выведывайте.

Как сама Я, той годиной пресветлою,

Как сама Я, Мати, во храм сойду:

Просветится гора поднебесная,

И явится на ней церковь созданная,

Вам в обрадование и во оправдание,

И Руси великой во освящение,

И всему миру Божьему во осияние.»

Тут Ей Божии угодники поклонилися:

«Слава Тебе, Матерь Пречистая!

Уж утешно Ты трудничков утешила,

Что надежно смиренных обнадежила:

Ин по слову Твоему святому да сбудется!»

А поется стих во славу Божию,

Добрым людям в послушание,

Во умиление и во упование.

ЦВЕТЫ СУМЕРЕК

И там, где волны сонны

Забвение несут,

Их тени благовонны

Над Летою цветут.

Пушкин

УСТАЛОСТЬ

День бледнеет, утомленный,

И бледнеет робкий вечер:

Длится миг смущенной встречи,

Длится миг разлуки томной…

В озареньи светлотенном

Фиолетового неба

Сходит, ясен, отблеск лунный,

И ясней мерцает Веспер;

И все ближе даль синеет…

Гаснут краски, молкнут звуки

Полу–грустен, полу–светел,

Мир почил в усталом сердце,

И почило безучастье…

С золотистой лунной лаской

Сходят робкия виденья

Милых дней… с улыбкой бледной,

Влажными глядят очами,

Легкокрылые… и меркнут…

Меркнут краски, молкнут звуки…

Но, как дальний город шумный,

Все звучит в усталом сердце,

Однозвучно–тихо ропщет

День прожитый, день далекий…

Усыпляют, будят звуки

И вливают в сердце горечь

Полусознанной разлуки —

И дрожит, и дремлет сердце…

ЗЕРКАЛО ЧАЯНИЯ

Златопобедной

Диадемой венчан,

Облик Заря

Возносит бледный

Над мглой полян.

Златые дали

Долу л и ют

Ручьи печали.

Тени приют —

Смутен спит лес,

Светлей небес

В темнице черной,

Разлив озерный

Дремлет, горя…

Не так ли ты

В тиши

Мерцало,

Алтарь мечты,

Зрящей души

Моей зерцало, —

В ночи заповедной

Златопобедный

День предваря

Печалью недольней?…

СЕБЯ ЗАБЫВШИЕ

Закатных завес

Пред бледною тканью,

Навстречу мерцанью

Далеких небес,

Тенёй вереница

Чредой несмелой —

Под саваном лица,

Под дымкой белой —

Во мгле перелесья

Скользит и реет,

Росою зыбкой

Над лугом веет,

Меж дрёмом и дрёмом,

Глухим поёмом —

Летит за улыбкой

Прозрачных небес…

Огнистый трепет

Очей в тумане,

Трав на поляне

Пугливый шопот…

«О, кто мы? кто мы?» —

Воздушный лепет, —

Как вздох истомы,

Тоскливый ропот…

Закатных завес

Сияя зерцалом,

В огне запоздалом

Отсветных небес,

На дне прогалин,

Как гроб, печален

Озерный покой…

И бледный рой

Теснится у влаги;

И в зареве влаги

Проходит туманный

Зарей венчанный

Безликий рой…

Но алчут встречи,

Но молят ответа

В гробнице света

Смятенные тени;

Склонясь чрез плечи

Глядят в струи —

Ах, не находят

Черты свои!

И ропщут, рея:

«О, где я? где я ?» —

Забвенья пени;

И, зыблясь, бродят

Над влагой тени…

ОТРЕЧЕНИЕ

То был не сон; но мнилось: в чарах сна

Одни меж плит мы бродим погребальных…

Зима легла на высотах печальных:

Дыханьем роз дышала здесь весна.

В гроб снежных гор сошла в цветах венчальных

Краса долин, умильна и ясна…

В суровый храм вели могил ступени:

Уста ж, горя, любви шептали пени…

И был не сон тот храм; но вечный сон —

Таинственной святыни вечный житель.

Зрит сад крестов смущенный посетитель

В немой тени хранительных колонн.

Там, в устлану домами Ман обитель

Встает из крипт неуловимый стон…

Загробной тьмы слышнее там угрозы:

Там — дар любви — твои лобзал я розы!

То был не сон — тот дух весны живой,

Повеявший на миг пред бурей снежной, —

Расцвет любви безумной, безнадежной

Над мрамором святыни гробовой, —

Небесный огнь, перун любви мятежной,

На жертвенник упавший роковой —

В суровый храм, где обитает Гений

Лазурных дум и белых отречений!

ЛУННЫЕ РОЗЫ

Ach, die Erde kühlt die‑Liebe|nicht!274

Goethe, die Braut von'Korinth.

Из оков одинокой разлуки,

На крылах упоительных сна,

К ней влекут его тайные звуки,

К ней влечет золотая луна:

Все вперед, в бездыханные сени

Лунным сном отягченных древес;

Все вперед, где пугливые тени

Затаил околдованный лес.

Там она, на печальной поляне,

Ждет его над могилой, одна,

Сидючи недвижимо в тумане, —

Как туман, холодна и бледна.

И любви неисполненной пени

Поднялись в безнадежной груди:

«О, зачем мы бесплотные тени?»

— «Милый друг! погоди, погоди!»

И сплелись над пустынной могилой,

И скользят по сребристым росам —

И, четой отделясь легкокрылой,

Понеслись к усыпленным лесам:

Все вперед, где сквозит затаенный

Лунный луч меж недвижных ветвей;

Все вперед, где гостит упоенный,

Где поет неживой соловей;

Где горят главы змей изумрудных;

Где зажгли пир огней светляки;

Где в лугах, полных чар непробудных,

Лунный мед пьют из роз мотыльки;

Где, лиясь в очарованной лени,

Спят ключи на скалистой груди…

«О, зачем мы бесплотные тени?»

— «Милый друг, погоди! погоди!»

И на брег устремились отлогий,

Где почить набегает волна,

И парят осребренной дорогой

Все вперед, где струится луна, —

Все вперед, упоенные блеском,

К островов голубым берегам,

Меж зыбей, что подъемлются с плеском

И поют, и ползут к их ногам.

И уже в колыбели зыбучей

Спят луга бледноликих лилей,

И, в луне выплывая текучей,

Тают вновь облака лебедей;

И, из волн возникая, ступени

И блестят, и манят впереди…

«О, зачем мы бесплотные тени?»

— «Милый друг, погоди! погоди!»

И скользит, и на теплые плиты,

Отягчась, наступает нога;

И чету, мглой лазурной повиты,

Лунных роз окружают снега.

И ведут безъисходные кущи

Все вперед, в светозарный свой храм, —

Все вперед, где волнуется гуще

Душной мглы голубой фимиам.

Стан обвив кипарисов дремучих,

Лунных чар сребродымный очаг

Сети роз осеняют ползучих

И таят, как пустой саркофаг,

Меж огней и томящих курений

Ложе нег, что зовет посреди…

«О, зачем мы бесплотные тени?»

— «Милый друг, погоди! погоди!»

Она ветвь бледной розы срывает:

— «Друг, тебе дар любви, дар тоски!»

Страстный яд он лобзаньем впивает —

Жизнь из уст пьют, зардев, лепестки.

И из роз, алой жизнью налитых,

Жадно пьет она жаркую кровь:

Знойный луч заиграл на ланитах,

Перси жжет и волнует любовь…

Месяц стал над шатром Гименея;

Рдеет роз осенительный снег;

Ярый змий лижет одр, пламенея,

И хранит исступленный ночлег.

Рок любви преклонен всепобедной…

Веет хлад… веет мрак… веет мир…

И зарей безмятежности бледной

Занялся предрассветный эфир.

ВОЖАТЫЙ

Ducunt volentem fata, nolentem trahunt275

Seneca

«По кладезям сумрачных келий,

Куда, за ступенью ступень,

Вожатый, во мглу подземелий

Зовет твоя властная тень?

Твой плащ колышется мерной

Волной по легким пятам;

Ты ходишь поступью верной

По сводчатым темным сетям».

— «Вон из темницы тесной

Веду я тебя, мой брат!

На плиты луч небесный

Скользит из последних врат».

«Слепит меня день веселый,

Пугает шум градской,

И ранит насмешкой тяжелой

Пытливый взор людской.

Вожатый! сударь и платы,

И повязи рук и главы —

Бесславней, чем цепи кольчаты,

В устах шепотливой молвы!»

— «Людской ты не видишь неволи —

Твоих не увидят пелен.

Что в узах льняных? Не равно ли

Ты бледен, как бледный лен».

«Ах, благостно груди стеснённой

Открылась ширь полян!

О, жаркий дух благовонный!

Елей живучих ран!…

Но мне ты поведай: какая

Нам путь отмевает тень,

Меж тем как на луге, сверкая,

Почил ослепляющий день?»

— «Взгляни: не древо ль мреет

На дальнем колене пути?

Грядущее тению реет —

С той тени ноге не сойти».

«Спешим — да избудем вскоре

Судеб неизбытную тень!

Как там, на цветущем просторе,

Прекрасен струящийся день!…

И мнится — мы близко… В боязни

Блуждает взор окрест…

О, Боже! готов ли для казни,

Забыт ли сей праздный крест?»

— «Здесь грань тропы плачевной,

И светел отселе путь;

И гость да возляжет полдневный —

В последней тени отдохнуть».

«Ждало на пути меня дело:

Сей крест был тайный магнит!

Возьмите ж это тело

И радость, что путь мой сулит!

Свершайте дело распятья!

Распни мое тело, брат!

И люди станут братья!…

Что медлит гвоздь и млат?…»

— «Сей крест не жертвы просит:

Смиреньем пожри за мир!

Он небу покорность возносит,

Земле — вещает мир».

«Всё снов опьяняющих дали!

Очей, ах! у Гордости нет!

Ты мнил: на подвиг дали

Тебе простор и свет.

Глупец! то — труд непосильный,

И путь — не по силам твоим!

Узнай свой крест могильный

И яму сырую под ним!…»

— «Игралища буйных мечтаний!

Милей им истомный обман,

Чем темный праг скитаний,

Чем легкий прах полян!»

ВЕЧНЫЕ ДАРЫ

Верь тому, что сердце скажет:

Нет залогов от небес.

Жуковский (по Шиллеру)

По бледным пажитям забвения —

Откуда, странники? куда?…

Святые вейте дуновения!

Гори, невставшая звезда!

Пасомы Целями родимыми,

К ним с трепетом влечемся мы —

И, как под солнцами незримыми,

Навстречу им цветем из тьмы.

Беззвучно–плещущими Летами

Бог разградил свои миры;

Но сердца вещими приметами

Хранимы вечные дары.

Кто знал тебя, о, челн отчаянья! —

Тому пророчила любовь:

«Я вновь твоя на бреге чаянья —

Тобой угаданная вновь!»

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Над смертью вечно торжествует,

В ком память вечная живет.

Любовь зовет, любовь предчует;

Кто не забыл, — не отдает.

Скиталец, в даль — над зримой далью —

Взор ясновидящий вперя,

Идет, утешенный печалью…

За ним — заря, пред ним — заря…

Кольцо и посох — две святыни —

Несет он верною рукой.

Лелеет пальма средь пустыни

Ночлега легкого покой.

ГЕСПЕРИДЫ

Μήλά τε χρύσεα καλά παρ’ Εσπερίδων λιγυφώνων.276

ГОЛОСА

Муз моих вещунья и подруга,

Вдохновенных спутница Мэнад!

Отчего неведомого Юга

Снится нам священный сад?

И о чем под кущей огнетканой

Чутколистный ропщет Дионис,

И, колебля мрак благоуханный,

Шепчут лавр и кипарис?

И куда лазурной Нереиды

Нас зовет певучая печаль?

Где она, волшебной Геспериды

Золотящаяся даль?

Тихо спят кумиров наших храмы

Древних грез в пурпуровых морях;

Мы вотще сжигаем фимиамы

На забытых алтарях.

Отчего же в дымных нимбах тени

Зыблются, подобные богам,

Будят лир зефирострунных пени —

И зовут к родным брегам?

И зовут к родному новоселью

Неотступных ликов голоса,

И полны таинственной свирелью

Молчаливые леса?…

Вдаль влекомы волей сокровенной,

Пришлецы неведомой земли,

Мы тоскуем по дали забвенной,

По несбывшейся дали.

Душу память смутная тревожит,

В смутном сне надеется она;

И забыть богов своих не может, —

И воззвать их не сильна!

ТРИЗНА ДИОНИСА

Зимой, порою тризн вакхальных,

Когда Мэнад безумный хор

Смятеньем воплей погребальных

Тревожит сон пустынных гор, —

На высотах, где Мельпомены

Давно умолкнул страшный глас

И меж развалин древней сцены

Алтарь вакхический угас, —

В благоговеньи и печали

Воззвав к тому, чей был сей дом,

Мэнаду новую венчали

Мы Дионисовым венцом:

Сплетались пламенные розы

С плющем, отрадой дерзких нег,

И на листах, как чьи–то слезы,

Дрожа, сверкал алмазный снег…

Тогда пленительно–мятежной

Ты песнью огласила вдруг

Покрытый пеленою снежной

Священный Вакхов полукруг.

Ты пела, вдохновеньем оргий

И опьяняясь, и пьяня,

И беспощадные восторги,

И темный гроб земного дня:

«Увейте гроздьем тирсы, чаши!

Властней богов, сильней Судьбы,

Несите упоенья ваши!

Восстаньте — боги, не рабы!

«Земных обетов и законов

Дерзните преступить порог, —

И в муке нег, и в пире стонов

Воскреснет исступленный бог!…»

Дул ветер; осыпались розы;

Склонялся скорбный кипарис…

Обнажены, роптали лозы:

«Почил великий Дионис!»

И с тризны мертвенно–вакхальной

Мы шли, туманны и грустны;

И был далек земле печальной

Возврат языческой весны.

ERITIS SICUT DEI

Θειότατον τό Γνώθι σαυτόν.277

Heraclit. Eph.

Haec tractanti animo et noctes et dies

cogitanti exsistit ilia a deo Delphico prae-

cepta cognitio, ut ipsa se mens agnoscat

coniunctamque cum divina mente se sen-

tiat, ex quo insatiabili gaudio completur.278

Cicero, Tusc.

У прага тех высот, где, светлых долов радость,

Труд путника делить уже не смеет Младость,

Средь мрачной прелести нагорных диких мест,

При хладном блеске звезд, я спал…

Незримый крест

Воспоминаний злых и поздних сожалений,

Надменной юности беспечных преступлений,

Мой тяжкий крест влача, — то был мой горький сон, —

Язвим раскаяньем и сердцем сокрушен,

Тропой обрывистой наверх Голгофы новой

Я шел. Закат угас, багряный и суровый,

И мглою пепельной, как прахом урн, замёл

Нагую крутизну и безотрадный дол…

Усталый, я достиг вершины каменистой —

И видел древний храм. Зари венец огнистый

Далеко обнимал вечерний небосклон

За лесом сумрачным рассеянных колонн.

На ветхом мраморе ступеней величавых,

Где воздвигал один между столпов безглавых

Свой хмурый архитрав дряхлеющий колосс,

Под бледным саваном белеющих волос

Полураздраною прикрыта власяницей,

Сидела пиф|я и мстящею десницей,

Начертан на столпе, мой суд и приговор

Указывала мне… И, боязливый взор

Подъемля к письменам, прочел я: САВТОН ГНОФИ.

— «Такою ли тебя, на этой ли Голгофе»,

Я с плачем восстенал, «о, Мудрость, нахожу?

Себя ли до конца познаньем осужу?

Затем ли с детских лет я, тайн твоих ревнитель

Душой алкающей сию взыскал обитель?…

Медностропильный твой мне снился храм. Виясь

По млечным мраморам, сплела живая вязь —

С лилеей амарант, нарцисс, и маки сонны,

И крокос солнечный, и розы благовонны.

Средь сеней лавровых и храмовых колонн

Пророков светлый сонм и вдохновенных жен

Скитался, упоен безмолвным созерцаньем,

Иль оглашал холмы воздушных лир бряцаньем,

Иль с шепотом листвы и тишиной небес

Сливал гармонии восторженных словес.

Являл полубогов крылатый строй движений,

И в ясном взоре блеск недольних отражений,

И, на челе забыт, недольней тайны свет;

На их устах блуждал вещательный привет,

Луч незакатных зорь в улыбке сокровенной;

И каждый, полн в себе мечты проникновенной,

Сиял, как духи сфер, что горний свой закон

Блюдут, погружены в астральный светлый сон,

И все, блаженные, вкруг солнечной подруги

Свершали, хор светил, мистические круги.

И ты, владычица, как юность, ты цвела!

Ты вещей Дафною и дубом увила

Руно златых кудрей, отраду Дионеи.

Риз испещренных блеск перепоясав, змеи

Смарагдно искрились. Лег на устах пэан.

Взор созерцал Олимп, и Ночь, и Океан!

Звучал треножник твой, семи согласный струнам.

Ты руку левую простерла к вечным рунам,

Десной сжимая мак и сея фимиам;

И рок письмен гласил: «Познай себя ты сам»;

И в дыме жертвенном царил победным ликом

Подобный богу Дня; и, в торжестве великом,

Хор, прорицая, пел: «Се Человекобог!

Кто зрел его, в себе творит ему чертог!

Кто вышел в путь, дойдет до светлого порога;

Кто познаёт себя, в себе познает БОГА!…»

Прекрасный, гордый сон! Где храм? Где вещий пир?

Развеян фимиам! Распался в прах кумир!

Как путник, много лет вздыхавший об отчизне,

Гость поздний, в дом родной пришел я к мертвой тризне,

И урну хладную прижал к своей груди —

Сам мертв, сам тлен и прах…»

И ниц я пал… «Иди!»

Дохнуло надо мной, как бледный вздох надежды…

«О, Мудрость! где же путь?» — к волне святой одежды

Устами жадными прильнув, я лепетал…

И ясно внял: «Иди!» — и смолк, и трепетал…

Неизреченное уста ее шептали, —

Глаза ж — глаза змеи — в душе моей читали…

Я, смутен, встал от сна и гребнем гор пошел,

При хладном блеске звезд. Путь выше, выше вел…

Но рдеет слева свет, и месяц круторогий

Взошел и отдался змеящейся дорогой

В провале черной мглы, по зыби тусклых вод…

Тропа вилась к зубцам белеющих высот,

И вниз ветвилася. И, приведен к распутью,

Глядел я в дол, влеком мерцающею мутью…

Волчцами шелестит, сверкая, чешуя…

Взор, схвачен, узнаёт два зрящих острия…

Обеты бледные, в устах заклятья тают, —

Глаза ж — глаза змеи — в душе моей читают…

КУМЫ

Мизена гордого и миловидных Бай,

Где пленных Нереид объемлет тесный рай,

Милей мне древние, пророческие Кумы.

Там величавые в душе питал я думы,

Стоя на высоте священного кремля.

Сухим чапыжником оделася земля,

И малые следы напоминают стены;

Но море, но брега не знают перемены.

Там — скал Гаэтских тень, тут — Искии шатер

На двух краях небес стрегут морской простор,

Где, не стесненная объятием залива,

Волна подъемлется, вольна и горделива.

И, сумрачный предел с пучиною деля,

Вокруг лежат во мгле Флегрейские поля:

Там, среди рощ глухих, зияют Орка своды;

Там Ахерусии недвижимые воды.

И солнца за морем пылающий заход

Путь стелет медяной чрез бездну темных вод;

И, умирая, вал у ног вздыхает мерно;

И веет из–за гор дыханием Аверна;

И чует мысль, смутясь, Аида близкий хлад, —

Как в день, когда судьбам внимал Анхисиад,

И демона вотще Сивилла отрясала,

И гласом неземным пещеру потрясала.

ТЕРПАНДР279

Змееволосой Распри демон

Отряс стопламенный пожар —

И гибнет холмный Лакедемон

Лютейшею из горьких кар.

Как быстрый яд, сердца объемлет

Братоубийственный Раздор,

И на себя мечи подъемлет,

В безумьи, многочадный Дор.

Как умолить Пощаду неба?

Мужей уврачевать сердца? —

Пытает старость деву Феба,

И дева требует — певца…

К царям текут во злобе ярой,

Как разделившийся Скамандр…

И с седмиструнною кифарой

Встает лесбийский гость — Терпандр.

Он ударил в мощны струны —

И сердца пронзает хлад…

Мещет звонкие перуны,

Строит души в мерный лад.

Славит он обычай отчий,

Стыд и доблесть, ряд и строй;

Правит град, как фивский зодчий,

Властно–движущей игрой.

Он поет — и сонм окружный

Водит в круге звучных чар,

И пятой, и грудью дружной

Вторит песни млад и стар.

Он поет — ив чинном ходе

Старцы, светлые, идут;

Руки в братском хороводе

Вой воям подают.

И припевы соглашает

С вражьим станом вражий стан,

И раздолье оглашает

Очистительный пэан.

И, ликующее вече

Множа пляской легких Ор,

Резвых дев звенит далече

Черетом венчанный хор.

Жадным пламеням алтарным

Уготованы тельцы,

И по капищам янтарным

Вьются свежие венцы.

ОРФЕЙ

Не Судьба — незрячий пастырь — властным посохом, Орфей! —

Боги путь твой указали промыслительной рукой,

И склонили путь рыданий к безнадежным глубинам,

И живым увидеть оком дали тихой Смерти дол.

И томительной неволи, умолительный певец,

Вечны створы бледноликий пред тобой разверз Аид!

Даровали мудро боги невредиму быть певцу

В преисподней, скрытой милой цветоносною землей.

В сумрак бездны, над которой наш беспечный хор скользит,

Он доверчиво нисходит к рою зыблемых теней.

Видит ловчий лет Эринний на пахучий крови след,

Видит пленных вечный ужас в медяных тюрьмах Горгон.

И, с Харитой неразлучен280, уклонясь от многих рук,

К нам восходит и заводит победительный пэан.

ДНИ НЕДЕЛИ

Обычай приурочивать дни к семи све-

тилам, именуемым планетами (Солнцу,

Луне, Марсу, Меркурию, Юпитеру, Ве-

нере и Сатурну), возник у Египтян, но

существует у всех людей.

Дион Кассий

Силой звездных чар, от века,

В дни трудов и в дни торжеств,

Посещают человека

Семь таинственных божеств.

И ведут чредой священной

Тот же стройный, светлый ход,

Как впервые в храм вселенной

Совершился их приход.

И в веселый миг начальный

Круг заводит Солнцебог,

Как впервые мрак печальный

Только он рассеять мог.

И за ним, с улыбкой ясной, —

Сребролукая Луна,

Как впервые в мир прекрасный

Брату вслед пришла она:

Да наставит троглодита

Пользе стрел, труду ловитв…

Ах! и кровь людей пролита,

И пылает пламя битв!

Стал он жить добычей бранной,

Дик и зол, как хищный барс281:

И за мирною Дианой

Мчится вслед кровавый Марс.

Но зерно и в снежном гробе

Греет зимний Водолей:

Жизнь смеется мертвой злобе,

Жизнь выводит злак полей.

С ним — торговли труд полезный;

Нет друзей, и нет врагов:

Быстрый, хитрый, всем любезный,

В мир летит гонец богов.

А за Гермием, с державой,

Зевс нисходит с высоты —

Образ вечной, величавой,

Неприступной Красоты.

Но высокого искусства

Людям тяжек чистый клад;

Их изнеженные чувства

Новых требуют услад:

И, полна богатств и лени,

Стала жизнь безумный пир,

И царицу наслаждений —

Афродиту видит мир.

Но опасен непрестанный

Праздник: алчность и разврат,

И сосед с враждою бранной

Опьяненных сторожат…

И умолкли звуки жизни,

И развеян прах из урн:

На безмолвной, долгой тризне

Пировать идет Сатурн.

И сидит старик, и — взоры

В дальний мрак вперяя — ждет:

Скоро ль новый блеск Авроры

Солнцебога приведет.

МИСТЕРИИ ПОЭТА

… dem die ewigen Melodieen

Durch die Glieder sich bewegen…282

Goethe, Faust II.

Phoebus adest: sonuere lyrae,

sonuere pharetrae.283

Ovid.

В дальнем вихре тайных звуков, в стройной мере частых кликов

Свой поход и приближенье открывает Аполлон.

Струн бряцанье, звон кимвалов, лад и выступь мощных хоров

Песнопевцу возвещают бога песней: гость грядет!

И, как чуткий воин, внемля трубы строя, зовы боя,

И воспрянул, и трепещет, полн смятенья, полн отваги, —

Так, священный гул заслышав, потрясен, певец не знает:

Он ли членов быстрым ростом перешел природы грани,

Иль им некий бог владеет и исполнил мышцы силой?

И родили ль плечи пару непокорных звучных крыльев,

Иль объят он звучной бурей и восторгнут от земли?

Как Арей, и яр, и мощен, на военный труд веселый

Он летит — и внемлет ближе трубы строя, зыки боя…

Он вождя любую волю совершит, неудержимый:

Повелит ли Муз владыка петь ему советы вышних,

Гесперид ли сны златые, или думы Прометея,

Афродиты ли небесной, Геи ль творческие тайны,

Песни ль Парок, иль Сивиллы роковые прорицанья…

Вот он, вот, средь Муз, на грифах, златокудрый, светлоризый!

Вот каких он хочет песней! Говори, открой уста!

И, полна движеньем стройным, грудь певца звучит согласно;

Мощной мере горних хоров вторит отклик уст земных…

Но еще, средь гласов многих, слов неясных дар случайный

Ловит ухо, повторяют несвободных уст отзывы.

Миг — и ближе реют звуки. Полновнятные глаголы

Силу новую приемлют в дружном, стройном сочетаньи.

Красоту родят, как древле, гармонические волны

И лелеют дивный образ: он выходит, он яснеет…

Сладкой мукой грудь томится в напряженьи нестерпимом:

Так натянут лук упругий, и чреват стрелой крылатой,

И едва выносит бремя, а стрелок все, целя, медлит —

Направляет каленую, напрягает тетиву.

Миг — и песнь, отзывом полным повторя внушенья бога,

С уст гремящих неудержно, совершенная, слетает,

Как стрела слетает метко, потряся звенящий лук.

EPIRRHEMA

Но когда с нечистым сердцем князя Муз певец встречает —

Откровенья ль искушая недоверчивою мыслью,

Иль тая корысть земную, иль, при дальнем зове, бледен,

В робком сердце, малодушный, не нашед отважной страсти:

Сердцеведец, негодуя, пролетает, звучный, мимо;

Постыжен, певец напрасно гостя молит о возврате;

Струн бряцанье, гул кимвалов замирают в отдаленьи;

Лишь немногих кликов отзвук, уловлен, поет в ушах…

Вызвать чары горних звуков ищет он бессильной лирой,

Но небес не воскрешает косных струн неверный звон.

Он сидит в досаде хладной, хитроумно вымышляя,

И свой вымысл мнит подобным Аполлоновым речам.

И на площадь выступает, мнимый Феба прорицатель —

И соперник тайный Феба; но личину видит всякий —

И богов, и смертных хохот судит Марсиеву песнь.

К ФАНТАЗИИ

О, Фантазия! ты скупцу подобна,

Что, лепты скопив, их растит лихвою,

Малый меди вес обращая мудро

В золота груды.

Так и ты растишь многовстречной Жизни

Опытную дань в мир без мер и граней;

В нем размерный строй Пиерид водитель

Зиждет согласный.

Силя над волной родников обильных,

Цепи ты плетешь из твоих сокровищ,

Вязью золотой ты любимцу вяжешь

Крылья желаний.

Все, что Жизнь сулит на пути далеком,

В руки ты даешь — и весы бросаешь:

«Ты забудь о той! ты в моих забудься

Легких объятьях!»

Поступью чужой ты на ложе всходишь;

Но скользит с главы многоцветных пэплос:

Гневен, он бежит… Ах! чем ты нежнее,

Он неудержней!…

Кроткие, тебе всех милей поэты;

Жарче их любовь, но больней измена:

И меня сковать ты, Сирена, хочешь

Песнью коварной:

«О, не доверяй оснащенным дбскам,

Ни пустынных волн раменам упругим:

К брегу не плыви, чьи тебя вспоили

Воды живые!

«Видит взор отсель той страны святыни:

Днями и людьми древний блеск повержен,

Арки терн глушит, держит плющ колонны

Цепкою лапой.

«Мраморы богов, с искаженным ликом,

С бледностью ланит, а не краской жизни, —

Пленные толпы — в безалтарных сенях

Гордо стеснились.

«Плещет ли тебе голубая влага

Зовом нежных волн? О, не верь блуднице.

Прижимая стан, она гибко новый

Берег объемлет.

«Старому ж клялась сладкозвучной клятвой —

Лишь его любить, и брала залогом —

В пестрых поясах, на скалах прибрежных —

Желтые храмы…

«Льстивые уста!… Но запомни слово:

Темен будет смысл их немых гармоний,

Коль не я тебе передам их речи.

Будем же дружны!»

— «О, Фантазия! я тебе ль не верен?

Но не мнишь ли ты, будто я не волен?

В край богов пойду без тебя насытить

Алчные очи!

«Кликну Фебов клич по пещерам горным,

Над ключами вод, в кипарисных рощах:

Голос подадут, боязливо прячась,

Вечные нимфы.

«Выглянут, смеясь, из–за веток темных,

Луг мой окружат одичалым роем,

Много скажут тайн, заведут и пляски

Лунною ночью.

«Ты же, крадучись, вся — любовь и ревность,

По моим следам ты скитаться будешь,

Скована навек талисманом звонким —

Лирой моею!»

САФО

В. С. С.

Дев Кастальских дар — золотые струны

Стройте без меня, Лесбиянки–девы,

И венчайте пир: я с кудрей слагаю

Тяжкие розы!

Слышите ль у скал Амфитриты стоны?

Так средь звонких чаш и фиалок мирных

Стонет дух Сафо; как Эол полнощный,

Мчится далече.

Бурная, мой плач возлюбила сладкий —

И зовет Сафо, и зовет богиня:

С ней иду поднять к Афродите звездной284

Долгие пени.

Звать иду назад, на пустынном бреге,

Невозвратных дней золотое солнце

И ночным валам поверять с рыданьем

Имя Фаона.

ПЭСТУМСКИЙ ХРАМ

Твоей святыни древний порог узрев,

Вожатым Музам, и совершительным

Судьбам, и Счастью Дня, и Солнцу,

Гений Эллады, творю обеты!

Тобой созданный вижу сих глыб упор,

Подъявший мощно славу надстолпия,

Как лира — гимн Терпандра! Вижу

Ко мней созвучье! Благоговейно

Вхожу с молитвой: вечно живете вы

В ограде тесной, вы, к полоненному

Столпов двойным венцом Олимпу

Лик возносившие лучезарний!

Святей молитва в храмах оставленных,

И глас твой громче, царь Посидон, звучит

Из–за пустыни травянистой

В гордом безлюдьи твоих святилищ!

Сих плит истлевших золототенные

Несли ступени многую дань морей:

Дары пловцов, тобой спасенных,

Ценных сосудов литое бремя.

Блужданий долгих из киммерийских волн

Обретши пристань, пред алтари твои

С чем приступлю — певец смиренный?

С древним напевом ожившей лиры.

МОЛИТВА КАМИЛЛА285

О, боги! вражье мертвое воинство,

Тут — жен молящих, там — проклинающих,

На выях преклоненных — ига,

Царственных Вей погребальный пламень, —

И заклегтавшей, оболочившей вдруг

Шелом мой крылья багряновейные —

Победы мощной крылья вижу, —

Боги, тягчимый чрезмерным счастьем!…

Вы льстили падшим; их упитали вы

На снедь железу: и преждевременно

Врагом венчанный храм обрызган —

Жертвой стотельчей вождя и Рима!

К престолам новым из ненавистных стен

В одежде снежной вас путеводит хор:

Грядите в Рим святой!… Но, горе! —

Тенью ваш сонм упредила Ревность!

Стремится в туче Страшная, чей удел —

Свергать вершины уединенные,

Равнять дубы с кустом ползучим, —

Вот Немезида! вот Месть Победы!

Грозящей Девы предотвратив удар,

Летите сами вы, милосердые,

На стан победный с отчей карой,

Сами взыщите возмездье славы!

Когда ж великих ждет скорбь великая, —

Вождя разите, но пощадите Рим:

Да примет он вселенной скипетр, —

Мне же не молкнет хвала вселенной!

Да поминают имя Камиллово

Квириты, славя отчии подвиги!…

Но если Рим меня забудет, —

Боги, казните неблагодарность!

ДОВОЛЬНО!

Satis vixi vel vitae vel gloriae.286

C. lulius Caesar

Ты сердцу близко, Солнце вечернее,

Не славой нимба, краше полуденной,

Но тем, что коней огнегривых

К Ночи стремишь в неудержном беге.

«Помедли», молит тучка багряная;

«Помедли», долы молят червленые:

Мир, отягчен лучистым златом,

Боготворит твой покой победный.

И горы рдеют, как алтари твои;

И рдеет море влажными розами,

Сретая коней огнегривых:

Ты ж их стремишь в неудержном беге.

И мещешь в мир твой пламя венцов твоих,

И мещешь в мир твой пурпур одежд твоих:

Венец венцов тебе довлеет —

Счастия легкий венец: «Довольно».

THALASSIA287

На ветвях зеленых качаются райские птицы;

Поют они песни про славу морской Царь–девицы.

Лермонтов

БОГИНИ

Она глядит в просветы пиний,

Она сияет меж олив —

И гонит звонко яхонт синий,

Вспенясь, в ликующий залив.

Ткань Ореад — лазурный дым

Окутал кряж лилово–серый;

Она ж играет перед ним

С пенорожденною Киферой.

Богиням храм меж сих дерев,

Над синевой неизреченной, —

Мне снится — блещет, иссеченный

Под гимны ионийских дев.

НЕПОГОДНАЯ НОЧЬ

За серооблачными мглами

Блуждает молний тусклый бег.

Как птица белая, крылами

Бьет Непогода в темный брег.

Слепит и кажет день мгновенный,

Как в истощенные бразды

Всей хлынут ширью светлопенной

Широкодольные гряды.

Над молом, гребней перекатных

Стоит прибой седым бугром;

И вторит, в реве вод обратных,

Громам пучины горний гром.

МАДОННА

Седой пожар над хлябью рева…

Клубится к небу влажный дым…

Но Твой утес встает, о, Дева,

Из лютых бездн, несокрушим!

Всю ночь, стеня, набегом бури

Опустошались берега.

Сияний облачных в лазури

Омытой тонут жемчуга.

А волны злобные, надмясь,

Под темной бронзой звучных броней,

Мерно–ударною погоней

Летят, вспеняясь и дымясь…

Но Твой, о Дева, столп надежный

В их адской мгле, как страж, стоит;

И мрамор Твой в лазури нежной

Летучей радугой повит!

ВЕЧЕРНИЕ ДАЛИ

Как огневая колесница,

Сквозя чрез облачную стень,

Мчит над морями беглый день

Солнцедоспешная Зарница.

То в лоно темных вод излом

Пламенноствольных копий мещет;

То в горнем зареве крылом,

Как огневейный дух, трепещет…

Там — дали новые чудес,

Где из кудели легкорунной

Нависший дождь и проблеск лунный

Прядут эфир златых завес.

Прозрачных струй дымится пряжа —

Вечерних марево Наяд…

Из волн, под озареньем кряжа,

Восходит пышностенный град…

ЯВЛЕНИЕ ЛУНЫ

Луч тронул гребни. В берег бьет,

Тоскуя, вал нетерпеливый…

Туч свето–отканый намет

Луна разъемлет… Мрак ревнивый

Навис над вспыхнувшим сребром…

Стихий слиянных пир созвучный!

Все — блеск, движенье, плеск и гром…

А — соглядатай, дух разлучный,

Таящий в тучах зоркий страх, —

Пред Ясноликою Зарница

Мелькнет — ты скажешь: горний прах

Взмела богини колесница.

ПОЛНОЛУНИЕ

Лишь черный хрящ в росе алмазной,

Да цепи скал, да зыби блеск…

Ревучий сбег, гремучий плеск,

Прибоя плеск однообразный…

Над морем полная луна

На пепле сизом небосклона;

И с преисполненного лона

Катится сонная волна —

И на зерцало влаги встречной

Роняет изумруд лучей…

Вдали ж не сякнет искротечный,

Бело–расплавленный ручей…

Стихий текучих колыбель,

То — мир безжизненно–астральный?

Или потоп первоначальный —

Земли младенческой купель?

ВСТРЕЧА

За мысом занялася мгла;

Чуть рдея, путь дымится млечный

На поле звезд, остроконечный,

Рисует парус тень крыла.

И прегражден наш бег раздольный,

И вещий ужас грудь теснит,

Меж тем как полог треугольный

Полнеба тихо полонит,

Беззвучной тайной рея мимо…

Недвижен кормщик на корме…

Миг — и, луной вослед сребримо,

Ветрило тонет в полутьме…

От мыса путь огнится встречный,

И дале Тень, и выше твердь…

О, вёсел плеск! О, пояс млечный!

О, блеск живой!… О, Жизнь! О, Смерть!..

СФИНКС ГЛЯДИТ

Как замок медный, где Даная

Приемлет Зевса дождь златой, —

Гора зардела медяная

Под огнезрачною фатой.

Не дева негой бледной млеет

Под ливнем пламенным небес —

Зыбь хрисолитная светлеет

В эфире солнечных завес.

Как сизый пепл, над влагой рея,

Ночь сторожит огнистый день,

Где — стройный Сфинкс — легла Капрея,

Как тайны изваянной тень.

Хладеет Иския. Но плавит

Огнь поздний мощно медь зыбей,

И брег в смарагдном блеске славит

Волны багряный гименей.

И Сфинкс глядит, и простирает

Тень лап в мерцанье Нереид…

И все бледнеет, умирает, —

И все мертво… И Сфинкс глядит…

ЗЕРКАЛО ЭРОСА

While fast together, alive from the abyss

Clung the soul–wrung implacable close

kiss.288

D. — G. Rossetti

Грозная туча

Над мраком синим

Вечерних волн…

И туча нисходит,

И волны чернеют…

И в дымной мгле

Грозят, полу–зримы,

Утесы Смерти.

Куда, куда

По сизым грядам,

Пугливый рой

Доверчивых крыл?

Куда влечет

Ладью за ладьей

Из мрака волн

Златистый призыв?

*

Отблеск умильный

Зари вечерней

Под бровью туч…

И остров вершинный

Плывет в озареньи —

Эфирный дом

Надежд светлоликих,

Элизий плена.

Одни, садов

Под черной листвой,

Рука с рукой,

С устами уста,

Роптанье волн

Мы ловим вдали,

Зари в очах

Златистый восторг!…

*

Нам снится:

Мирообъятным

Лоном любви —

То море внизу

И облак тьмы,

Ветрила трепет,

Злато зари —

И среброризый,

Брезжущий брег —

Мы держим, бессмертные боги…

Нам снится:

Жертва и боги,

Чуждый тот miр

И дольний тот сон

Замкнув в груди,

Лобзанья мукой

Слиты на миг,

Глядим в немую

Вечность очей —

Бессмертную, вечную вечность…

Рука с рукой,

С устами уста,

Каплю за каплей пьем

Сладостной муки сон…

А над нами, вещая

О роке, ропщет

Стройная ночь кипарисов.

В ЧЕЛНЕ ПО МОРЮ

I

Помнишь, как над бездной моря

В легкопарусном челне

Мы носились, с ветром споря,

По ликующей волне?

Как на нас, грозя, стенами

Мчались воды, вспенены?

Как лазурные под нами

Разверзались глубины?

Бурно грудь порыв отваги

Напрягал, как паруса.

Песнь твоя мятежной влаги

Побеждала голоса.

Все рвалось, и все летело —

Вал и брызги, ветр и челн;

А спокойный кормчий смело

Правил путь чрез гребни волн…

Над пучиной буйной страсти

Ныне так же мы скользим;

Вверя жребий чуждой власти,

Так же властвуем над ним.

И взыгравшей светлой бури

Нам угрозы не страшны;

И волнуемой лазури

Вожделенны глубины.

II

Между двух мерцаний бледных

Тихо зыблется наш челн:

Тлеют севы звезд нобедных;

Тлеет пепл вечерних волн.

Над лиловой гладью, мимо,

Ночь плывет, свой лик тая,

И журчит, ладьей гонима,

Переливная струя.

Сон пустыни… Мгла покоя…

А с туманных берегов

Долетают звуки боя,

Спор неведомых врагов.

Гром набега… Гул погони…

Кинув синие луга, —

Знаю — то морские кони

Потрясают берега…

Дальний ропот океана

Чутко внемлет тишина…

Нас несет Левиафана

Укрощенного спина!

Силе страшно–благосклонной

Ты доверилась со мной,

И стремишься над бездонной,

Беспощадной глубиной.

III

Час истомы, час отлива…

Поздно. Пристань далека.

По излучине залива

Два зажглися маяка.

Мы ж от искры путеводной

Своенравно держим прочь —

И дерзаем бег свободный

В неразгаданную ночь…

Поздно. Скоро месяц встанет

Встретить челн из дальней мглы,

И желанный брег оглянет,

И попутные валы.

Но лишь омут звезд трепещет

В тайне тверди, в тайне волн;

Да, браздя пучину, мещет

Брызги тлеющие челн.

Фосфорические блески

В переливах без числа

Ткут живые арабески

Вкруг подвижного весла…

Свет предлунный пламенеет;

Ярче искрится зенит…

Брег угаданный темнеет, —

Брег таинственный манит…

ПРИЛИВ289

Марии Михайловне Замятниной

Предтеча резвая прилива —

Покроет влага гладь песков,

Неудержима и бурлива,

Зерцалом светлых облаков —

И медлит миг — и вспять, пуглива,

Отхлынет, с громом злой гряды

Звенящих струй мешая речи…

Гряда идет, а ей чрез плечи,

Нетерпеливы и седы,

Растут вспененные ряды.

И, веселяся, Старец–Море

На чад, бегущих в бурном споре,

Глядит, сребрясь, издалека.

А вкруг, в затопленном просторе,

Смеясь, лучатся облака.

НА СКЛОНЕ

Овцы бродят подо мною,

Щиплют зимний злак стремнин.

С Атлантической волною

Из обрывистых глубин

Веет солью. Твердь яснеет

Робкой лаской меж камней.

Даль туманная синеет;

Чайка искрится по ней…

Горько, Мать–Земля, и сладко

Мне на грудь твою прилечь!

Сладко Время, как загадка

Разделения и встреч.

С тихим солнцем и могилой

Жизнь мила, как этот склон, —

Сон неведения милый

И предчувствий первый сон!

СТУПЕНИ ВОЛИ

Воля! хищницею нищей —

Рыжей птицей стен рудых —

Ты гоняешься за пищей

В смутной бездне вод седых.

Стаей чаек окликаешь

Ты пустынные скалы,

И на косный брег толкаешь

Неистомные валы.

И, туманная, синеешь

Предо мной и надо мной;

И в груди моей земной,

Неземная, пламенеешь!

Одиночество творишь

Ты единством волн безбрежных,

И из уст моих мятежных:

«Так, да будет!» — говоришь.

МГЛА

Снежный саван пал на обрывы скал,

И по тернам нагорным — снег.

И в безднах из мглы чуть брезжут валы,

Опеняя незримый брег.

И глубинная мгла до Земли досягла,

И Твердь низошла к Земле.

И, как остров — один меж безликих пучин, —

Она тонет в единой мгле.

Океан и Твердь — как рожденье и смерть;

И Земля — о, горький сон!…

И ветра вой, — ив безднах прибой, —

И по тёрнам нагорным — стон…

И реет порой, как духов рой,

Стая чаек чрез туман;

И садится на брег, и — как свеянный снег —

На родимый падет Океан.

ГОЛОС МОРЯ

В белосумрачном рассвете —

Словно гул колоколов…

Узнаю тебя в привете,

Океан, твоих валов!

Твой ли зов я слышу, Море?

Твой ли, Вечность, этот зов?

Место есть в глубоком хоре

Стонам смертных голосов.

Дальний звон над ложем реет…

На устах горит: «Иду!…»

С каждым смутным вздохом веет

В белом сумраке: «Я жду…»

ВЕНЕЦ ЗЕМЛИ

Пьяный плющ и терен дикий,

И под чащей — скал отвес,

Стремь — и океан великий

До безбрежности небес…

Так Земля в венце терновом,

Скрытом силой плющевой,

Мерит с каждым солнцем новым

Даль пучины роковой.

Там, за гранью, солнце тонет,

Звезды ходят — вечно те ж…

Вал дробится, берег стонет —

И венок, как вечность, свеж.

Солнце тонет, мир покорен —

Звезды те ж выводит твердь…

Жизнь венчает дикий тёрен,

Пьяный плющ венчает смерть.

ОРЕАДЫ

Sie dürfen früh des ewigen Lichts ge-

messen,

Das später sich zu uns hernieder wendet.290

Goethe, Faust II

НА КРЫЛЬЯХ ЗАРИ

В час, когда к браздам Титана, вслед колесам золотым,

Дол, курильница тумана, благодарный стелет дым

И, покорствуя, приемлет синей ночи тихий дар,

А с востока даль объемлет сребропламенный пожар —

И, царя, луна восходит в блеске дивном из–за гор

И в ущелия низводит чародейственный дозор,

И в очах вскипают слезы, и, проснувшися с луной,

Реют видящие грезы над почившею страной, —

Еслиб сил стихийных крылья были смертному даны

И по воле, без усилья, уносили в те страны,

Где забвенье, где блаженство тайный голос нам сулит,

Где сияет совершенство, где желанье не долит, —

К дальним плыл бы я вершинам — тучкой в лунных перлах туч, —

Где, по девственным стремнинам, рдеет запоздалый луч,

К лону снежной багряницы золотой бы струйкой льнул,

Бег вечерней колесницы упредил и обманул…

Всю бы ночь, всезрящим духом, чужд алканий, чужд оков,

Я ловил бесплотным ухом содроганье ледников,

Водопадов дольний грохот, громы тяжкие лавин,

Горных эхо долгий хохот в звучном сумраке теснин;

В очарованной неволе все б глядел, как вечным сном

Спит царица на престоле в покрывале ледяном;

Как луна, зардев, садится за туманной пеленой;

Как венец алмазный льдится, обнят звездной глубиной.

Я бы стлался змием дымным по извивам пропастёй;

Я б смеялся диким скимном в зевы алчущих пастёй;

На груди чудовищ белых грудь крепил и охлаждал;

От созвездий оробелых золотой бы вести ждал—

И когда в святыне зрящей дрогнет вспыхнувший эфир

И по лествице горящей вниз метнется трубный клир, —

Я б чело моей царицы дымкой облачной обвил,

Я бы первый луч денницы, упредив, благословил!

СТРЕМЬ

Как горный стрелок,

В обходах ловчих,

Угорьем, ущельем,

Чрез дебрь и кручь,

Кружит — и внезапно

Висит над обрывом,

В убежище серны, —

И яром под ним

Краснеет бор!

И кряжем идет,

Где чахнет хвойник,

Где пажити блекнут;

Меж диких скал

И омутов черных,

По теменям горным,

Он рыщет и топчет

Первины снегов

Под небом тьмы!

И сходит к зеленым

Пастбищам долу,

И злачным разлогом,

С ключом студеным,

Резвый, сбегает, —

Забыв о бездне…

И вдруг —

Над зевом пустым,

На стремном краю,

Стоит — не дышит,

И мерит кружащимся взором

Во мгле глубинной

Дольние дали…

Сияют глубоко

Очи — озера,

И в небо глядятся;

И вниз с уступов

Прядают, блеща,

Живые воды…

А там —

Змеистым сребром

Мерцает река;

И сходит льдяный

С поднёбесья полог на долы…

Глядит, вздивяся,

Путник — не дышит…

ПРЕД ГРОЗОЙ

На среброверхий свой шатер

Дух гор навеял пепл суровый,

И скорби мрак чёрно–лиловый

До их подножия простер.

Как смерти зрак, встает над долом

Гора под ризой грозовой,

И вторит рокот гробовой

Громов прерывистым глаголам.

И ужас высей снеговых

Внезапной бледностью бледнеет,

И дол, приникнув, цепенеет

При вспышках молний змеевых.

ДОЛ

Мгла сеет дождь. Путь бледный долог…

Угрюмых скал рудой орел —

Я б возлетел за низкий полог,

Застлавший бледный, долгий дол!

На узкий гроб — как саван плотный,

На душный склеп — как тяжкий кров,

Налегший разорвал покров! —

И мне мерцал бы снег бесплотный

Вечерних неземных шатров…

РАЗРЫВ

Как в лен жреца, как в биссос белый,

В свой девственный одеян снег,

Незыблем он — окаменелый

Земли от дольнего побег!

Дерзни восстать земли престолом!

Крылатый напряги порыв!

Верь духу — и с зеленым долом

Свой белый торжествуй разрыв!

ДВА ВЗОРА

Высот недвижные озёра —

Отверстые зеницы гор —

Мглой неразгаданного взора

Небес глубокий мерят взор.

Ты скажешь: в ясные глядится

С улыбкой дикою Сатир, —

Он, тайну Мойр шепнувший в мир291,

Что жребий лучший — не родиться.

ДУХИ И ДУШИ

И милость радуги сияет

Над озаренной высотой,

И растворенной красотой

Ткань влаги тонкой напояет.

И с круч смарагдных дым прозрачный

Висит и веет, и лучи

Робеют в дол добрызнуть мрачный,

Где, рай покинув огнезрачный,

Седые прядают ключи.

ВОЗВРАТ

С престола ледяных громад,

Родных высот изгнанник вольный,

Спрядает светлый водопад

В теснинный мрак и плен юдольный.

А облако, назад — горе —

Путеводимое любовью,

Как агнец, жертвенною кровью

На снежном рдеет алтаре.

ПРОСТИ!

«Иди, скиталец бесприютный!»

— «Прости ж!…» И гаснет эхо гор…

А в очи мне из бездны смутной

Глядит, как взор безумья мутный, —

Как смерть, зияющий — укор…

И в бездне мчатся, как Мэнады,

Разлуки жадные струи…

И горы белые мои —

Как лунный сон… И нет отрады,

Ни мира сердцу…

ВЕЧНОСТЬ И МИГ

Играет луч, на гранях гор алея;

Лучится дум крылатая беспечность…

Не кровью ль истекает сердце, млея?…

Мгновенью ль улыбнулась, рдея, Вечность?

Лобзаньем ли прильнуло к ней Мгновенье?…

Но всходит выше роковая млечность.

Пугливый дух приник в благоговенье:

Гость бледный входит в льдистый дом к Бессмертью,

И синей мглой в снегах легло Забвенье…

Молчанье! Вечность там, одна со Смертью!

НА ВЫСОТЕ

Мне ужас памятен громад оледенелых,

Подобный хаосу валов оцепенелых,

Вблизи нависнувшей над пропастью скалы,

И дали, полные отяжелевшей мглы,

И облак солнечный над пеленой тумана,

И главы гор по ней, как рифы океана,

И в аметистово–прозрачной глубине

Озер подводных ртуть, сверкающих на дне,

И золото снегов на пиках крутобоких,

И высей тихий блеск, и тень долин глубоких…

И миг мне памятен: как самоцветный лал,

В разлив расплавленный диск лучезарный пал

И в пурпурных волнах, как слиток раскаленный,

Тонул и выплывал над далью потопленной,

И в плавном торжестве роскошно догорал,

Доколе острова темнеющий коралл,

Как пристань, ждущая божественной галеры,

Над ней не распростер прохладные пещеры

И день, как лиры вздох, за рифом не угас…

Сестра моей Звезды была со мной в тот час

Над бездной, в вышине, одна — с вечерней славой;

Заветов пламенных грозою величавой

Меня обвеяла, и прорицала мне

О жизни, тонущей в пурпуровом огне,

О крыльях, реющих за грезою надзвездной,

О славе золотой, пылающей над бездной,

О цели творческой священных берегов.

И зевом гибели, пред вечностью снегов,

Грозящей я клялся, и повторял обеты:

Исполнив меру мышц, достичь победной меты;

Молвы враждебной суд, как суд друзей, презреть —

И, крайнее дерзнув, единою гореть

Мечтой излюбленной и волей вдохновенной

В надежде золотой, в надежде дерзновенной!

АЛЬПИЙСКИЙ РОГ

Средь гор глухих я встретил пастуха,

Трубившего в альпийский длинный рог.

Приятно песнь его лилась; но, зычный,

Был лишь орудьем рог, дабы в горах

Пленительное эхо пробуждать.

И всякий раз, когда пережидал

Его пастух, извлекши мало звуков,

Оно носилось меж теснин таким

Неизреченно–сладостным созвучьем,

Что мнилося: незримый духов хор,

На неземных орудьях, переводит

Наречием небес язык земли.

И думал я: «О, гений! как сей рог,

Петь песнь земли ты должен, чтоб в сердцах.

Будить иную песнь. Блажен, кто слышит».

И из–за гор звучал отзывный глас:

«Природа — символ, как сей рог. Она

Звучит для отзвука; и отзвук — Бог.

Блажен, кто слышит песнь, и слышит отзвук».

СОНЕТЫ

НА МИГ

День пурпур царственный дает вершине снежной

На миг: да возвестит божественный восход!

На миг сзывает он из синевы безбрежной

Златистых облаков вечерний хоровод.

На миг растит зима цветок снежинки нежной,

И зиждет радуга кристально–яркий свод,

И метеор браздит полнощный небосвод,

И молний пламенник взгорается, мятежный…

И ты, поэт, на миг земле печальной дан!

Но миру дольнему тобою мир явленный

Мы зрели, вечностью мгновенной осиян, —

О, Пушкин! чистый ключ, огнем запечатленный

Мечей, ревнующих к сынам юдольных стран! —

И плачем вечно мы в тоске неутоленной…

ВОСПОМИНАНИЕ

Когда Харит наперсник дерзновенный

Вдруг обнажит лик вечной Красоты, —

Его мечте не веря вдохновенной,

Нежданный лик смущенно видишь ты…

Нойпобежден спор косной слепоты,

И вот — слеза, и трепет вдруг мгновенный,

И памяти ты внемлешь сокровенной:

«Художник прав: я зрел сии черты!»

Звучите нам, небесные залоги!

Что зрели мы — еще блаженны боги, —

Художества, напоминайте нам!

О, Музыка! в тоске земной разлуки,

Живей сестер влечешь ты к дивным снам:

И тайной Рок связал немые звуки.

ПОЛЕТ

Из чуткой тьмы пещер, расторгнув медь оков,

Стремится Музыка, обвита бурной тучей…

Ей вслед — погони вихрь, гул бездн, и звон подков,

И светоч пламенный, как метеор летучий…

Ты, Муза вещая! Мчит по громам созвучий

Крылатый конь тебя! По грядам облаков,

Чрез ночь немых судеб и звездный сон веков,

Твой факел кажет путь и сеет след горючий.

Простри же руку мне! Дай мне покинуть брег

Ничтожества, сует, страстей, самообманов!

Дай разделить певцу надвременный твой бег!…

То — Прометеев вопль, иль брань воздушных станов?

Где я?… Вкруг туч пожар — мрак бездн — и крыльев снег, —

И мышцы гордые напрягших мощь Титанов…

СНЫ

«Проснись, пора домой!» — сказал мне голос мирный.

В забвеньи полусна покинул я ночлег;

Но к Утренней Звезде летя чрез понт эфирный,

Воспомнил синий Понт, златистый дальний брег…

И брега я достиг. Равниною сафирной

Ладья готовилась стремить скользящий бег:

Сонм светлый покидал, в венцах, с игрою лирной,

Для горьких снов Земли обитель горних нег.

Тоскующий порыв умчал меня назад, —

Я Землю вновь узрел, с отрадой слез обильных:

Был тих прекрасный Miр, и пламенел закат.

Но жизнь минувшая спала меж плит могильных,

И пуст был чуждый Mip… С востока веял хлад:

Туда меня влекло желанье крыльев сильных…

УВЛЕЧЕНИЕ

Где цепью розовой, в сияющей дали,

Тянулись облака и в море отражались,

Лазурные валы, горя, преображались

И ризу пурпура прозрачного влекли.

Мы ж к пламенным волнам — стремясь — не приближались:

Они бежали нас; чем дале мы гребли,

Пространства бледные за нами умножались,

Где тень и отблеск волн ночной узор плели.

Мы тень с собой несли — и гналися за светом…

Но вдруг опомнились: исчез лукавый сон, —

Внезапно день потух, и потемнело море.

Вставал далекий брег суровым силуэтом,

И безразличен был поблекший небосклон, —

И сердце — гордое свое ласкало горе.

ЛЮБОВЬ

Мы — два грозой зажженные ствола,

Два пламени полуночного бора;

Мы — два в ночи летящих метеора,

Одной судьбы двужалая стрела!

Мы — два коня, чьи держит удила

Одна рука, — одна язвит их шпора;

Два ока мы единственного взора,

Мечты одной два трепетных крыла.

Мы — двух теней скорбящая чета

Над мрамором божественного гроба,

Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,

Себе самим мы — Сфинкс единый оба.

Мы — две руки единого креста.

ИТАЛЬЯНСКИЕ СОНЕТЫ

Италия, тебе славянский стих

Звучит, стеснен в доспех твоих созвучий!

Стих родины отзвучной и певучей,

Прими его — дар от даров твоих!

АДРИАТИКА

Над серой бездной вод означилась луна,

И дали жидкий блеск, и струй металл текучий…

Ветр мечет мертвый лист по отмели зыбучей,

Где начертал отлив немые письмена.

Воюет, ропща, мель седая глубина —

И шлет вспененный вал — и изумруд кипучий

В прозрачный зиждет свод — и бурею ревучей

Падет — и вспять скользит — и вновь идет, гневна.

Свой щит оранжевый над влагой воздымая,

Длил парус искру дня: угасла и она…

За гулким зовом волн зияет ночь немая…

Мы жили: полон дух, и полны времена!

И вновь к тебе летим, к тебе — две чайки, — Майя! —

Где плещет ночь и день зеленая волна.

БАРКАРОЛА

Над лунной негой волн, в ладье, под тайной маски,

Моя Печаль поет при плеске баркарол,

И лютни звон струит свой палевый Пактол

В опаловую даль, где, млея, тонут краски…

Моя Печаль молчит, бледна от негь и пляски;

Ей плещет буйный хор с ликующих гондол;

Жестокость в кудри ей, с извивом жадной ласки,

Вплетает алых роз стожалый ореол.

Но Жалость юная с подругой делит розы,

Багрит венец лилей и льет с улыбкой слезы…

А с брега, мертвый взор вперив на дальний челн,

Тень, погребальные влачащая одежды,

Белеет, — и на зов покинутой Надежды,

«Прости!» — звучит ответ над лунной дремой волн.

ЛАГУНА

Над бледным саваном недвижимой лагуны,

Мрача покой небес и млечный кругозор,

На брег отчаянья дерев нагой позор

Зовет уснувший гром и летних гроз перуны.

Угрозой черною над краем черной дюны

Стоит зима дубов, и в страхе ловит взор

Окостенелых мышц чудовищный узор,

Ожесточения страдальческие руны…

Чуть плещет низкий вал в прибрежном тростнике.

Вися над бездной, челн колеблет вдалеке

Свой образ, вод стеклом незримым отраженный.

И, тенью царственной означив небосклон,

Встает туманный град в дали завороженной,

Как гордой памяти неусыпимый сон…

LA PINETA

Покорный день сходил из облаков усталых;

И, как сомкнутые покорные уста,

Была беззвучна даль, и никла немота

Зеленохвойных чащ и немощь листв увялых.

И кроткою лилась истомой теплота

На нищий блеск дубов, на купы пиний малых;

И влажная земля, под тленьем кущ опалых,

Была, как Смерть и Сев, смиренна и свята…

Таким явился мне, о, мертвая Равенна!

Твой лес прославленный, — ты, в лепоте святынь,

Под златом мозаик хранительных забвенна!

И был таков твой сон и скорбь твоих пустынь,

Где веет кротко Смерть, под миром крыл лелея

Мерцающую Жизнь, как бледный огнь елея.

«ВЕЧЕРЯ», ЛЕОНАРДО

Александре Васильевне Гольштейн292

Гость Севера! когда твоя дорога

Ведет к вратам единственного града,

Где блещет храм, чья снежная громада

Эфирней гор встает у их порога,

Но Красота смиренствует, убога,

Средь нищих стен, как бледная лампада:

Туда иди из мраморного сада

И гостем будь за вечерею Бога!

Дерзай! Здесь мира скорбь, и желчь потира!

Ты зришь ли луч под тайной бренных линий?

И вызов Зла смятенным чадам Мира?

Из тесных окон светит вечер синий:

Се, Красота из синего эфира,

Тиха, нисходит в жертвенный триклиний.

IL GIGANTE293

Средь стогн прославленных, где Беатриче Дант,

Увидев: «Incipit», воскликнул, «Vita Nova», —

Наг, юноша–пастух, готов на жребий зова,

Стоит с пращой, себя почуявший Гигант.

Лев молодой пустынь, где держит твердь Атлант.

Он мерит оком степь, и мерит жертву лова…

Таким его извел — из идола чужого —

Сверхчеловечества немой иерофант!

Мышц мужеских узлы, рук тяжесть необорных,

И выя по главе, и крепость ног упорных,

Весь скимна–отрока еще нестройный вид, —

Все в нем залог: и глаз мечи, что медля метят,

И мудрость ждущих уст — они судьбам ответят! —

Бог — дух на льва челе… О, верь праще, Давид!

«MAGNIFICAT», БОТТИЧЕЛЛИ294

Как бледная рука, приемля рок мечей,

И жребий жертвенный, и вышней воли цепи,

Чертит: «Се аз, роба» — и горних велелепий

Не зрит Венчанная, склонив печаль очей:

Так ты живописал бессмертных боль лучей,

И долу взор стремил, и средь безводной степи

Пленяли сени чар и призрачный ручей

Твой дух мятущийся, о, Сандро Филипепи!

И Смерть ты лобызал, и рвал цветущий Тлен!

С улыбкой страстною Весна сходила в долы:

Желаний вечность — взор, уста — истомный плен…

Но снились явственней забвенные глаголы,

Оливы горние, и Свет, в ночи явлен,

И поцелуй небес, — и тень Савонаролы…

MARIS STELLA

У гордых берегов полуденной земли,

Когда звезда любви сияла с небосклона,

Тебе, царица волн, небесная Диона,

Звучало кормчего хвалебное «Внемли!» —

Где из туманных бездн и меркнущей дали,

Чрез лунные бразды сафироваго лона,

Горя средь новых звезд, звезда морей — Мадонна —

К отрадной пристани приводит корабли.

И в час, когда валы в вечерней блещут славе,

С утесов голубых ее встречает «Ave»,

И сходит влажный гимн на тень небесных роз.

И, угадав сквозь сон восход ее заветный,

Я внемлю, с пеньем волн, из кущ лилейных грез,

Как Angelus парит в лазури предрассветной.

ВЕСНА

Округлых облаков лилейные толпы,

И млея, и клубясь над гладью моря дальной,

Роняют в светлый сон голубизны кристальной

Блестящих отсветов недвижные столпы.

Далече стелет челн лазурные тропы;

Белеет анемон, и дышит цвет миндальный,

И легкий пар таит волной фаты венчальной

Весны полуденной неслышные стопы.

И часто с кряжа гор — ущелий гость бездомный —

Брега окликнет гром, — и льется теплый дождь,

И жаркая земля вздыхает грудью томной.

И в рощах флейты глас поет — желаний вождь,

С тоской разымчивой — протяжный — неразлучен…

И сладостный призыв мятежно–однозвучен…

LA SUPERBA

Тень реет. В глубине, за рощей горных пиний,

Залива гневный блеск под грозовым крылом,

И зыбкой чешуи изменчивым стеклом —

Туч отраженный мрак, и волн отлив павлиний…

А на краю земли, в красе надменных линий,

Восточный стражник — мыс подъемлет свой шелом295,

И синие хребты властительным челом

Из влажной бирюзы встают до тучи синей.

Лазурный дух морей, безвестных гость дорог —

Вдали корабль; пред ним — серп лунный, вождь эфирный..

Уж день переступил предельных скал порог.

Но горном тлеющим, в излучине сафирной,

В уступах, на чертог нагромоздив чертог,

Все рдеет Генуи амфитеатр порфирный.

КИПАРИС

Очей глубокий мрак жена, под мраком риз

Недвижная в немом величии котурна,

Вперила в ночь ветвей, где в нише блещет урна;

Ласкает беглый день во мху разбитый фриз…

Так на развалинах святой земли Сатурна,

Смуглея меж олив, как средь богинь Парис,

Благоуханный мрак возносит кипарис;

С ним глубь небес ярка, и даль холмов — скульптурно.

Древа теней, чей сон питает Асфодел!

Им любо грезить Ман мерцающий предел,

Нарциссам темных вод, над зеркалом их лона —

Иль, гибкий зыбля ствол у прага древних вилл,

Как иглостолпный сонм провидящих Сивилл,

Внушать священный ритм стремленьям Аквилона.

ЛУННЫЙ ПЛЕН

Идет богиня в лучезарной столе,

Влача в волнах край столы сребротканой

Взор полонен текучею Дианой,

И спит мечта в магической неволе.

Я все б глядел, с усладой неустанной,

Как мнет Эол серебряное поле,

Как зыбь ползет и стелется на воле,

Змеиная, средь зелени туманной…

Но светлых вод милей мне холмы эти,

И мрак надежный лиственного крова,

И древней рощи усыпленный лепет;

Милей просветов окрыленных трепет

Меж чутких кущ, и призрачного лова

В тени олив раскинутые сети.

SPECULUM DIANAE296

Ивану Михайловичу Гревсу297

Вот зеркало Дианы. Тесно круг

Магический дубрав и пастбищ горных

Сомкнул свой плен над чашей вод озерных.

Богиня здесь, в нагой толпе подруг,

Купается, иль бегом ног проворных,

Играючи, днесветлый топчет луг,

Иль, лань спугнув меж кипарисов черных,

Лук емлет свой и напрягает туг;

Иль, загрустив над серебром пучины

Глухих морей, придет сюда, клоня

Над влагой лик божественной кручины.

И рано здесь жар остывает дня;

И Рима дщерь смолистые лучины

Сюда несет обетного огня.

L’ARCO MUTO298

Наяды ли воззвали этот свод

Из лунных струй? Иль рухнули чертоги

Полубогов, и древние пороги

Меж мертвых скал покрыла тайна вод?

Не бойся тьмы: недолог переход.

Сияет ночь за бровью свода… Ноги

Кропит росой алмазной хоровод,

Влекущий сеть серебряной дороги.

Как стройный вздох, «Иди!» звучит напев…

Опасен глас сереброногих дев,

Гекаты луч и марева Протея!

Не верь пучин играющим богам,

Когда манит Тритонов Галатея,

Рога ревут, и вторит свод рогам!

СУБИАКО

Громады скал грозят со всех сторон;

В гробах теснин гремит поток кипучий.

Средь сих дубрав, о, Пан, стоял твой трон!

Твоя свирель будила дол дремучий!

Умолкнул Пан: за ним пришел Нерон, —

И встал сей свод, лозой увит ползучей.

Млеком Мэнад, Горгоны кровью жгучей

Вспоенный бог, за Паном умер он…

И Бенедикт, обрев приют скалистый,

Елей молитв возжег в пещере мглистой:

И новый Бог стал богом этих мест.

Вотще грозил полнощный голос Пана,

И зверь блуждал, рыкаючи, окрест,

Открытый нам виденьем Иоанна.

МОНАСТЫРЬ В СУБИАКО

За мной — вершин лиловый океан;

И крест, и дверь — в конце тропы нагорной,

Где каменных дубов сомкнутый стан

Над кручей скал листвой поникнул черной.

Как стая змей, корней извив упорный

Проник утес в отверстья старых ран:

Их сеть тверда, как их оплот опорный;

Их сень вотще колеблет ураган.

Вхожу. Со стен святые смотрят тени;

Ведут во мглу подземную ступени;

Вот жертвенник: над ним — пещерный свод.

Вот вертоград: нависли скал угрозы;

Их будит гром незримых дольних вод;

А вкруг горят мистические розы.

КОЛИЗЕЙ299

Как тяжкий гулок свод, и мрак угрюм и густ!…

Вхожу: луна сребрит истлевшие громады.

Как впадины очей потухнувших, аркады

Глядят окрёст. Все спит. Простор арены пуст…

И мнится: древний род Неронов и Локуст

Наполнил чуткий мрак… Теснятся мириады.

Незримо — зоркие, на мне лежат их взгляды.

Беззвучный слышен плеск, и клик безгласных уст…

Что жадным трепетом, как в дни кровавых оргий,

Волнует их прилив под бледною луной?

Куда вперен их взор? Что движет их восторги?…

На светлом поприще чья тень передо мной?…

Взгляну ль назад, тоской и ужасом объятый?…

Крест виден на тени, и на кресте — Распятый…

LA STANZA DELLA DISPUTA300

Есть в Вечном городе, друзья, чертог один,

Где вечные звучат с поблекших фресок споры:

Там ищут Истины мыслители Афин;

Там молят Истины святых Отцов соборы.

Им внемлют Вещие с таинственных вершин:

Вот Справедливая мечем решит раздоры:

Вот учит Мудрая «познанию причин»:

Но к тайне Божества летят Небесной взоры.

И дева светлая — одна из их числа —

Царит на троне туч, и Дафною священной

Чело возвышенных прозрений обвила…

Ты, ты, Поэзия! Ты с лирой вдохновенной

Одна взяла в удел могучих два крыла,

Чтоб к Истине парить дорогой дерзновенной!

СИКСТИНСКАЯ КАПЕЛЛА301

Горе сердца и взор! Се, Вечности символ —

И в вихре творческом две краты зрим Могущий;

И жизнеструйный перст; и лик жены грядущей

В пареньи Вещего; и рай; и семя зол;

И из гремящих уст семи судеб глагол;

И отклик зрящих дев на голос, их зовущий;

И тел, и вздохов ритм, и сёмьи, в скорби ждущей,

Потомка тайного неискупленный ствол…

В глубь храмины взгляни! Там серп и жатва сева!

Там цеп, и прах цепа! Там клик и трубы гнева,

И многий вопль святых: «О, воскресни на суд!» —

И длань Разящего смягчающая Дева,

И вихорь тел… И храм исполнь громов и рева —

Явленной музыки колеблемый сосуд.

СИРАКУЗЫ302

Фиалкокудрые, — близ мест, где, убелив,

Как пеной, яхонт волн, всплывают Сиракузы

Над морем греческим, — изгнанье разделив

Любовью стремною гонимой Арефузы, —

Под сребродымным сном светлеющих олив

Родимый пели хор дорические Музы, —

И мощь Афин влекла Обиды бранной узы,

Потупив горький взор на роковой залив…

Синеет понт густой; ливийский день палит.

С тобой ли, Феокрит, возлечь на луг медвяный,

Где пряный фимиам в тени гробниц разлит?

Тебя ль, перун-Пиндар? — Лиэем обуянный

Эсхил, тебя ль воззвать, сошед на мрамор плит,

Где ты плясал, взяв тирс, вокруг фимелы рьяной?

ТАОРМИНА303

За мглой Авзонии восток небес алей;

Янтарный всходит дым над снеговерхой Этной;

Снег рдеет и горит, и пурпур огнецветный

Течет с ее главы, как царственный елей,

На склоны тихие дубрав, на мир полей

И рощей масличных, и берег предрассветный,

Где скоро смутный понт голубизной просветной

Сверкнет в развалинах священных пропилей.

В обломках спит театр, орхестра онемела;

Но вечно курится в снегах твоя фимела,

Грядый в востоке дня и торжестве святынь!

И с твоего кремля, как древле, Мельпомена

Зрит, Эвий, скорбная, волшебный пустынь

И Тартар, дышащий под вертоградом плена!

НОСТАЛГИЯ

Подруга, — тонут дни! Где ожерелье

Сафирных тех, тех аметистных гор?

Прекрасное немило новоселье.

Гимн отзвучал: зачем увенчан хор?…

О, розы пены в пляске нежных Ор!

За пиром Муз в пустынной нашей келье —

Близ волн морских вечернее похмелье!

Далеких волн опаловый простор!…

И горних роз воскресшая победа!

И ты, звезда зари! ты, рдяный град —

Парений даль, маяк златого бреда!

О, свет любви, ему же нет преград,

И в лоно жизни зрящая беседа,

Как лунный луч в подводный бледный сад!

ПАРИЖСКИЕ ЭПИГРАММЫ

Ивану Михайловичу Гревсу

(1891)

СТРАННИК И СТАТУИ

«Дети Красоты невинной!

В снежной Скифии, у нас,

Только вьюги ночи длинной

Долго, долго рушат вас.

Здесь на вас, — бегите Галлов! —

В бунте новом опьянев,

Чернь рушителей–вандалов

Изливает буйный гнев.»

— «Славны, странник, эти раны:

На живых то гнев живых!

Ах! мы вечно бездыханны

В саркофагах снеговых!»

ВАНДОМСКАЯ КОЛОННА

С трепетом, трофей Вандома,

Внемлю вечный твой язык:

Он гремит во славу грома,

Славу славит медный зык!

ГРОБНИЦА НАПОЛЕОНА

«Этот гроб велеречивый,

О, герой! не преклонит

Суд племен разноречивый,

Славы спор — и Эвменид!…»

— «Жив и мертв, подъемлю клик:

Вы — ничтожны, я — велик!»

ПАНТЕОН

Всем богам вы храм создали,

Был один живущий Бог:

Трижды вшедшего в чертог

Трижды вы Его изгнали.

СКИФ ПЛЯШЕТ304

Стена Вольности и Прав

Диким скифам не по нраву

Гильотин учил вас праву.

Хаос волен, хаос прав!

В нас заложена алчба

Вам неведомой свободы:

Ваши веки — только годы,

Где заносят непогоды

Безымянные гроба.

LIBERTÉ, ÉGALITÉ, FRATERNITÉ

Здесь гремят тройным аккордом

Прав великих имена…

О, счастливая страна!

Что носил я в сердце гордом,

Носит каждая стена.

SUUM CUIQUE

Имя Братства и Свободы

Чтут начертано народы:

Галл — на храмах и дворцах,

Бритт — в законах, мы — в сердцах.

IURA MORTUORUM

Вот — кладбище, и у входа:

«Братство, Равенство, Свобода…»

Здесь учися Данте сам

Силе дверных эпиграмм!

IURA VIVORUM

«Братство, Равенство, Свобода» —

Гордо блещут с арки входа.

— «Что за мрачные дома?»

— «Наша, сударь, здесь — тюрьма…»

ПАНАЦЕЯ

Кто — скорбит по езуите,

Кто — зовет в страну царей:

Галлы, Галлы, призовите

Чужеземных матерей!

РАБ И СВОБОДЬ

С Греком Галл несхож — и сходен

Эллин вольностью создан:

Галл — все Галл, пока свободен, —

Эллин он, коль обуздан.

«A TOUTES LES GLOIRES DE LA FRANCE»

Галл над портиком Версальским

Начертал: «Всем Славам Галльским…»

Горделивей нет речей;

Но мне мил их звук высокий:

Чужестранцу лавр мечей

Ненавистен одинокий.

ТЕМНЫЕ МУЗЫ

Прочь от жизни обиходной

Гонит Муз полет свободный

К Сфинксам ночи модный бес;

Кладязь символа холодный

Учит нас красе небес;

Мил нам солнца лик подземный,

Милы зовы глуби стремной.

HORROR VACUI

Беспредельный, безнадежный,

В мире мрак, и мрак в груди;

Неисследный, неизбежный —

Позади и впереди…

Дружен скептик в общей доле

С вызывателем теней,

В мире с мистиком атей:

«Населяйте мрак по воле —

Пустота всего страшней!»

CAVEANT CONSULES

Мудрецы многосердечья,

Всех времен, сердец и стран

Разумеем мы наречья —

И поймем тебя, тиран!…

Так, в бездушьи лицемерном,

Так, в безверьи многоверном.

Возрастает меж гробов

Поколение рабов.

BELUARUM DISCIPLINA

У Природы вымогает

Неги новые Разврат,

И Жестокость помогает,

Где ее изнемогает

В пресыщеньи алчный брат.

Вы, правители, в боязни

Всенародной неприязни

Роковой услышать глас, —

Дайте зрелищ лютой казни —

И толпа возлюбит вас!…

«Казнь заутра — злым ко страху!…»

Бешен был сей пир добра:

Чернь с полночи до утра

Жадно выла, видя плаху,

В ожиданьи топора…

БУЛЬВАР

Ночь — роящиеся станы —

Озаренные платаны —

Шелка шелест — чаши звон —

Отзвук плесков — отзвук пляски —

Ртов картавящих жаргон —

И на лицах рыжих жен

Намалеванные маски…

LE NU DANS L'ART

Прометею подражай,

Друг нагих Харит — Художник!

Как божественный безбожник,

Тело нам изображай!

Сердцем чистый, дерзновенный,

Старца дар богоявленный

К вечным Формам приближай!

LE NU AU SALON

За нагой и горделивой

Дафной — Феб… А вы куда?…

Прочь, ревнивцев рой блудливый!

Прочь, вы, твари похотливой

Козлоногие стада!

ЛАБИРИНТ

Сколько Зверю в снедь предал

Ты Земли кровавых даней,

Человеческих блужданий

Серокаменный дедал!

ПАРИЖ С ВЫСОТЫ

Тот не любит Человека,

Сердце — город, кто тебя

Озирает не любя, —

О, горящее от века!

Неопально–пылкий тёрн!

Страстных руд плавильный горн!

КУЛЬТ НЕМЕЗИДЫ

Нравам света служит совесть,

Лишь условно чтима честь;

Но одна святыня есть:

Об отчизне падшей повесть,

За отчизну гнев и месть!

Все заветы лживы, спорны:

Святы лишь отчизны тёрны!

GALLUS

Долги дни, глашатай света!

Мир от темных сил блюди;

Упреждай лучи рассвета;

Бодрствуй сам — и нас буди!

EPIMETRON

ДВА ХУДОЖНИКА

Марии Михайповне Замятниной

Милы мне, чуткий друг, в мечтательном Пуссэне:

Веселья звонкие в пустынности лугов;

В прозрачных сумерках скитания богов;

Над легкой радостью — задумчивые сени;

Неведомой зарей затеплен край небес —

И луч, сочащийся под лиственные своды,

И ожидание пленительных чудес

В улыбке вечереющей природы.

Как дали тонкие, чарует Клод–Лоррэн

И зеленью морей влечет, как песнь Сирен,

В плен ясных гаваней, где спят чужие воды,

Под стройные столпы и мраморные своды

И мачты, свившие на отдых паруса,

Меж тем как чистый серп прорезал небеса.

ДИСТИХИ

VESTE DETRACTA

Грации, вами клянусь: милей Красота без одежды!

Полный гармоний без рифм стих обнаженный милей!

ДЕНЬ И НОЧЬ

ΤΩ φύσι, παμμήτειρα θεά!305

Hymn. Orph.

Времени двух близнецов родила Природа–Всематерь:

Сын огневласый был День, дщерь синекудрая — Ночь.

В юноше первая встреча зажгла к задумчивой деве,

К пылкому брату в сестре скоро–растущую страсть.

Трепетно дети летят в объятии смешанном слиться:

Bo–время стала меж них ужаса полная мать.

«Брак», вопиет, «преступный ценой искупите жизни:

Ваше бессмертье возьмет, дети, ваш горестный сын —

Сумерки! Вижу его сомнительный лик, содрогаясь, —

С матерью схож и с отцом, яркой их прелести чужд…»

Так вопиет — вотще… И, гневясь, встал древний родитель

(Старец, переживать любит он чуждую смерть):

«Жизни одной вы хотите? Одной и смерти? Возьмите ж

Каждый равную часть жизни и смерти одной!…»

Горе! С тех пор, только близится День, разгораяся, к Ночи —

Звездная дева бледна и бездыханна пред ним!

Вновь оживая, подъемлет фату, и грядет, — он пылает…

Миг — ив объятьях ее хладный до срока мертвец!

LAETA

Алексею Михайловичу Дмитревскому306

(1892)

Roma, fave: tibi surgit opus.307

Propert.

Tristia miscentur laetis.308

Ovid.

I

В Рим свои Tristia слал с берегов Понтийских Овидий;

К Понту из Рима я шлю‑Laeta: бессмертным хвала!…

Pluvius Римское поле благословил, и враждебный

Март опрокинул на нас все водоемы небес.

Друг! но сияет во мне глубокое небо, и Солнце

С гордой квадриги на мир мещет златые лучи!

Рим — всех богов жилищем клянусь! — мне по сёрдцу обитель:

Цели достигнув святой, здесь я, паломник, блажен.

Здесь мне сладок ночлег; но сладостней здесь пробужденье:

Жажду жить, созерцать, и познавать, и творить.

Здесь бы поставил я прочный алтарь усталым Пенатам —

Странник бездомный! — и вот подпись на том и печать:

Вечный очаг Всебогини, Всематери, — вечный Всебога, —

Сей Пантеон! Шлю его, друг, не случайно тебе!

Вспомнил я в нем и почтил нашей юности светлую веру:

Держит над юношей власть дивный, таинственный Пан!

Все нам являло живого, сокрытого; небо пустело,

Но раздавалась в лесах дальняя бога свирель…

Деспот незримый, в соборе богов он жил и с трапезы

Всех кумиров вкушал в храме всебожья — всебог.

Кругом был вечного дом под шатром золотой полусферы:

Кругом — владенье земли под полусферой небес.

В око разверстого свода днем Зевс, озирая кумиры,

Сам его дом озарял с невозмутимых вершин.

Гаснули своды — в отверстый зенит нисходила Селена:

Гротом счастливейших Нимф мнил он созданье людей…

Ныне — чужие кругом алтари. «Победитель Природы»,

ной Мадонны у ног юный почил Рафаэль.

Дух победил, и вселился во храм. Но древние камни

Древней Природе поют тот же немой дифирамб!

Нет изваяний, ни бронз; вот морщины, вот раны: но старец —

Храм, как незрячий Гомер, вечною дышит весной.

Нет покровов, но те же черты, то же солнце, — и громче

Древней Природе звучит, строже немой дифирамб!…

Многих поклонник богов, я сам, язычник беспечный,

Мой побежденный Олимп мирно с победным слиял.

Многих богов Рим почтил, всех прияв во священные нищи;

Многих почтили богов Анджело и Рафаэль.

Что тосковать нам о том, что с вершин Индийских на тиграх

Уж не сойдет Дионис меж исступленных Мэнад?

Не умирает Рим — не умрут ни гений, ни боги:

Будут нам боги еще, будет еще красота!

— «Странный! ужель за Альпийской стеной не довольно почтенным

Паркам расспросом пустым ты, как дитя, досаждал?

Темную будущность там заклинай и надейся по воле:

Здесь настоящим живи! здесь созерцай и молись!

Счастлив истинно ты пред многими в Гипербореях:

Стольких познал ты богов, столько ты зрел красоты!

Но пока, приютясь у подножия Collis Hortorum,

Ты праздномысля сидишь, — от Эфиопов святых

С пира вернулся Зевес, и послал нам перун благосклонный,

И несказанно лазурь вешней грозой прояснил.

Весело ныне в Музее бродить, где, как плектрон незримый,

Стройно движет тебя статуй бесчисленных ритм;

Иль, обходя святой Палатин и прославленный Форум,

Из величавых гробов звать величавую жизнь…»

Так говорил Гений Места. Но я ответствовал: «Ныне

Время и гениям знать: добрый Гомер устарел.

Время взирать на мир с просвещенною мысли свободой:

Друг, стремись усвоять разум ученых мужей!

Знай же: не свят Эфиопский народ; не чтут они Зевса;

Не Океан — их предел, и не поток — Океан…

Думаю: Плувий–Юпитер увидел Рим потопленный

И мутно–желтой волной рвущийся Тибр из оков,

И разгневился на туч, на ветров ненужную ревность,

И, враждебный стране, сдержан астральный Овен.

Что ж до богов бессмертных и Муз, — ты прав. Но сегодня

Свежей упиться весной дальний Яникул зовет:

Видеть у ног я хочу семь холмов за Тибром священным

И простершийся град от оснований Петра.

Темный колеблется там кипарис, как сходящая дева;

Там изваянную ветвь лавр горделиво несет;

Меры полна, в небесах стелет пиния облак округлый;

Знойной каникулы ждут шелестной пальмы листы.

Станом лазурных шатров облегли Рим эфирные горы;

В недолговечных венцах снежные блещут зубцы.

Гостя Яникул зовет; друг зовет послание: Гермий!

Ты в добрый час дай письму бурный увидеть Эвксин!

Ты же — бог ли, богиня ль — услышь, о, великий! моленье

И наложи на него сам, Гений Места, печать!

Мертвые знаки проникни божественной силой и дружбы

Бледный привет оживи отблеском этого дня!…»

Так молясь, я чертил: «На брёг Понтийский из Рима

Laeta…» Радуйся, друг, так же, как радуюсь я!

II

Рим вожделенный узрев, я пел тебе первые Laeta;

В Рим осенний возврат вешнюю песнь воскресил.

Ибо недавно еще я по взморию Партенопеи,

Нимфы почившей, внимал жалобам дев-Нереид,

И богомольно срывал над святой Посилипа могилой,

Тень призывая певца, свежий Вергилиев лавр.

Дивный предел! Там, пред домом моим, как остров блаженных,

Млеют в лазурном плену тени Капрейских вершин;

Там, как влюбленный Нарцисс, меж ветвей, отягченных плодами,

С горного ложа глядит в тихие воды Суррент;

Там в безлюдьи живом, пред Везувия синим восклоном,

Гостя приветно зовут тесные домы Помпей…

Светлые дни там текли: их не жаль в излюбленном Риме:

Родине верен, я Рим родиной новою чту.

Где нам отечество, друг? Скажи, гражданин мой оседлый,

Гостю далеких чужбин: где нам родимый предел?

Там ли, где отчий наш дом, наша первая память, дряхлеет?

Там ли, где отчий наш сад некогда темный шумел?

Там ли, где кости отца в заглохшей тлеют могиле, —

Где нас в покорной тоске ждет престарелая мать?

Или в пустыне, куда наш орел занесли легионы?

Иль где гражданственный мир плугом измерил поля?

Родина ль чистой душе — беспредельное, верное небо?

Родина ль гордой душе — море, сей узник — Титан?

Иль не отчизна избранных — Идей бестелесных обитель?

Или не Рим золотой — мой нареченный предел?…

Так! я ныне познал возвращенной мне родины счастье, —

С ним — и зиждительный труд; с ним — и целительный мир.

Тихо по солнечным стогнам; под золотом спят кипарисы;

Песню под рокот струны нищий заводит слепец.

Муза, сопутствуй: схоластика ждет Капитолий ученый!

Долог мне путь до кремля от преторьянских бойниц…

Вот и Траянов колосс, и колонн безглавых граниты!

Остов в отверстом гробу — Форум лежит подо мной.

Мощи мраморной славы! Помост лицедейства кровавый!

Прах безглагольных давно, велеречивых личин!

Вот — путь Побед, и Свободы амвон, и святыня Согласья!

Вот — Самовластья врата! Вот — Раболепия столп!

Белые кости базилик… останки портиков стройных…

Три несравненных столпа Кастор с Поллуксом хранят!…

Там — Палатин: там — Титов триумф; там — свод Константина;

Мощь Колоссеума — там: здесь — Табуларий, и всход.

На Капитолий крутой я всхожу: вот и конь Антонина;

Вещих меж свитков меня ждет молчаливый фиас…

Так я живу, — и вседневный мой труд — блуждать и дивиться,

И, дивяся, блуждать — пир моих сплетшихся Муз:

В гробы стучится одна; красотой облекает другая,

Тленья сорвавши покров, — жизнью восставшую жизнь…

Весело мне!… Но не часто ли, друг, что высоко и дивно,

Мы превозносим и чтим, сердцем иное любя? —

Помню: мы краем высот подымалися в гору; Кампанья

В пурпуре светлом легла морем пустынным у ног.

Некая весь белелась по ней… — мы Рим распознали:

Купол великий парил, малую весь осенив.

Нет! клянусь, не таков был сей Рим, когда с гор нисходили

Варвары, робко дивясь блеску державных твердынь!

Ныне — пустыня, и весь… Я, от спутников скрыв свои слезы,

Благоговейно познал, как ты мне дорог, мой Рим!

Вечный, великий, святой! храни свои нищие ризы!

В нищем смиреньи святей, ближе великое нам!…

Так под тенью Петра вновь шатер пилигримов раскинуть:

Друг! не пора ль и тебе посох паломника взять?

Жизни начавшийся год освяти богомольным обетом;

Цепи разлуки разбив, наших Пенатов почти!

III

В Риме ль о Понте вздыхать? Из Рима ли к берегу Понта —

О, перемена времен! — Tristia, Tristia слать?

Ты не пришел на мой зов, Киммериец хмурый! И зимний

Австр из туманных пучин нас в твой Боспор не примчит…

День свой забывчивый смех гонит грустной улыбкой заката;

Длинные тени легли по одожденным лугам;

В темной одежде Земля скорбит о небесном ущербе, —

Я ж об ущербе надежд, я о разлуке скорблю!

ГНОМА

Все песнопевцам от Муз: и наставничий жезл, и, с цевницей, —

Строгий учительный стих — медная мысли скрижаль.

ЭНТЕЛЕХИЯ

Влагу не дай мне пролить чрез край преисполненный, Муза!

Полнит обильная Мысль Формы размеренной грань.

С Мерой дружна Красота; но Мысль преследует Вечность:

Ты же вместить мне велишь Вечность в предел Красоты!

МИСТИКА309

В ясном сиянии дня незримы бледные звезды:

Долу таинственней тьма — ярче светила небес310.

ЭПИФАНИЯ

Ты, Безмятежность и Ясность, глубокая, тихая Радость,

Освобожденных небес верная сердцу Лазурь, —

Вновь осенила свой мир округленною, светлою кущей,

Вновь уверяешь людей: «К лучшему движется мир!» —

Снова влечешь и миришь, окрыляешь, благовествуешь:

«Красен и свят и един Богом задуманный мир!…»

ДЕВЯТНАДЦАТОЕ ФЕВРАЛЯ

Благословенный день, залог величавой надежды!

Волю народу ты дал, родине дал ты народ.

ТИХИЙ ФИАС

С маской трагической мы заедино мыслить привыкли

Бурю страстных речей, кровь на железе мечей.

Древний фиас Мельпомены, ступень у фимелы пришельцам

Дай! Герои встают; проникновенно глядят;

Красноречивые губы, безмолвно — страдальные, сжаты;

Тайный свершается рок в запечатленных сердцах.

Бремя груди тесной — тяжелую силу — Титаны

Вылили в ярой борьбе; внуки выносят в себе.

ДЕМОН

Ваши на сводах небес бремена престольные, боги!

Твой, их превыше, висит трон своевластный, Судьба!

Все вы, что вне человека, одержите, вечные силы.

Дух же таинственно вы предали в чуждую власть.

В духе людском недвижно царит обитатель незримый,

Чьим послушный толчкам слепо бредет человек.

К лучшему знает он путь, и путь он знает в погибель;

Но не противься ему: он седмерицею мстит.

«ЛАЗАРЕ, ГРЯДИ ВОН!»

Кличь себя сам, и немолчно зови, доколе, далекий

Из заповедных глубин: «Вот я!» — послышишь ответ.

САМОИСКАНИЕ

Ищет себя, умирая, зерно — и находит, утратив:

Вот твой, Природа, закон! вот твой завет, Человек!…

Музыке темной внемлет Поэт — и не знает покоя,

Слыша ясней и ясней звук предреченных речей.

ПОДРАЖАНИЕ ПРИРОДЕ

'Ομολογουμένως τη φύσει ζην.311

Stoa.

Жить с Природою в лад ревнуешь ты? Будь, как Природа!

Черпай из полноты; из полноты расточай.

Высшее присно твори бытие, беззаботен о цели, —

И в созиданья игре присно рушителем будь.

Не вспоминай. Разлуку люби, и Смерть, и Начало.

Не уставай зачинать; не преставай умирать.

Все живое в духе носи и солнечно милуй:

Все в себе возлюби — и ничего не жалей.

Будь без пристрастья. Будь хаос и строй, и пьяный избыток.

Будь, как Природа! Будь все!… Или — пребудь Человек!

ДЕРЕВО ДОБРОДЕТЕЛЕЙ

Софии Ильиничне Алымовой

Будь справедлив, веледушен, и будь благодарен! Харитам

Трем три ветви святы в солнечных сенях души.

Мужество, ты! — ты, Милость! — ты, Жизненность, верная сила!

Корнем ветвитесь тройным в ночь всеединого Я.

TAT TWAM ASI312

Александре Васильевне Гольштейн

В страждущем страждешь ты сам: вмести сораспяться живому.

В страждущем страждешь ты сам: мужествуй, милуй, живи.

СФИНКС

О voi, ch'avete gl'intelletti sani,

Mi rate la dottrlna, ehe s'asconde

Sotto'l velame degli versi strani.313

Dante, Inf. IX

Как переклик подъемлют журавли,

Простершися подоблачной станицей, —

И стон висит над наготой земли:

Стенали мы, влачася вереницей,

Средь гор глухих обресть себе гроба,

Под скорбною согбенны власяницей.

Мужей и жен, владыку и раба

Равняла Смерть, над ловом душ витая,

И в сеть одну влекущая Судьба.

Так мотыльков мятущаяся стая

Летит в ночи на светоч огневой

И пламень пьет, в лучах палящих тая.

Затем что все мы, пленены молвой:

«Встал древний Сфинкс губить вопросом новым», —

Шли волею на подвиг роковой

(Коль демона покорствовать оковам,

Который в нас, и вольным быть — одно)…

Так шествуя, в хвалении суровом

Мы слили плач, — ущелий гулких дно

Нам вторило немолкнущим рыданьем, —

И пели мы непетое давно:

«О, вечный Сфинкс! когда б нам оправданьем

Был пред тобой духовный лютый глад,

Обманутый истомным ожиданьем, —

«Ты 6 пощадил… Но что твоих пощад

Нам был бы дар, когда бы язвой жгучей

В нас вечно жил тобою влитый яд?…

«Се жертва: встань, пожри! Рок неминучий

Согласные сретаем. Ибо чей

Не смеркнет дух пред руною певучей?

«И где маяк в ночи твоих речей?…

Идем — очей твоих во хлад безвольный

Да погрузим последний взор очей!…

«Тебя мы любим, Сфинкс! Мы — крин юдольный

Ты — знойный луч. Пройди меж чад весны,

Как серп огня дубравой густосмольной!

«Тобой лишь нам земные дни красны.

Ты, вечный, жив: тобой живут надежды,

Тобой в ночи цветут нам веры сны.

Пожри слепцов: им сны сомкнули вежды!…

И смерть твоей утратой лишь горька:

Зане земля и твердь — твои одежды»…

Так пел наш глад. И смертная тоска

Легла на грудь. Еще, как вран, над бездной

Кружил отзыв… И, вот, издалека,

Как бледный луч над хлябию беззвездной,

К нам долетел, в дух мертвый жизнь лия,

Глас радости — душ братских глас любезный:

Притекших прежде пела гимн семья…

И, взорами друг друга вопрошая,

Молчали мы, надежду затая,

Вперед стопой крылатой поспешая…

И внятен стал той песни чудный склад,

И так звучал, погорье оглашая:

«Тобой, о, Сфинкс! пакирожденных чад

Прими восторг и пирный клик запева,

Забвенья лотос, утоливший глад!

«Ты нас изъял из гибельного зева;

Ты нам отверз на мир твой очеса;

Дыханьем уст твоих мы дышим, дева!

«Нам дух пьянит недольняя роса…

Иль первых лет то сладостные слёзы?…

А в очи нам смеются небеса!…

«Вы, рдяные, из груди рвитесь, розы!

Ты ж, о, Любовь! о, новое вино!

Мчи вешние над полным сердцем грозы!…

«Где ты? где я? Не все ли мы — одно?…

О, тайна тайн! ее ж открыло в боли

Сердец, тобой опустошенных, дно»…

Как узники, из мрачных стен неволи

Ведомые на милость, шепчут: «Казнь!…

Увы, не ждет година лютой доли!…»

И встречных лиц веселую приязнь,

И светлый стан за сети мнят обмана,

И из надежд вновь черпают боязнь:

Так с крутизны на ликованье стана

Глядели мы… Они ж на встречу шли,

И в персях их зияла кровью рана.

И, язвы нам являя издали:

«Вот стигмы Сфинкса!» в радости взывали:

«Днесь, братья, мир и вас мы обрели!»

И нас в уста любовно целовали,

И вязью роз альпийских и хвои

Подгорных пихт чело нам увивали;

И вниз вели, где тяжкие струи

Спят омутом пред сумрачной пещерой

И крадут блеск мгновенной чешуи.

Нас укрепить они алкали верой;

Но полый дол в сомкнувшихся горах,

Мрак озера, базальт утесов серый

И мох скупой — все в нас растило страх…

Они же: «Здесь его напечатленье!» —

Кричали нам, и лобызали прах.

И виден был в пещерном углубленье,

Где до песков пясть Зверя досягла,

Ужасный след… И ждали мы в томленье…

И, вот, жива под сводом стала мгла,

И львицы тень, грозащей прянуть, разом

Означилась и стройно возлегла…

Ты, кто моим напечатлеть рассказом

Мнишь тайны сей явление в уме,

Плен уст моих прости и смутный разум!

Когда твой дух очами зрел во тьме

Те образы, что за телами реют,

Как волн бразды, сопутные корме,

И смолкших струн отгулом вечным веют:

Их полый взор ты знал, безликий лик —

И дрожь, когда в корнях власы хладеют.

Нам память говорит; лишь ей — язык.

Но что наш клик тебе напомнить может,

Зев ужаса, стоустый, смутный клик?

Так зуб тоски унылой сердце гложет,

Когда заря, как похоронный звон,

Гласит, мертва, что солнце изнеможет;

Встает, мрача землистый небосклон,

Затменное и в пепле тлеет око

Слепого дня; его ж встречает стон

Живых; вся тварь бежит, таяся рока,

В притоны тьмы, — лишь Человек лица

Не отвратит от мертвого востока,

Сам — пыль и пепл: но Гелий без венца

И тлен небес зрачки испуга чарой

Властительной влекут… Так Зверь сердца,

Испепеляя, влек! И лапой ярой

Он прах взметал… Но был безжизнен хлад

Черт девственных под тусклою тиарой, —

Прекрасных черт, когда б не горький яд

Бескровных уст, и чуждое обличье,

И тень ланит, и, в сумраке лампад,

Мощам, в гробах темнеющим, величье

Недвижностью подобное, и свет

Внутрь впавших глаз в мерцающем двуличье,

Внутрь видящих загадочное Нет

С далеким Да в боренье и слиянье —

Двух вечностей истомный пересвет, —

Когда бы девы зрак не одеянье

Тьмы близкой был и вещею тоской

Не обличал грозящее зиянье, —

Прекрасен был бы сумрачный покой

Черт неземных, извечных и забвенных…

И, воззрясь в них, мы тяжкою рекой

Текли на свет сих взоров сокровенных,

К сим мертвенным влекомые устам

Желанием лобзаний дерзновенных,

Подобяся дубов сухим листам,

Что вихрь костра в расщепы скал вдыхает

К зажженным в ночь осеннюю кустам

Терновника, пред свод, где отдыхает

В тепле пастух… И, вот, уж страха нет

В моей груди; и сякнет, и стихает

Родник живого Я… И близко Нет

Двух вечных глаз зияет надо мною

Могилою надежд… И меркнет свет…

И новый свет нахлынувшей волною

Мой дух воззвал, и зрящая среда

Слепительной разверзлась глубиною.

И в оный миг, как творческого Да

Я грудью меч вдыхал молниегранный,

Уста ожгло прикосновеньем льда

Лобзанье мертвых уст; и долгой раной

Плуг роковой кровавую меж двух

Сосцов бразду мне взрыл в груди раздранной

От выи вниз, — и, мнилось, в боли дух

С божественных высот к земле и ночи,

Как семя, вергнут, пал… И свет потух…

И снова Да тех глаз мне светит в очи,

И дышит грудь, и грудь палит любовь

Вселенская в едином средоточьи;

И льнет к устам уст мертвых лед; и кровь

Из сердца бьет под плугом ласки львиной,

Что чрез всю грудь взрезает накрест новь.

И вширь объял я милостью единой

Творенья гроб, творенья колыбель…

И дух иссяк, и стал я темной глиной…

И с третьим Да вернулся дух в скудель;

Я ветхого прияла пепел урна;

Крещения свершилася купель…

Век золотой и вертоград Сатурна

Будившие в отзвуках вещих лир,

Скажите вы, была ли твердь лазурна,

Святые Музы! сколь был красен мир,

Когда сев роз мне встал из крови черной

И в сретенье запечатленный клир

Пел: «Слава в вышних! Мир земле покорной,

Мир агнцам, вшедшим дверью верных стад!»

О, препояшьте силой животворной

Залетных грез Эдема лирный лад,

Вы, Музы! Прочь с очей певца повязки!

Дней девственных явите, девы, сад,

Коль вечно вам цветут тех радуг краски!…

И я воспел: «Творенья! любо нам

Нестись вкруг солнц, собратьям звездной пляски, —

«Божественным вверяя сердце снам!

Нетяжко мчать и вам, горам тяжелым,

Вихрь вечный вслед эфирным быстринам!»

Зане дух пел во мне; и, что глаголом

Не изъяснить, глаголали уста.

И ныне, знай, не резвым произволом

Бездомных крыл зовет меня мечта

В родимый рай и первую обитель,

Но оного блаженства немота.

И сердце, чувств таинственных ревнитель, —

Уст пленных страж стыдливый: я предам

Свое в чужом вольней, как чуждый зритель.

Лил голосистый ливень. Вслед стадам

Коз молнийных кидались скимны — громы.

Их играм вторил грот, где спал Адам.

И Жизнь, склонясь, разъемлет облак дрёмы:

«Ко мне, Адам! и так, со мной, дремли!…

Развязан плен избыточной истомы:

«Дух сладкий легок»… — «О, жена! внемли.

Чрез небеса небес гремит Осанна!»

— «Из недр благоухает грудь земли…

«Молись Адам!…» И, с жертвой туч слиянна,

Струится бурно жертва легких слёз…

А твердь, луной днесветлой осиянна,

Уже почиет от восторга гроз.

Последних туч редеют, рвутся ткани;

Алмазный дождь роняет нега лоз;

Загрезил соловей; стадятся лани;

И лижут лев и змий единых Двух

Простертые с благословеньем длани.

Двух барсов стан сребристый, снежный пух

Двух кроликов, двух горлиц благосклонно

С подругою божественный пастух,

Воссев над влагой, гладит. — Ясно лоно

Глубоких вод. Спят лотосы… — «Что нет,

Адам, тех звезд на поле небосклона?

«В сияньи сокровенные, привет!» —

И, се, любви желаньем притяженный,

Мгновенных звезд цветет и блекнет свет…

Еще слепит их слава взор смеженный…

Пал долу взор — там горний тих эфир,

И зрит чета свой облик отраженный.

И, как в зеркальной вечности Надир

Глядит в Зенит зеницею Зенита, —

В единых Двух себе дивится мир…

О, нежностью зардевшая ланита!

Подъятый, встреченный, слиянный взгляд!

О, воля двух, в единой воле слита!

О, полный край! О, вечно сытый глад!

И вы, любви всечувственной объятья,

Вселенский трепет девственных услад!…

Мы ж вопрошали: «Не идти ль нам, братья,

Гортань увлажить мира — дождь пролить

На засуху старинного заклятья?»

Но как таящим радость любо длить

Тоску друзей и медлить светлой вестью,

Чтоб алчных глад обильней утолить, —

Изволилось: мир ждущий братней местью

Томя, пребыть до утра вкупе там,

Хоть сердце поспешало к благовестью.

Увенчаны, по светлым высотам

Блуждали мы; пророческие речи

Дух поверял неведущим устам.

Тайн явственных общеньем были встречи;

Иные нам открылись имена;

Предслышал слух; глаз прозревал далече;

Вселенского мы были грезой сна…

И ты рвала рукой прекрасной, Лия314,

Цветы лугов, где шла с тобой Весна!

Тебя, Рахиль, увидел издали я,

Чьих дар очей — дивиться, уст — молчать.

Глядела возле в небеса Мария.

И ты, любовь горевшая вещать,

Святыне уст вверяла, Магдалина,

Умильного лобзания печать!

И хорами, и плясками долина

Святилась. Серна круч и дебрей волк,

Не трепеща, шли в табор властелина, —

И в яром сердце хищный зов умолк;

И голубей белела в небе стая,

И нес «Едино Я» хоругвью полк.

Но свет тучней; и тень высот густая

Уж до подножий Сфинкса досягла.

Ключи бегут, Пактолами блистая;

От дольних волн ночная всходит мгла.

И сонм детей венок благоуханный,

Играя, сплел вкруг Сфинксова чела.

Так он лежал над влагой, увенчанный,

В закате дня, и праздничным челом

Мерцал в струях померкших грезой странной.

Пел тихий свет вечерний наш псалом;

И пал один от стаи голубиной

Пред Сфинксом — света горнего послом.

Голубка вслед примчалась… И единый

Зев ужаса исторгся, слитный, вновь:

Луч крови брызнул из–под лапы львиной…

Порхает, бьется вкруг в тоске любовь —

И пястью Зверь покрыл голубку… Алость

Слепит… Весь дол в крови… И солнце — кровь…

Растерзан он. Она все бьется… Малость

Двух малых жертв отравленней язвит…

Как дикий вихрь, объемлет сердце жалость…

И тает Сфинкс во мгле — и, страшный вид! —

Ты восстаешь, ты, Жалость! Лютым тёрном,

В кровавых каплях, мертвый лоб увит…

Ты выходцем могилы непокорным,

Зарытая, встаешь! В глухом плену —

Давящем, узком, плотном, душном, чёрном —

Проснулась ты, и билась, и ко сну

С проклятием вернулась… И вампиром

Воскресла — с нами праздновать весну,

Забытая любви беспечным пиром, —

Дабы призрак твоих болящих ран

Мы роковым обожили кумиром!…

Был лик борьбой отчаянья раздран;

Висела плоть, разлучена с костями;

К груди прильнув, терзал голодный вран

Снедь черную, зиявшую пастями

Под вретищем… Она ж рвала власы

И в грудь впивалась дикими ногтями,

И с пальцев кровь лилась. Святой красы

Мерк в искаженьи слепок величавый;

А очи — что в разгаре ловчем псы,

Распалены потехою кровавой, —

Алканьем острым пристальных огней

Свой поглощали лов тысячеглавый.

И сонм стоял, грудь обнажив, пред ней;

И раной уст из ран их, припадая,

Она пила — жадней, жадней, жадней…

И, под лобзаньем алым увядая,

Они клонились… Кровию истечь

Был страстных рок, — вампира упреждая

Желаньем уст. Уединенным меч

Был суд. Те на пути к вершине Лобной

Ниц пали под крестом. Иных обречь

Себя волнам звал демон. Пламень злобный

Снедал воздвигших на себя раздор,

Той, Одержимой, бешенству подобный.

И в сердце всех на всех горит укор…

Уж ненависть под ночью брови жалит…

Зовет на суд Того слепцов собор,

Чье Имя жизнь в бореньи смертном хвалит…

Кровавых жертв взалкал сердец раскол…

Уж волк на серну пасть, щетинясь, скалит;

На горлицу из облак бьет сокол…

И мир — добыча змеевласых Фурий,

И райский луч отмщен геенной зол!…

Я прочь пошел, больного пса понурей,

Не глядя вслед, на зов лучей из мглы, —

Крутимый лист его спалившей бурей,

Беглец в степи влачащий кандалы,

Погони дичь… Навстречу мне паренье

Склоняли в дол голодные орлы.

Ты был мой вождь, великое Презренье!

На миг тобой дух встал и цел, и зряч!

Внушило ты последнее боренье,

Блюдущий жертв на пир меча палач!

Ты был мой вождь из горестной юдоли,

Чей эхо вслед взрывало лютый плач!

«Тень по пятам! Беги ее неволи!» —

Так гнал меня спасающий твой страх,

Последний ключ жизнетворящей воли.

Тебя вдохнув, дышать не хочет прах;

Не жаждет грудь, вкусив твоей полыни,

О, вожделенный дар в земных дарах!

Один я был в гробах твоей пустыни;

И мир был я, и мир судить я смел.

Я, замкнутый кольцом твоей твердыни,

Не вспоминать, не видеть разумел…

Вечерний луч ласкал луга нагорий;

Свирели глас звал, таял и немел —

Молитвен, как напев святых теорий,

Таинствен, как дубравы вещей гул,

Пленителен, как дали теплых взморий…

То молк в горах, то ближе он тянул…

Луч вверх скользил, за мною догорая…

Шел отрок–поводырь и в трости дул.

На посох странных немощь опирая

Свою и старца, за вождем надежд

У стремного явилась дева края.

Мне снятся тень ее склоненных вежд,

Чела покой высокий, уст унылых

Печать, и бледный лик, и ночь одежд.

И как луна в дали небес застылых

Стоит, бледна, и туч края белит,

А мрак уснул под сенью среброкрылых:

На рунах тех, в которых время длит

Истому дней и скорбь земного склона,

Меж ведущих седин сиял, разлит,

Отсветный мир иного небосклона

Над бровью пришлеца. И молвил он:

«Дитя слепого старца, Антигона!» —

Я мнил: мой дух объял высокий сон… —

«Кто звал меня? И чей до нас восходит

Глухой мольбой страданья многий стон?»

И темный рок очей она возводит,

Вперяет вдаль покорный рок очей…

Еще душа моя, тоскуя, бродит

Меж арф ночных звучавших мне речей…

Вещала: «Сонм я вижу разноликий,

Погоню псов и пламени бичей.

«Отверста грудь их; в сердце ужас дикий;

На их челе безумия печать;

Их гонит месть Эриннии великой.

«Они бегут, как зверь, его ж кончать

Презрел ловец, постигнув смертным жалом.

Но ты смотри; мне надлежит молчать…»

И темным окружилась покрывалом…

Я ж братий сонм, влекущийся из врат

Ночных теснин, узрел в соборе малом.

И первые: «Утешен будь, о, брат!»

Взывали мне: «Мара нас обольщает,

И грезим мы сей мир кровавых страд!

«Но лживый сон не век отягощает

Покорный дух: бьет в брег свой Океян

И близкую свободу возвещает.

«Смерть — жизнь, жизнь — смерть; и жизнь, и смерть — обман.

Проникни плен; но верь надеждам гроба.

Познай: ты спишь, — и смейся боли ран!»

Ведомых вслед на тех воздвиглась злоба:

«Зачем очей мы угасили свет?

И древней тьмы прияла нас утроба?

«Не видеть был, не ведать наш завет:

Но мир все в нас. О, вечное боренье!

Кричим: тебя, ужасный призрак, нет! —

«Вотще! Ночь — свет… Безвеких глаз вперенье

В недвижный смотрит день… И все светлей

Бесплотное, безжалостное зренье!…»

А их вожди: «Ты благостный елей

Нас в мир нести почто учила, Лия?

Приди, на сих целительный пролей!

«Не милосердием сердца чужие

Уврачевать! Но мы росою дел

Должны гасить о главах многих змия…»

Их ближними дух ярости владел:

«Добро, рабы, тлетворной слуги Девы,

Ее ж истлеть дыханьем ваш удел!

«Как саранча, пожрем мы ваши севы,

И змия сев земли взлелеет новь!

Мы смертию насытим Смерти зевы,

«И жизни пить дадим живую кровь!

На Зла престол мы сядем, торжествуя,

В месть, что на казнь нас предала любовь!…»

Я ж, взор водя, не обретал, тоскуя,

Возлюбленных и верных и святых…

И, се, с вершин нисходит «Аллилуйя…»

На миг чрез дверь туманов золотых

Мне лунный серп явился тенью бледной

И агнцев снег на гребне гор крутых.

Без пастыря, тропою неисследной,

Нес кровию запечатленный лик

К восточному склоненью гимн победный.

Мой дрогнул дух, и долу я поник,

И ждал суда, как колос жатвы серпной…

И слышу: «Встань!…» То вещий был старик.

«Рун Сфинксовых толковник страстотерпный,

Слепец святый!» к нему воззвав, я рек:

«Будь зрячим вождь в напасти неисчерпной!

«Прозри нам свет за тайной темных век!

Глад древней тьмы ты древле усыпивший

Единым разрешеньем: Человек!

«О, ты, до дна земли потир испивший,

Ты, рок греха подъявший без вины

И волею невольный искупивший!

«Всечеловек!… Вотще ль, твои сыны,

Погибнем здесь?… Но дух уже предчует:

Восстанем мы, тобой исцелены!

«Твой лик один недуг сердец врачует,

Твой глас один страстей утишит спор!

Свой темный грех раскаянье бичует,

«И на себя подъемлется укор…

Тебя зовем, спасенья мистагога,

Тебя — судью — на суд и приговор:

«Где к родникам чистительным дорога?

Где рдяный терн горящего куста?…

Эдип, Эдип, тень страждущего бога!…»

И тот: «Блюди, кто превозмог, уста!

Благоговей в огне молитв бесгласных!

Владычица грядет в сии места.

«Благоговей! Из Эвменид ужасных,

Богинь благих, восстала днесь одна —

Отвеять прах от жатвы зерен класных.

«Но всех, увы! душа заражена

Проклятием старинных преступлений, —

И месть на всех, и вот — на всех она!

«О, чахлый плод жестоких поколений!

Поила ль вас, разлившися, река

Любви живой, как жаждущих оленей?

«От ваших жал, род змей, она горька!

Отравою своей ваш дух болеет!

Чья грудь тесна, тому любовь тяжка.

«Где пламень — свет. Кто любит, не жалеет.

Страданья нет: все — пламень и роса!

И счастья нет: любовь одна довлеет!…

«Но вещий страх подъемлет волоса…

Она грядет: луч тает, догорая,

И с нею ночь грядет на небеса…

«Ты здесь: внемли! Тебе молюсь, Благая!

Коль некогда в обители твоей,

Ведом судьбой, я сел, ярем слагая

«Проклятия и долгих, долгих дней;

Коль древняя искуплена обида

Всей жизнию, всей казнию моей, —

«Не изливай, о, Жалость–Эвменида!

На светоч их твоих елеев месть:

Их тлеет лен огнем Иапетида!

«Дай им в сердца приять спасенья весть!

Днесь сердцу Сфинкс поет загадку мира:

Дай в их сердцах разгадку им обресть!…»

И я воззрел… Из бледного потира

Святых небес лиется звездный свет,

И кроткие сияют очи мира…

И мир окресть, и Мстительницы нет…

Но тот же Сфинкс, как темная икона,

У ног царя… И на его хребет

Слепец воссел… Как отголосок звона

Из тайны волн, звучит его глагол:

«Дитя слепца и жертва, Антигона!

«Будь темным вождь, да узрим бледный дол

Отцу — сестра, и деве Ночи — дева!

Но вы, чей дух пленен юдолью зол,

«Склонить на мир спешите ловчих гнева!

В дом Эвменид держите правый путь

На верный зов утешного напева!

«Мой поводырь пред вами будет дуть.

Уж он в пути: чуть внятен глас свирели…

Не мыслите до утра отдохнуть!

«Но посох ваш к чистительной купели

В терпении несите на восток:

Се, кормчих звезд горят над вами цели.

«В огнях зари вы узрите поток

И медный праг в расселине дремучей;

И будет вам последний труд жесток.

«Вкруг — лютый терн. Но где к воде текучей

Нисходят агнцы в пору новых лун,

Видна тропа меж заросли колючей.

«Обильные волокна снежных рун

Хранят шипов неумолимых ости:

Сберите шерсть для жертвы, как вещун

«Вожатых сил и дышащие трости

Наставят вас. Что в дар земля возьмет,

То даст сама, молитвенные гости, —

«И ветвие маслин, и дикий мед, —

Да справите Благим по чину справы.

Когда ж вода боль персных язв уймет,

«Не глядя вслед, соседственной дубравы

Взыщите мрак. Там сон на вас дохнет,

Как смерть — глубок. Но вы проснетесь здравы.

«Впервые жизнь свободно грудь вдохнет,

Пощажена земной алчбы погоней!

Впервые дух от воли отдохнет!

«Железом окружен незримых броней,

Целеньями таинственных охран,

Безжалостней, чем жизнь, и непреклонней,

«Чем смерть, живет, кто от Любви избран:

Зане в тайник горящий сердца снидет

Кровавое напечатленье ран.

«И ваших стигм взор чуждый не увидит;

Но дух, сам связень и тюремщик свой,

Себя в одном себе возненавидит…» —

И, вот, я жив, и говорю с тобой.

ВРАТА

Я зрел Врата, куда Земля и Твердь

И все, что днесь, — грядет дорогой верной, —

Врата надежд, которым имя — Смерть.

И зрел немой узор скрижали дверной;

И зрел трех жен, они же ночь и день

На–стороже во храмине пещерной.

Одна, склонясь на вратную ступень,

(В тени дубрав так светит цвет лилейный) —

Над снегом риз двух рук — двух остий — тень

Воздела вслед молитве тиховейной,

Двух отсветов Эдема, двух светил

Лазоревых стремя благоговейный

На руны взор. «Что дух благовестил

Твоим очам ?» — уста б не умолчали:

На слеп очаг святых лучей светил…

Как черный ил иссякнувшей печали —

Был взгляд другой. Став на мои в упор,

Ее глаза моих не замечали.

Уже дерзнуть я мыслил разговор

И горьких уст изведать скорбны чары

Она ж, гневна, в меднолитой затвор

Воспрянула стучась, — и взвыли, яры.

Поколебав окрепу и замок,

Отчаянья призывные удары…

И к третьей — той, что роз плела венок,

Меня повлек, грудь сладостно волнуя,

Благих очей победно — тихий рок.

«Кто ты, что жизнь в цепь красоты связуя,

От тайны Врат сидишь отвращена,

У прага тьмы мощь света торжествуя?» —

Я вопросил. И, вскинув взор, она

Простерла мне, взяв с лона, плод гранатный:

И с глаз моих упала пелена.

И я: «Твоей святыней благодатной

Прозревшему лик вечный твой — внемли:

В чем ключ письмен, и разум меди вратной?»

Но Вещая: «Что видишь там, вдали?»

— «Зрю некий вихрь», я молвил, «по долине

И пламенник, мерцающий в пыли».

Она ж: «То — мир, — один из тем, — пучине

Врат обречен: померкшая звезда;

Свет, тонущий в первоначальной тине.

«Сойди ты в дебрь, где черная вода;

Брось плод в струи, — и узришь невредимый,

Что отразит прозрачная среда…»

Я отошел, скорбя, — как от родимой

Отходит сын; и бросил плод в струи,

Уснувшие средь дебри нелюдимой.

Как тают бельм под зельем чешуи,

Так ясных вод разверзлося зерцало.

Там очи въявь увидели мои,

Что мысль, смутясь, — что сердце б отрицало!

Людских племен был погребальный ход,

Что вдалеке, как некий вихрь, мерцало.

Чужой земли богоподобный род,

Исполнь венцов могущества и славы,

Был отражен затишьем чистых вод.

Смерть смутная обвеяла их главы;

Сомкнутых вежд из первозданной мглы

Я различал затворы величавы.

Они неслись, как спящие орлы

На хищный бред из горного притона, —

Немых громов потухшие хвалы!

Как бурный дух, мощь мчалась легиона

К пещере Врат; являл за ликом лик

Кристальный сон недвижимого лона.

Грозой чела цвет гордой силы ник

Без подвига под игом Адрастеи;

На их устах мятежный стынул клик.

Младенцы вслед неслись; клубились змеи,

Задушены объятьем детских рук.

Лобзали чад безгласных Ниобеи.

Был напряжен тугим нацелом лук;

Пасли персты по струнам сладким барды,

И дев в венцах блуждал по лютне звук.

Львы прядали в цепях, и тигр, и парды;

С куреньями несомы алтари

Я зрел, дивясь, и в алавастрах нарды.

И в золоте тиар несли цари,

Обожены, златое бремя крылий —

И золото оков — мзду бранной при.

И с колесниц творцы кровавых былей,

Бразды собрав дыбящихся коней,

Роняли дар победных изобилий, —

И их венцов над полчищем теней

Златился лавр. И Амазоны — девы

Скакали вслед, степных зарниц вольней.

И вещих Норн угрюмые напевы

Забыть не мог ужасный рот Сивилл,

И сон их зрел судьбины мстящей гневы.

Влюбленный сонм в последней страсти свил

Со станом стан нерасторжимой лаской

И алчных уст последний глад ловил.

Как облака волшебной реют пляской

Над озером: что миг, то сменена

Игрой игра, тень тенью, краска краской,

И в озеро глядит чрез них луна, —

Так хоровод изменчивых явлений

Прозрачных вод рождала глубина.

То был ли сон охот, и бег оленей,

И пышный бег стопарусных триэр?

В безбрежности чреватых отдалений

Рос ликов рой и облачных химер…

И — бледный вождь — кометою туманной

Неслась вперед — астральных чадо сфер —

Богини тень прекрасной, бездыханной,

Чей саван был, прозрачный у чела,

Из мглы соткан и хляби первозданной

На юный лик седая муть легла,

И тиною хаоса мрак победный

За ней густел. Свой мир она влекла

К слепой мете и зову двери медной;

И на челе, средь гаснущих венцов,

Мерцал звезды потусклой светоч бледный.

Свой мир она покрыла, — как птенцов

Сбирает мать охватом крыл орлиных, —

Густой волной клубящихся концов

Риз призрачных, как полог ночи — длинных…

И — ждущей тьмы пленительный залог —

Цвет, сорванный в лазоревых долинах,

У Вечности скрестившихся дорог, —

В ее руке белел нарцисс горящий…

И взор тоски на роковой порог

Я обратил, молясь Животворящей, —

Той, что венок плела багряных роз, —

Связующей, Венчающей, Дарящей!…

Пряма стоит… Зрак неземной возрос,

Отображен прозрительным зерцалом…

И как Заря глядит над мрежей рос

На бледный лик под звездным покрывалом, —

Утешным так сияючи лицом,

Дар золотой: змею, хвост алчным жалом

Язвящую, сомкнутую кольцом, —

Разлуки дар, знак вечного начала, —

С торжественным победных роз венцом,

Простерла той, что буря смерти мчала…

Миг — и к устам бескровным льнут уста,

Перст обручен, чело любовь венчала!…

И вечные разъемлются Врата…

Как горный ток в бездонный крутень ринет

Пещерного, зияющого рта, —

Иль вихорь смерч крутящийся надвинет,

И, разрешась, в опустошенный дол

Пучинный змий всей тяжкой тучей хлынет, —

Так поглощен был сонм… Как глыбный мол

Волн космами зарыт; но пали горы

Ревучие, — неколебим и гол

Лежит праг бурь: незыблемые створы

Пугали так, из клубов мглы грозя,

Вновь тайною запечатленной взоры.

Вся мороком застлалася стезя,

Где пронеслось стихийное движенье;

И было зреть трех жен очам нельзя.

Прозрачных рук молящее сложенье,

Единое, являло предо мной

Жены слепой умильное служенье.

Гнев стиснутый я зрел руки иной:

Он ударял, — млат злобы безнадежной,

Проклятий млат, — по двери медяной.

И тихий перст я зрел десницы нежной:

Чертил он рок неустрашимых рун

Над таинством скрижали неизбежной.

След огненный текучий вел перун

Над таинством скрижали безглагольной…

И сердце «Жизнь» прочло, слепой вещун

Своих надежд!… Горел внизу продольной

Черты отвес, прямую разделив,

И круг над ней, в себе — себе довольный…

Так! «Жизнь» вещал, власть круга дивно слив

Со властию двух крестных черт победной,

Египетский святой иероглиф!…315

Мой разум смолк у грани заповедной…

МИРЫ ВОЗМОЖНОГО

Памяти погибшего316

(1890)

E se pensassi, come al vostro guizzo

Guizza dentro alio specchlo vostra image

Cio ehe par duro ti parebbe vizzo.317

Dante, Purg. XXV

«Скажи, мой вождь! Бежав земного плена

И странствий и страстей подъяв немало,

Искуплена ль душа от власти тлена?»

И дух в ответ: «Глянуть в сии зерцала

Ей надлежит, да упадут пред оком

Последние земныя покрывала.

«Последним будет ей тот взгляд уроком.

Воззри ж и ты; насытясь правды медом,

Будь напоен ее полынным соком!…»

Темнело зеркало подобно водам;

Но зыбкое в нем брезжило движенье:

Влеком был взор его растущим ходом.

И спутник мне: «Вотще сие броженье

Познать ты хочешь ощупью догадок:

Возможного ты видишь отраженье.

«Как муть раствора даст сухой осадок,

Миров возможных реянье готовит

Необходимый сущего порядок.

«Что плоти взор напрасно долу ловит,

То видит дух, в сие восшедший место;

И видящий уже не прекословит.

«Но не страшись! В день оный будет вместо

Квашни бродящей дар святого хлеба:

Божественной встает закваской тесто».

Я различал в зерцале своды неба;

Неверный свет блуждал на их просторе:

То не был свет Луны, ни слава Феба.

Я землю различал, и злое море;

Но зыбкие мешались их равнины,

И воды шли, стеля далече горе.

И вспять катились, обмелев; низины

Преобращались, корчась, в плоскогорье,

И горбились холмов крутые спины.

И в ложе новых пойм втеснялось взморье;

И выдыхали трещины земные

Огонь — воды рушительной подспорье.

И облаки ходили проливные,

И пламень хищный влага прогоняла,

И вновь цвели пожарища лесные.

Природа непрестанно изменяла

Неверный лик, колеблемый и смутный,

И сила силу скупо вытесняла.

И в оной хляби, мреющей и мутной,

Я гибель многую прозрел, встревожен,

Неживших душ и жизни бесприютной.

«Увы!» я молвил: «каждый миг возможен

Возврат хаоса и конец живущим».

И дух: «Взгляни, как человек ничтожен».

Светлело. Мир я зрел ко мне бегущим.

Отчетливей стеснялись кругозоры,

Как пред летящим вниз иль с гор идущим.

Свет привлекал доверчивые взоры —

Чтоб их измучить. Милые изломы

Являли предо мной родные горы.

Геенских сил потухшие разгромы;

Сугробом пепла скрытые руины;

С утесов гордых стертые Содомы;

Ползущей лавой чадные долины;

Гор облик, искажен провалом новым

И новою громадою лавины;

Грунт, под горячим дышащий покровом,

Как в пене конь, когда ездок усталый

Даст искромечущим остыть подковам, —

Таков был ныне край Помоны алой,

Родимых лоз и миртов и маслины!

Живых не зрел свидетель запоздалый…

Но развивались явственней картины

Дальнейших мест, где жатву вечной Жницы

Еще застал для горшей я кручины.

Увы, сколь многих жертв узнал я лица!

Я зрел их сонм, обвалом заключенный

В ущелий безъисходные темницы.

Как рой теней, скитаньям обреченный,

Вдоль шатких стен искал он слепо двери —

И гроб обрел под глыбой отсеченной.

Спасенных горсть — не жалость о потере,

Гнал дикий страх под скал нависших своды:

Ползущих ниц давил обвал в пещере.

Других засти гнул быстрый час невзгоды

На крутизнах, обглоданных обрывом;

Их бездна обняла, как остров — воды.

Как овцы, в стаде скучены пугливом,

Они стеклись; теснил бессильных сильный

На ломкий край толчком себялюбивым:

Пока с высот поток лавины пыльной

Иль скал обрыв с подточенной основы

Всех не свергали в бездны мрак могильный.

Жестокий свет, очей палач суровый!

Я видел казней горшие восторги

И жалких общин образ видел новый:

Презрев со Смертью неотступной торги,

Неистовой тут предавались страсти,

По жизни правя тризну низких оргий…

Как удрученный зрелищем напасти

Исследовать беду, опомнясь, хочет

И служит вновь ума холодной власти, —

Так думал я: «Мечта меня морочит!

Чей злой конец, постыден и ужасен,

Передо мной? Кого мой сон порочит?

«О, нет! Удел сих доблестных прекрасен:

Их имя молвят с тихим умиленьем:

Невинен был их день, и вечер ясен».

Но спутник мне: «Еще ль ты полн сомненьем?

Из зерен жизни дикий колос всходит,

Взрощен слепых Причин слепым сцепленьем.

«Но как садовник часто сад обходит —

Ветвь отсечет, шестом поддержит стволы

И черенком дичок облагородит:

«Так духам Целей, чьи горят престолы

В зарях эонов, сей завет положен:

В благую гавань править мир тяжёлый.

«Распутья есть, где путь и путь возможен:

Там их рукой ко свету рок направлен;

Без них — победа тьмы. Твой сон не ложен.

«Вот человек, себе лишь предоставлен!

Вот мир, своей доверенный судьбине!

Скользит, кому хранитель не приставлен».

От уст вождя к погибельной теснине

Я взор склонил: в окружности широкой

Людей, увы, не видно было ныне!

Лишь в полумраке пропасти глубокой,

Над черным устьем глубочайшей щели,

Полз остальной от пагубы жестокой.

Его колени, кровь лия, слабели;

Он был паденья жертва роковая;

Сомкнуты, новых бездн глаза не зрели.

Я ж, за него крушась и изнывая,

Летел к нему, столь жалостью влекомый,

Как бы страдала плоть моя живая.

И были мне таинственно знакомы

Сей лик, и плащ, и ратный сряд Дамаска…

Томился он — ия пил оцт истомы.

Мучительная медлила развязка…

Разверз он очи в ужасе; но, верно,

Моих ланит была бледнее краска…

Он на меня глядел в тоске безмерной;

Я ж чувствовал, что мыслит он, безгласный:

И сердце сжал мне ужас суеверный…

Внезапно, торжествующий и ясный,

Нам муж предстал: отважным серны следом

Он нисходил по крутизне опасной.

Спасенья светлый вождь, он был мне ведом:

Он некогда, наставник неизвестный,

Мне привитал с блаженным детским бредом.

Он юноше являлся, благовестный,

В часы, когда звучит Ave Maria

И золотом пылает свод небесный.

В слезах и песнях слив хвалы святые,

В сияньи алом гор, за звонким стадом,

Мы покидали темени крутые.

И долго мне, объяту дольним хладом,

С высот светил он, чистый и далёкий…

Но синева долин звала к усладам…

Возвышенные тяготят уроки;

Приязнь теряет неподкупно–правый,

На чьих устах — безмолвные упрёки…

Я слезы лил, увидя, раб лукавый,

По долгом сне порочных нег и лени,

Святого друга образ величавый…

Он руку дал страдальцу — и колени

Его окрепли… Он восходит, сильный…

Являет путь природные ступени…

И уж достигнут бездны край могильный;

И прейдены пустынных скал пороги:

Тропой отлогой манит дол умильный.

Шел без опор излуками дороги

Муж, упредив вождя: покатым склоном

Легко несли его, окрепнув, ноги.

Он на пути властительным поклоном

Ответствовал поклонам низким встречных;

И мой дворец предстал в саду зелёном.

Там провождала бег часов беспечных

На мраморе террас, толпа, пируя,

За чашею веселий скоротечных.

Мнил каждый гость, разнузданно ликуя,

Себя владыкой; но поводья власти

Одна жена держала, торжествуя.

Я знал ее! Пред нею в бурной страсти

Я рабствовал… Но видел ныне, хладен,

Ее красу в далеком безучастьи.

К иной жене мой взор, смущен и жаден,

Летел и узнавал сей лик печальный;

Вливал он в сердце скорбь — и был отраден.

Я вспомнил наш союз порою дальной, —

Мой краткий жар и возникавший холод,

Предупрежденный песнью погребальной.

Я вспомнил новой страсти жалкий голод,

К блуднице той уже меня стремивший,

Когда на гроб тяжелый падал молот.

Глядели с ней на пир, ее томивший,

Два отрока, обняв ее колени,

Пугливо лик на лоно к ней склонивши.

И вот взошел на гладкие ступени

С покорным другом человек спасенный:

И встали все почтительно с сидений.

Он оглядел гостей собор смущённый,

Как семьянин, в дому нежданно маски

И бубнов звон заставший ночью сонной.

Но пред женой с детьми стыдливой краски

Не победил и, как бы сожалея,

К ней протянул объятья робкой ласки.

Жена стояла, подойти не смея,

Противоречьем связана стремлений;

А дети шли, потупясь и робея.

Он их благословил; я ж смысл явлений

Постиг, его признав отцом — супругом:

Палач он был и жертва вожделений.

Он от жены, окованной испугом,

Лик отвратил, и женщина предстала,

К которой он горел любви недугом.

Она с усмешкой дерзкой ожидала —

И, бросив на пол кубок недопитый,

Лобзая и смеясь, к нему припала.

И на парчу скамей и бархат рытый

Он сел за стол, с подругой гордой рядом,

Ее рукой блистающей обвитый;

И властным знаком и привычным взглядом

Велел жене, недвижно–безотрадной,

Пришельцев чинным потчевать обрядом.

Склоняясь под далматикой нарядной,

Она несет на блюде драгоценном

В рогах туриных нектар виноградный.

Но дар он отстранил перстом надменным,

Улыбчиво подругу озирая, —

Простерла руку та за Вакхом пенным.

Тогда жена, обидою сгорая,

Хватает рог — и выплеснула полый,

Победный лик соперницы марая.

Сорвав с бедра владыки меч тяжёлый,

Одна являла ярый гнев Мэнады,

Другая — бледный бунт и вызов голый.

Был кравчим — рушать жирных яств громады —

Отточен нож: в нем, движима раздором

Жена искала мстительной ограды.

Но грозовым домовладыки взором

Застигнута, их распря цепенеет;

Кивает он рабов ливийским сворам.

Склоняя взор, собрание немеет;

Воспрянуло толпой недоумелой

И радость новизны явить не смеет.

Чуть тронута рабов рукой несмелой,

Их госпожа владычно отстраняет;

И мечет ожерелье с груди белой,

И с диадимой браный плат роняет,

И, в лоскутах одежд, простоволоса,

С помоста в сад безумный бег склоняет.

За нею дети рвутся вниз с откоса:

Так немощным крылом орлята плещут,

Орлице вслед стремясь лететь с утёса.

Вотще зовет их мать. Победой блещут

Соперницы приветствуемой очи…

Но светлый гость восстал — и все трепещут…

Как опекун со свитком полномочий,

Он отроков из рук рабов приемлет…

А на пути — отец, мрачнее ночи…

И держит руку гостя: гость не внемлет…

И выпускает быстрый плащ десница…

И вот, детей, рыдая, мать объемлет.

Как отвращает журавлей станица

От Севера, на Юг собравшись, строи:

Так все четыре отвратили лица.

И дрогнули в тот миг добра устои

В душе владыки. Новый гнев питая,

Он преступленьем гнал Эринний рои.

Он повелел — и, резво вылетая

И след обнюхав, за густые дубы

Помчалась псов натравленная стая.

Но прежде чем вонзились злые зубы

В тела гонимой по лугу добычи,

На пасти вождь свой плащ накинул грубый.

Бежали мать и дети. Алча дичи,

Терзали псы тенета плотной ткани,

Во тьме виясь; и, чуя запах птичий,

Ослеплены, загрызли гурт фазаний;

И пред террасу, как палач, вернулись,

Свершивший долг свирепых истязаний;

И прыгали, насыщены, и гнулись…

И видя кровь и пыл животных ярый

И клочья ткани, гости содрогнулись —

И, смущены концом кровавым свары,

Прощались, с безучастьем осторожным,

С безмолвным осужденьем дикой кары…

Как море пред ударом неотложным,

Когда дымятся пенные прибои

И воздух полон криком птиц тревожным;

Оболокли свинцом одеты вой

И хлябь, и твердь; из черных волн, могутный,

Темней, темней на слой, на сизый, слои

Толкает ветр; курясь, по туче мутной

Клубится мрак — и блещет искрой белой

Пугливый вылет чайки бесприютной, —

Владыки лик, зловещий, потемнелый,

Дышал грозой… За чашей праздной сидя,

Наложницы не зрел он оробелой…

Как пир пустел и день угас — не видя,

Τάκ он сидел… И — диво! — смутой равной

Я с ним болел, стыдясь и ненавидя…

И на кумир Венеры своенравной

С улыбкой показав, жена коснулась

Его стопы с вином стопой заздравной.

И он отверг вино. И усмехнулась

Жена с презреньем… Встал он, негодуя;

В тяжелом взоре ненависть проснулась…

Она стояла, в нем врага почуя,

Пряма, смела… Он, наступая строго,

Перст протянул, на выход указуя…

Жена, ступив на лестницу чертога,

Берет убор, соперницей гонимой

Раскинутый у гордого порога,

И, над узорочьем и диадимой

Глумясь, кидает псам: от сна, несыты,

Вскочив, ярятся псы над пищей мнимой…

А он стоит над ней… Ища защиты,

Она воздела руки… и — кинжалом

Пронзенная — катясь, пятнает плиты…

Он труп столкнул, как тать, и взором впалым

Двор оглядел, и оглядел террасу,

И камни вытер оксамйтом алым.

Стремятся псы к облиту кровью мясу,

Но, став, главы закидывают, воя:

Я, мнилось, внял протяжному их гласу…

Он, бледен, травит их, меж ними стоя:

Псы ж не идут на труп и вероломно

Зовут людей, тоскливо землю роя…

Как бы осилен тяжестью огромной,

Он пал на труп, и глаз недвижных жало

В меня из глубины вонзилось тёмной.

Лицо сознанья ужас отражало…

И я тот страх познал, и то же горе:

Мой волос встал, и сердце задрожало…

И я, с догадкой роковою в споре,

Как призрака почуявший явленье, —

Глаза сомкнул — и вновь раскрыл их вскоре…

Предчувствия смертельное томленье —

Оно сбылось!… — я сам, я был убийцей!

Мой был тот лик! мое то преступленье!…

Вождь поддержал меня своей десницей;

Сокрыл лице я; мрак я звал кромешный;

Я жаждал искупить мой грех сторицей!

И дух: «О, плачь! Плачь, в скорби безутешной!

Рыдай, и рви власы, и смой проклятья

С души, без грешных дел в возможном грешной

«Мне суд и месть! Здесь нет лицеприятья!

Тут всем манэ–факел! Тут всем равенство!

Тут падший и спасенный — снова братья!

«Чье внешнее случайно совершенство,

Презрен пред тем, кто был любви радетель,

Но в миг страстей забыл ее главенство.

«Вознаградив страданьем добродетель,

Сей тихо плачет о забвенном кладе,

Несломленной судьбы своей свидетель, —

«И вновь подъемлет лик, дивясь награде

За жар любви: на высь святых нагорий,

Для новых, чистых дней в блаженном граде,

«Равно зовут его багряны зори!»

EVIA

ИМЕНИ ТВОЕМУ

Зрящие мгновения в глубины роковые; — выступь пляски улыбчивой, —

легкая, на краю зеленом; — безумье прекрасное жизни: вот, Господь мой и Бог

мой, душа моя, — пламенник, огнем

снедаемый во славу Твою!

«Пламенники»

* * *

Взгляды,

Что, канув,

Назад не вернутся —

Поведать дно

Вихрю души, —

Она ж схватилась,

Прильнула

К лозе висячей,

Что шепчется с Ужасом, —

Это — ты!

Жизни

Прекрасной

Святое безумье,

Меж бездн и бездн

Реющий рай,

Над мраком облак

Расцветший,

Бег пляски звонкой

По стремям улыбчивым, —

Это — ты!

Вот душа моя,

Дионис!

Тебе горит

Мой пламенник!

Ты веешь —

И он сгорает!

СВЕТОЧ

Αίθομένα δέ δάς ύπο ξανθαϊα πεύκαις.318

Pindar. Dithyr.

Пламеней,

Песнь без удил,

Отклик светил,

В дебри ночей

Око очей,

Светоч хвалы,

Ярость смолы!

Быстр —

Вихорь бичей,

Золот–ручей!

Яр -

Соком ключей

Брызжущий грозд,

Огненный систр

Реющих звезд!

Бога пожар!

Смей!

Гривы твои —

Облако змей!

Мрежи теней —

Путы твои!

Эхо твои —

Севы огней,

Искристый дождь!

Рдеющий бор,

Веющий хор,

Полымя вой,

Зарево гор —

Нива твоя,

Серп огневой!

Пажить твоя,

Конь буревой!

Туча и столп!

Жезл и змея!

Солнечный вождь

Пламенных толп!

Вея, немей!

Эхо дубрав,

Отзвуки гор —

Племя Мэнад —

Спят, раскидав

Тирсы и змей…

Вещие спят…

Дышащих дрём

Ты не буди!

Чутких истом

Мимо иди!

Загляни,

Бегом луча

Взоры влача

По ступеням,

В ночь пропастей!

Братским огням

Чутких небес

Знамя вестей,

Отклик чудес

Ты возметни!

Пламя меча

К ним протяни.

Свой ты теням,

Солнцам — ты свой

Эвой!

Раздирай

Ризу ночей,

И озирай

Бездну и твердь!

С ветром играй!

Смеркнув в дыму,

Вдруг пожирай

Беглую тьму!

Смертию смерть,

Бог, поборай!

И до зари,

Феникс, гори!

К ней, пир очей,

Крылья лучей,

К ней простирай!

В ней догорай!…

С ней умирай, —

Рай!…

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Ούτός έστι της παλιγγενεσίας ό -9-εός

(ό Διθύραμβος).319

Hermias

Строфа 1

Встань, Дифирамб! Не сякнуть

Ключи жизни!

Встань! Не вянет

Венец Геи!

Играет Феникс

Над пальмой столпной;

И Вечность — Пастух

Свирелью вечернею

Овец светорунных

Пажити синей

Не закликает

В ограду Смерти…

Смерти?…

Но не умрете вы,

Не прозябнув

Для жатвы Божьей

На ниве Ночи родимой,

Звездные севы!

О, Дионис! не сам ли

Ты — Смерть, Светоч

Двоезарный,

Теней Солнце?

Где ветвье Древа?

Где корень темный?

Растешь ли ты в День,

Иль в Ночь, Свет полу́нощный?

О, топчущий гроздья

День — Виноградарь!

Багрец заката —

И пурпур утра, —

Эвий!…

Семя, уснувшее

В колыбели

Чреватой Смерти, —

Гимн, плю́ща силой увитый,

Пой, змеекудрый!

Строфа 2

Пустынны,

О, Дионис! твои холмы.

Огнем одождяет

Священных земель

Рудобурые пажити

Небес воспаленное око.

Умолкнул Тмол.

Стремнин Парнасских

Ели младые не страждут

От жен–огненосиц,

Раскинувших по ветру

Кудрей амбросийных смоль.

Где гроб сокровенный твой,

Бог погребенный?

Но не сдержит Воскресшего

Темный гроб!

Наяды

Где твои? Амадриады?

Меж плясок дельфинов

Не шествуешь ты

Синевою волнуемой

К венцам островов — звезд пучины

И мраморы

Голубозарных,

Лиросозвучных утесов

Глядят — мавзолеи

Некрополя влажного —

В гроздно–синюю ночь морей…

Увей кипарисов ночь

Почками розы!

Незакатное Солнце пой,

Дифирамб!

Строфа 3

Взрадуйся, Мощь–Океан

Восшуми, взыграй,

Суровоокий,

Старец глубинный,

Океан!

Ты, свои дали и тайны

И дива и дали разверзший

Очам соколиным

И сердцу хмурому

И рыщущим парусам

Позднего племени

Чад Прометеевых, —

Океан!…

Не пел Нереид сонм

Аргонавтам полунощным,

Не пел им Орфей сладкогласный

Чья лира созвездий

Чуждые хоры,

Неслышима, движет

Над чуткими, бдящими мачтами…

Рока песнь

Твои верные,

Прометей,

За кормой неудержною

Заводят, рыдая,

Океаниды пустынные, —

Да — бури вещунья —

Хохочет чайка…

Антистрофа 3

Взрадуйся, новая Жизнь!

Возъиграй, взбушуй!

Идет, неведом,

Миру рожденный

Диони́с!

Нет противленья незримым

Тирсам ликующей силы!

Нет миру пощады!

А вы, в узилище

Граней томимые,

Полною грудию

Бога вдохнете вы —

Им гореть!

Кто дышит тобой, бог,

Не тяжки́ тому горные

Громады, ни влаги, почившей

В торжественном полдне,

Сткло голубое!

Кто дышит тобой, бог,

В алтаре многокрылом творения

Он — крыло!

В буре братских сил,

Окрест солнц,

Мчит он жертву горящую

Земли страдальной!…

Легкий подъемлет он твой ярем! —

Но кто угадает

Личину бога?…

Встань, бог Дифирамб, дохни

По тучам вешним!

Клубные, столпные,

толпы столпились,

Тяжкие влагой…

Дунь на яблонь трепетом,

Отряси бел цвет,

Снегом душистым вей!

Пахнй на льды горные

Теплом — бурей!

Антистрофа 4

Воскресни, Земли Восторг,

В отпавшем сердце!

Первенец Матери,

Встань, жизнещедрый

Дух боговещий,

Встань, Избытка царский сын!

Лесы темные

Древнюю песнь поют:

Поет Душа многая

Душе древней!…

Эпод

Мы хоровод ведем, вещую песнь поем —

Песнь твою, сердце земли родной!

Ширь всеобъятная, воля безвольная,

Неудержной души простор,

Непочатая, сила заветная, —

Ты — сырой ли Земли тоска,

Али темных дубрав, ветра ли буйного,

Али речных быстрин, али морских глубин,

Али тесна тебе вся поднебесная,

Сердце, сердце земли родной?…

ЦАРИ320

Вас ждут венцы

Тяжкого золота:

И ваши руки

Дерзнут поднять их,

Главы — нести их,

О, тернием духа венчанные,

Цари грядущего,

Вы, жизнь подъявшие

Без алчбы!

Вам суждены

Новые подвиги

Старинной славы,

И колесницы,

И лавр последний,

От воли земной искупленные

И волю впрягшие

В упряг ристалищный

Игр земных!

*

Над кубками тяжкого золота поникли вы челом венчанным — семь на пире; кубок восьмой, пред местом праздным, — нетронут, — уготован гостю, свят богу.

Поник головой Тидей и видит — не вино недопитое на дне чаши, а кровь алую; Капаней — оцт; желчь — Этеокл; Гиппомедон — кровь черную, густую; Парфенопей — полынь; Амфиарай — воду ключевую, студеную; черную желчь — Адраст.

Пьет Тидей, и говорит: «Упоен! Довольно!»

Пьет Капаней, и молвит: «На тучу наступил огненосец — и ужален».

Пьют другие — и не обмолвились словом.

Входит в чертог Мелами, и возрадовались мужи на старца, и вскричали: «Привет, ухо чуткое! Радуйся, боговещий!»

Говорит Адраст: «Счастлив ты, что не венец золотой на челе твоем, а золотой вкруг чела облак».

И Амфиарай: «Тебе пить кубок, уготованный гостю, святой богу».

Поднял Меламп кубок восьмой, — и вот, облако золотое над кубком, и кубок держит Дионйс влажноокий!

И взыграли сердца мужей, и вскипели кубки вином божественным, и сени дубов тканью зелено–солнечной протянулись над столом пирным, и темью меж древних стволов глянули очи дубрав глубоких.

Улыбается бог: «Гостей привел я к вам на пир».

Зарычал Этеокл: «Нет места на пире».

Парфенопей сказал: «Мы сняли личины».

«У нас мечи!» воскликнул Тидей.

И Гиппомедон: «Падет, кто видел нас без личин!»

Примолвил Амфиарай: «Или возьмет наши личины».

Семь царей стоят в венцах древних: и восклицают семь царей:

«Сразимся, цари гробниц!»

И срывают семь царей ветвие дуба золотое: и семь царей посы-

пали головы солью, и прославили бога Дионйса.

И сбросили личины семь царей.

И убил Тидея Меланипп, Капанея — Полифонт, Этеокла — Мегарей, Гиппомедона — Гипербий, Парфенопея — Актор, Амфиарая — Периклимен, Адраста — Меланипп.

И надел личину Тидея Меланипп; и личину Капанея — Полифонт; и личину Этеокла — Мегарей; и личину Гиппомедона — Гипербий; и личину Парфенопея — Актор; и личину Амфиарая — Периклимен; и личину Адраста — Менекей.

И прославили бога Диониса.

НАПОЛЕОН

Ты сам упоил

Разымчивым нектаром

Мойр, обступивших

Ложе родившей,

Арей — Дионис!

И стражей — змей

Ты в колыбель

Вложил младенца.

Медом вскормил его,

Млеком вспоил Земли

В пещере тайной.

И повязью пурпурной

Очи затмил ему,

И юношу ринул

В бой мужей —

Слепца, полубога, провидца:

Да крови не видит,

Не видит Керы,

Не видит бездны,

Ах! и не видит

Цветов умильных

Свой светоч ты

Пред ним возжег

Звездой вожатой —

И краем бездн

Ведомый шел

Тропою верной;

Тропою легкой

Шел по змеям

Эринний спящих.

Незримой чашей

Ты укреплял

Усталого;

Незримой флейтой

Будил уснувшего.

Послушный шел он

Звезде вожатой,

По венцам, по крови —

Слепец, полубог, звездовидец, —

И шумели над ним

Крылами славы

Победа–Дева

И Дева–Обида…

А ты глядел,

Веселяся сердцем,

На полубога,

Игрой со львом

Играя львиной…

И вдруг

Свой светоч —

Задул, —

Играя,

О, лев! о, бог!

Один,

На хладной скале,

Очнулся сновидец

В ночи беззвездной, —

И глухо под ним

Океаниды глубокие,

Стеная, пели

Древние узы…

ГИППА

Ή 'Ίππα, τοϋ παντός οδσα ψυχή —

λίκνον έπί κεφαλής θεμένη και δράκοντι

αύτό περιστέψασα — υποδέχεται Διό-

νυσον.321

Procl. in Tim.

Das Göttliche kommt auf leichten Füssen.322

Fr. Nietzsche

ГИППА

Я колыбель, я колыбель–кошницу

На голове, Гиппа, несу.

Кольцами змей я колыбель венчала:

В ней опочит рожденный бог.

Я колыбель, Гиппа — душа дыханий,

Я колыбель богу несу.

Ты в колыбель, бог, низойди, рожденный!

И на главе моей почий!

Кольцами змей я колыбель–кошницу,

Кольцами змей вкруг увила.

Стёблем цветка я поднялась из сердца

Темной земли — тебя приять!

О, Дионйс! отчих из чресл рожденный!

Ты в колыбель, бог, низойди!

Се, я из тьмы, Гиппа — душа, возникла

Стеблем цветка — нести свой цвет!…

ХОР

Трепет бежит в жилах Земли родимой;

Взвйлись орлы; вспухли валы;

Ропщут дубы; с эхом играют громы;

Солнце светлей; звучней ключи.

ГИППА

Сходит… Эвой!… Трепетных молний очи

В очи глядят… Обволокли

Тучей чело… Над головою змеи

Звоном поют… Главу тягчит…

Бог, пощади! Бог, ты нисходишь тяжкий!

Я ли снесу, я ли вмещу

Бремя твое, твой золотой избыток?…

Но низойди! Эван! Эвой!…

ХОР

Он низошел, Гиппа — душа дыханий,

И на тебе, легкий, почил!

Стебель застыл, светлый цветок лелея…

Тих пред тобой прозрачный мир.

Вольный зефир с нежным цветком играет…

О, как легко, Гиппа, легко!

Ты ли несешь? Он ли несет?… Вместила ль

Бога душа? Душа ли — бог?…

Ты колыбель, Гиппа — душа дыханий,

Ты колыбель бога несешь!

Молви: куда? Легкая, ты не волишь:

Бог окрыляет вещий путь.

ТИШИНА

ΕΙΡΗΝΗ.

Имя Мэнады Мира на вакхических

вазах.

Подъем и роздых волн, безличье, безмятежность,

Усталость белая и белая безбрежность,

В тумане чайки крик, в жемчужной зыби — грусть;

Вселенской маске Я прощающее Пуст;

В личине Я — He-Я (и Я ему уликой!),

Двойник Я сущего и призрак бледноликий;

Бог, мертвый в гробе Я до третьего утра;

Покой пролйтых слез; крест Зла, и крест Добра:

Вы, символы судьбы, стоящей на пороге

Могил живущего, начертанные в Боге,

Ткачем во Времени закинутый узор,

Дыханья легкие! — вы умирите спор

Казнящей жалости, плененного порыва,

Глухих раскаяний и буйного разрыва, —

Правд скорбных веянья и мудрой тишины,

Вы, отрешенные, не волящие сны!…

Но, утешитель–бог, сам над душой глубокой

Носиться, Дионйс, ты будешь, влажноокий, —

Ответствовать уча певучий хоровод, —

В дубраве ль сплетшийся вкруг ясной тайны вод

Или кольцом колонн объят в круженьи зыбком, —

Улыбками — небес разгаданным улыбкам!

SUSPIRIA323

Δακρύα μέν σέ‑9-εν έστΐ πολυτλημον γένος

άνδρών.324

Orph.

ПЕСНЬ РАЗЛУКИ

Муза!

Песнь Любви —

И Разлуки, Муза!

Земную песнь —

Не на струнах златых воспой,

Их же строил счастливый бог,

Хоровод предводя богинь!

Пой, безутешная,

Чайкой нестройною,

Что над морем усталым,

Тоскуя, реет

И в зыби сеет

Алчные стоны!

Муза!

Смерти песнь —

И Любви бессмертных

Алканий песнь —

Не на флейтах унылых пой,

Им же вторит, плющом венчан,

Вкруг фимелы священный хор:

Пой, безотзывная,

С листьями поздними,

Что, с покорной дубравы

Свевая, веет

И долу сеет

Ветер веселый!

Муза!

Рок Любви

И Разлуки в сердце

Неутолимом рок —

Пой, — Разлуки вселенской песнь!

И ка́к, во мшистой глуши

Сводчатой рощи,

Осколкам бога

Плющ с повиликой

Да терен дикий

Ткут однотканый

Саван зеленый, —

Глубокогрудая Муза! обвей

Тоскою песни

Обломки мира!

SUSPIRIA

I ночь

Non mi destar!325

Michel Angelo Buonarroti

Вся золотом мерцающим долина

Озарена:

Как тяжкий щит ночного исполина,

Встает луна.

И снова миг у Вечности, у тёмной,

Отьемлет Свет;

И Матерь–Ночь ему, в тоске истомной:

«Мне мира нет!…»

— «Я вышел в путь; поют в колчане тесном

Мои огни:

Дай расточить их во поле небесном —

И вновь усни!»

— «Чуть за морем сойдешь ты, бранник бледный,

В эфирный гроб, —

Дрожь чутких сфер и ржанье груди медной

И медный топ

«Уже вестят Заре неусыпимой

Багряных врат, —

Что он грядет во славе нестерпимой,

Мой сын, твой брат!

«Бегу его, — но меч крылатый брызжет, —

Уж он в груди! —

И все, что он зачал, и все, что выжжет,

Поет: ‘Гряди!’

«И я молю, любовию палима:

‘Мертви меня!

Огня хочу! Хочу неутолимо,

Мой сын, огня!

«Рази же! Грудь отверста копьям ярым!

Ее мертви!

Но сам — дыши божественным пожаром!

Но сам — живи!

«Один — живи!…’ Увы мне! Лук незримый

Уж напряжен…

Стрела летит… Мой бог необоримый,

Мой бог — сражен!…»

Твой сын угас!… Истома скорби дремлет…

«О, не буди!» —

И снова миг у Ночи Свет отъемлет…

«Иль — победи!…»

II ВРЕМЯ

Смерть и Время царят на земле:

Ты владыками их не зови!

Вл. Соловьев

И в оный миг над золотой долиной

Плыла луна…

Душа скорбит, — с собой самой, единой,

Разлучена!

Устала ты, невольница Мгновенья,

Себя рождать,

Свой призрак звать из темного забвенья,

Свободы ждать, —

И воскресать, и разгораясь, реять,

И прозирать, —

Отгулы сфер в отзывах струн лелеять, —

И замирать…

Прекрасное, стоит Мгновенье. Вечность

Хранят уста.

Безгласное, твой взор один — вся Вечность,

Вся Красота!

И к призраку подъемлю трижды длани,

И, трижды, он,

Как тонкий хлад, бежит моих желаний, —

Как чуткий сон…

И Ткач все ткет; и Демон от погони

Не опочит.

Как мертвый вихрь, несут нас глухо кони —

Нас Время мчит.

Глядеть назад с бегущей колесницы —

Живых удел,

Где плачет свет неведомой денницы

На Асфодел.

Надежда нам и Смерть поют: «Забвенье!

Не сожалей!» —

«Воспомни все, и воскреси Мгновенье!» —

Цветы полей.

И, разлучен, единой молит встречи

Единый лик…

И шепчет вслед непонятые речи

Души двойник.

III ПСИХЕЯ326

Γης παϊς είμΐ καί ούρανοϋ άστερόεν

τος, —

δίψη δ’ είμί αΰη καί άπόλλυμαι, άλλά

δότ ’αίψα

ψυχρόν ΰδωρ προρέον της Μνημοσύνης

άπό λίμνης.327

Orph.

Мне снилися: утесами задвинут,

Темничный дол;

И ночь небес; и — вёснами покинут —

Безлистный ствол;

И узница под ним, слепой темницей

Окружена;

И сонм людей, идущих вереницей

Чрез двери сна.

Была ль мне мать, жена ль она, сестра ли,

Была ли дочь, —

Ах! было мне не вспомнить — и печали

Не превозмочь!

И скорбного влекла к ней безглагольно

Любви тоска:

Так сладостно была мне и так больно

Она близка.

Я вопросить горел — о чем?… Немела

Пред Роком речь…

Мой взор назвал, чего и мысль не смела.

И мысль наречь…

«Да» бедных уст молил я упреждая:

«Со мной иди!…»

— «Когда ты тот, кого ищу блуждая, —

О, изведи!…»

И каждого я звал из шедших мимо:

«Не ты ли, брат,

Ту изведешь, что здесь в цепях томима,

Из горьких врат?»

И с лестью «брат» я говорил притворной:

Зане был я,

Кто мимо шел — и чей был взор укорный

Мой судия.

И все прошли… Одна из тверди зрящей

Звезда моя

Глядела в дол: и луч животворящий —

Был судия.

И я к жене: «Твой друг, твой отчужденный,

Забытый — я!…»

Мне чуждый взор, мне взор непробужденный

Был судия…

*

И снилось мне: вдруг свет взыграл великий —

И я рыдал…

Кто были три, что отвратили лики, —

Я угадал.

Тебя назвал мой ужас, Немезида!

Надежда, ты

Стояла с ним, чьего, как солнце, вида,

Чьей красоты

Мой темный дух, его лучей молящий,

Снести не мог:

То Эрос был, — алтарь любви палящей,

И жрец, и бог.

Пожар смолы воздвигнутой десницей

Он колыхал;

И мотылек — все отвратили лица —

Вблизи порхал…

Уж он в перстах божественных… Привольно

Ему гореть!…

Так сладко зреть мне было казнь, — так больно!..

«Метнись — и встреть!

«Испей! истай!…» И что влекло — пахнуло…

Как два крыла,

Душа в груди забилась… и вдохнула…

И — умерла!…

IV PIETÀ328

Алканьям звезд из темных недр эфира

Дано мерцать:

Да — прах земли — вместим Разлуку Мира

Мы созерцать, —

Вселенская Изида, вождь алканий,

Любовь! тебя

Да познаём в путях твоих исканий,

С тобой скорбя,

Ища с тобой растерзанного Бога

Нетленный след…

Ах! разлучен в нецельных светов много

Единый Свет!

О, систр миров, и плектрон воздыханий!

Вся Красота,

Одна Душа бесчисленных дыханий —

Pietà, Pietà!..

От века Он, безжизненный, — на лоне

Тоски твоей,

О, Темная на звездном небосклоне!

О, Мать Скорбей!

И я, тень сна, Титанов буйных племя,

Их пепл живой, —

Несу в груди божественное семя, —

Я, Матерь, твой!

Услышь (— и здесь Его свершились муки,

И умер Он! — )

Мой страстный вопль разрыва и разлуки,

Мой смертный стон!

ЖЕРТВА

Когда двух воль возносят окрыленья

Единый стон,

И снится двум, в юдоли Разделенья,

Единый сон, —

Двум алчущим — над звездами Разлуки —

Единый лик, —

Коль из двух душ исторгся смертной муки

Единый крик:

Се, Он воскрес! — в их жертвенные слёзы

Глядит заря…

Се, в мирт одет и в утренние розы

Гроб алтаря…

И пригвожден (о, чудо снисхожденья!)

На крест небес,

Умерший в них (о, солнце возрожденья!) —

Он в них воскрес!…

Свершилась двух недостижимых встреча,

И дольний плен,

Твой плен, Любовь, одной Любви предтеча, —

Преодолен!

О, Кана душ! О, в гробе разлученья —

Слиянье двух!

Но к алтарям горящим отреченья

Зовет вас Дух!

На подвиг вам божественного дара

Вся мощь дана:

Обретшие! вселенского пожара

Вы — семена!

Дар золотой в Его бросайте море

Своих колец:

Он сохранит в пурпуровом просторе

Залог сердец…

Вы плачете?… Мужайтеся совлечься

Тяжелых туч!

Гроза грядет… О, радуйтесь облечься

В единый луч!

VI ТЕБЕ БЛАГОДАРИМ

Бог страждущий, чьей страстной Чаши жаждем,

По Ком горим!

Зане в Тебе, зане с Тобою страждем, —

Благодарим!

Зато что Твой, и в ризе страстотерпной,

Прекрасен Mip;

Зато что Жизнь из чаши неисчерпной

Пьет Твой Потир;

Зато что Ночь во все концы пронзают

Лучи Креста,

Зато что все зовут и всех лобзают

Твои Уста:

Мы, что из солнц Разлуки совлеченный

Твой Крест творим, —

Тебя, с Собой на Древе разлученный,

Благодарим!

За боль любви, за плач благодаренья,

За ночь потерь,

За первый крик, и смертный оцт боренья,

И смерти дверь, —

Зане прибой мятежный умирает

У кротких Ног, —

Зане из бездн Страданье прозирает,

Что с нами Бог, —

Зане Тебя, по Ком в разлуке страждем,

Разлукой зрим, —

Бог жаждущих, чьей страстной Чаши жаждем, —

Благодарим!

ГОСТЬ

Вертоград мой на горе зеленой,

В нем хожу под листвой золотою.

Море ль голубеет пред очами?

Застят оку милостные слезы.

Где росой умильной слезы канут,

Загорятся маки на поляне,

Алой кровью брызнут анемоны.

Кто в мой сад стучится? Пред оградой

Кличет кто меня? кто именует?

«В добрый час, будь гостем, странник милый!

Не тебя ль и ждал я, брат прекрасный?

Не тебя ль желал в разлуке темной?

Ах, душа разлукою болеет —

И не ведает, по ком тоскует!»

— «Не на час меня зови ты гостем,

Не на срочную прими годину;

Ты не ставь мне трапезы гостиной,

Ложа не стели в дому высоком:

В золотом могилу вертограде

Постели под звездным кипарисом.»

Стал трех Дев я кликать из чертога:

«Ты, Печаль! ты, Милость! ты, Отрада!

Ю ношу дарами встретьте, Девы!

Выносите воду ключевую,

Белый лен и мира дорогие,

Плач по госте правьте погребальный!»

Наверху горы моей зеленой

Я изрыл могилу на поляне:

Все б глядели на нее светила.

Хладное облобызал я тело;

Схоронил возлюбленное тело.

О полудни на холме на рыхлом

Выростал росточек кипарисный,

Потянулся к небу ветвьем темным;

Древом червленеет на закате,

К ночи сень в поднебесье возносит, —

В сенях темных просветились звезды.

Вертоград мой на горе высокой,

В нем сижу под звездным кипарисом —

Слез не лью, утешный. Шепчут ветви;

Звезды внемлют. Тихи ветви; звезды

Им поют. Дрожат, как струны, корни

В голос им. Гора звучит созвучно

Небесам… И снова шепчут ветви…

Звезды гаснут. Край небес светлеет.

Из–за края моря брызжет солнце…

Гостя лик сияет пред очами…

Смотрит в очи милостное Солнце…