118. Я вынужден прервать описание Испанской капеллы следующими далее заметками о скульптуре колокольни Джотто, во–первых, потому, что в настоящее время готовится к печати содержащее неточности сообщение об этой скульптуре, а главным образом — из–за того, что я не могу завершить свою работу в Испанской капелле до тех пор, пока один из моих оксфордских помощников, господин Кэрд95, не закончит историческое исследование, связанное с нею, которое он предпринял для меня. Я сам написал анализ четвертой стены, считая, что там в каждой сцене повторяется фигура св. Доминика. Господин Кэрд усомнился в этом и представил мне точные доказательства своего предположения96, что изображенные монахи–проповедники являют собой в каждой сцене разные лица. Кроме того, мне указали на некоторые ошибки, которые по небрежности вкрались в мое описание фресок, посвященных наукам97, и, наконец, другой мой молодой помощник, Чарлз Мюррей98, помощь которого, однако, заключалась главным образом в противодействии, сообщил мне о различных важных открытиях, сделанных за последнее время им и усердными немцами в вопросах, касающихся достоверности того или иного изображения, на что я должен был обратить свое внимание; особенно он настаивает на том, что картина в Уффици, которую я принимал за произведение Джотто, принадлежит Лоренцо Монако99; это вполне возможно, но тем не менее ни на йоту не умаляет значения написанного мною об этой пределле, а также ничуть — если вы только правильно смотрите на вещи — не может изменить то представление о Джотто, которое я старался до вас донести. Художникам свойственно так понимать картины, антикварам и торговцам картинами — по–другому; последние особенно проницательны и основывают свои утверждения на доскональном знании особенностей полотна, красителей и манеры наложения мазков, но в этом знании может совершенно отсутствовать всякое понимание достоинств самого искусства. Многие опытные торговцы в больших городах Европы, вероятно, обладают более вескими доводами относительно подлинности произведений, чем я (учтите, если вы имеете возможность узнать об их доводах). Но при этом они могут сообщить вам только, что эта картина принадлежит кисти того или иного мастера, но никогда не говорят, в чем достоинства данного художника или его картины. Так, однажды я принял рисунки Варлея100и Коузинса101за ранние эскизы Тёрнера и вынужден был согласиться с торговцами, что они более сведущи, чем я, в вопросе подлинности этих рисунков; однако торговцы не знают Тёрнера и его достоинств так, как знаю я. К тому же я могу снова и снова ошибаться в сомнительных произведениях ранних последователей Джотто, определяя принадлежность какой–либо картины тому или иному мастеру, но вы увидите (и я говорю это скорее с сожалением, чем с гордостью), что в настоящее время я просто–напросто единственный человек, кто способен указать действительную ценностькаждой из них;вы увидите, что если я обращаю ваше внимание на произведение, то оно заслуживает этого, и что те свойства, которые я отношу к художнику,действительнохарактерны для него и верно угаданы мною, несмотря на неразбериху неверно приписанных ему произведений, которым тем не менее присущи схожие черты. Так, когда я принял Коузинса за Тёрнера, я основывался на кусочке тонко написанного неба, который, однако, ничего не говорил торговцу, но по существу был тёрнеровским, а какой–то другой художник мог лишь изредка сравняться с ним; торговец же обращал внимание только на свойства ватмановской бумаги, какую употреблял Коузинс и никогда не употреблял Тёрнер.

119. Тем не менее, чтобы не оставлять вас без всякого руководства относительно главного сюжета четвертой фрески в Испанской капелле, изображающей Духовный путь Флоренции, привожу здесь краткий ее обзор.

Справа, в нижнем углу, св. Доминик проповедует группе неверных; в следующей группе, левее, он (или кто–то другой, очень на него похожий) проповедует еретикам: еретики противятся его учению, он натравливает на них своих собак, как на злейших волков, и изгоняет их; спасенные ягнята собраны у ног Папы. Я скопировал голову самого набожного, но слегка слабоумного маленького ягненка в центре, чтобы сравнить его с моими всклокоченными камберлендскими ягнятами, которым не пришлось пройти через столь тяжкие испытания. Вся группа с Папой наверху (и с нишей собора, примыкающей к нему и увеличивающей декоративный эффект, создаваемый его митрой) представляет собой изысканную композицию.

Примиренная таким образом Церковь является нам окруженной всемирной славой и руководимой духовными и светскими властителями. Папа с кардиналом и епископом, расположенными справа от него; император с королем и бароном, расположенными слева от него; духовенство всей Церкви — на правой стороне, и миряне, главным образом поэты и художники, — на левой.

Затем искупленная Церковь тем не менее предается тщеславию и соблазнам мира: беззаботные святые изображены пирующими с детьми, которые пляшут перед ними (олицетворение семи смертных грехов, по мнению некоторых комментаторов). Но самые мудрые из них каются в своих грехах другому призраку св. Доминика; покаявшиеся, став как бы малыми детьми, входят рука об руку во врата Вечного Рая, увенчанные цветами ожидающими их ангелами; их встречает св. Петр в окружении безмятежной и радостной толпы святых, над которыми перед троном в благоговении стоит белая Мадонна. Насколько я знаю, вы не найдете ни в одной школе христианского искусства такого совершенного изображения благородной политики и религии людей.

120. Я собирался по мере своих сил дать лучшее ее описание, но когда я был во Флоренции, я потерял все время на записи, вместо того чтобы скопировать группу с Папой и императором для школ Оксфорда; к тому же работа, проделанная с тех пор господином Кэрдом, открыла мне так много нового и некоторые его предположения заставили меня так сильно задуматься, что, по–моему, будет лучше и правильнее напечатать сейчас же его исследование этих фресок как добавление к моим заметкам, указав только на ряд пунктов, относительно которых наши мнения расходятся, и ограничиться этим до тех пор, когда «Fors»102разрешит мне еще раз увидеть Флоренцию.

Может быть, Флоренция по своему великодушию не позволит мне когда–нибудь снова посетить ее, ибо разорение ее стало теперь слишком страшным и душераздирающим для всякого, кто еще помнит былые дни. Сорок лет назад, без сомнения, на всем свете, исключая Палестину, не было ни пяди земли, если у вас есть какое–нибудь понятие, хотя бы самое слабое, об истинном ходе истории этого мира, где вы могли бы с таким же радостным благоговением любоваться утренней зарей, как у подножия башни Джотто. Ведь здесь встретились и соединились для прекрасной совместной работы предания веры и надежды языческого и еврейского народов: Флорентийский баптистерий — последнее сооружение, воздвигнутое на земле потомками мастеров, наученных Дедалом, и башня Джотто — прекраснейшее среди зданий, построенных на земле и вдохновленных людьми, которые возвели в пустыне шатер для молитвы. Из греческих построек, сохранившихся поныне, самой поздней является Флорентийский баптистерий; среди существующих христианских сооружений нет ни одного столь совершенного, как башня Джотто; и в сиянии и тени их мрамора, озаренного лучами восходящего солнца, встают души отца естественных наук Галилея, отца религиозного искусства Анджелико и творца духовных песнопений. И это место современные флорентийцы превратили в стоянку экипажей и станцию омнибусов. Извозчики с их напоминающими о фермерском дворе сеном и запахом конского навоза все же больше гармонируют с этим местом, чем завсегдатаи светских гуляний с их сигарами, плевками и вычурными, вызывающими нарядами; но станция омнибусов, расположенная перед самым входом в башню, лишает возможности постоять возле нее хотя бы минуту, чтобы рассмотреть скульптуру восточной или южной стороны; северная сторона между тем обнесена железной оградой и обычно завалена хламом: ни одна душа во Флоренции не заботится больше о произведениях своих старых мастеров; а толпа иностранцев, как правило, стремится лишь попасть в омнибус, чтобы быстро объехать вокруг собора и увидеть его мелькающим среди клубов дыма.

Площадь перед собором Парижской Богоматери была так же превращена в стоянку экипажей, когда в 1872 году я видел ее в последний раз103. В настоящее время в пятидесяти шагах от того места, где я пишу, находится ораторий Святого Духа, используемый как табачный склад; одним словом, по всей Европе скотство Калибана и пьяный разгул шатающегося сатира врывается в каждый некогда заветный уголок, где раньше царили благоденствие и поклонение чудодейственной силе красоты. Мутный поток непристойности, заливающий купол и башню стигийскими водами грешных мыслей, — ничего священного не осталось в тех местах, где прежде не было ничего мирского.

Этомуучит, при вашей способности воспринимать, и башня Джотто, как и все христианское искусство того времени. Наряду с изложением евангельских событий, целью этого искусства (часто в данном случае проникнутой страстным желанием) было показатьсилуЕвангелия. Историю Христа в надлежащем месте — да, историю всего, что Он сделал, и того, как Он умер, изображали на главном месте, но потом и, как я сказал, часто с более вдохновенной фантазией представляли Его присутствие при даровании плодов и Его руководство трудом в течение года. И солнце, и дождь, и продолжительность дня и ночи даруются Его рукой; все радости и огорчения, и сила, и тяжесть работы, и прекращение ее происходят под Его взглядом и во славу Его. Обычные сезонные занятия, домашние обязанности крестьян, самые скромные навыки ремесленников всегда бывают запечатлены на камнях Церкви как первое и истинное условие покорности и самоотвержения.

Среди этих изображений человеческого искусства, созданных под небесным водительством, серия барельефов в основании башни Джотто, несомненно, должна занимать главное место в Европе104. Сначала вы, возможно, будете удивлены мелкомасштабностью барельефов относительно камня, на котором помещен каждый из них; но эта мелкомасштабность позволила создателям башни выполнить их собственными руками105; кроме того, в прекраснейших произведениях архитектуры самый красивый декор всегда решен как ювелирное украшение и окружен пустым пространством — подобно драгоценным камням в короне или пряжке пояса. Вообще, великому мастеру невозможно вырезать самому весь находящийся на виду декор; более того, он терпит неудачу даже в композиции, если барельеф становится чем–то вроде инкрустации или его выполнение требует обработки больших масс камня. Если же он не делает этого, то терпит неудачу зритель. Изучение перегруженной скульптуры Чертозы в Павии займет у вас целый длинный летний день, и, усталые, в последний час вы почувствуете пустоту в душе. Но рассмотрите однажды терпеливо и последовательно эти ювелирные вкрапления Джотто, и работа в течение часа создаст впечатление на всю вашу жизнь. Насколько возможно, изучите их на месте, но, чтобы узнать их досконально, вам нужно иметь фотографии; приглушенный цвет старого мрамора, к счастью, смягчает освещенность, благодаря чему на фотографии получаются менее резкие тени, чем это обыкновенно бывает при фотографировании скульптуры, и найдется очень мало произведений искусства, которые можно было бы так хорошо исследовать дома, далеко от места.

121. Начнем с западной стороны. На западной, южной и северной сторонах — по семь скульптур, и шесть — на восточной, включая агнца над входной дверью башни, который делит всю серию на две группы — из восемнадцати и восьми барельефов. Сам он, находясь между ними, служит вступлением к следующим за ним восьми сценам; можно считать, что он является первым в этой заключительной группе: таким образом, все двадцать семь скульптур делятся на две части — из восемнадцати и девяти композиций.

Вот перечисление групп на западной, южной, восточной и северной сторонах:

3 Ю В С

7+7+6+7=27 или

З Ю В

7+7+4=18 и

В С

2+7=9.

Существует особая причина для такого деления на девять, но ради последовательности я перечислю их все, с № 1 по № 27, по порядку. И, если только у вас хватит терпения, я хотел бы два раза обойти с вами башню, сначала отмечая главный смысл и связь сюжетов, а затем, на обратном пути, исследуя технические приемы каждого из них и те мелкие особенности, на которые при первом обзоре лучше не обращать внимания.

1) Итак, серия начинается на западной стене «Сотворением человека». Это не начало книги Бытия, а лишь утверждение, что Бог создал нас, вдохнул в насжизнь и продолжает вдыхать в наши ноздри дыхание жизни.

Джотто призывает нас видеть в этом начало всякого знания и всякой силы106. Он призывает вас верить в это, как в то, чтосамзнает. Он не говорит ничего, кроме того, чтознаетсам.

2) В то время как Джованни Пизано и его собратья–скульпторы буквально воспроизвели извлечение ребра из груди Адама, Джотто просто создает мифическое воплощение истины, которую знает: «…и будут два одной плотью…» [Мк. 10:8].

3) И хотя все богословы и поэты его времени ждали, если не требовали, чтобы следующим его утверждением после «Сотворения человека» было «Грехопадение», он ничего подобного не утверждает. Он ничего не знает о том, каким был человек. Каков он сам, он знает лучше, чем кто–либо в ту эпоху, и говорит нам об этом. Следующий барельеф изображает Еву за пряжей и Адама, разбивающего землю в комья. Невскапывающегоее: вскапывать можно только уже обработанную землю. Первозданную землю надо разбивать.

Они не одеты в звериные шкуры. К чему было бы прясть Еве, если бы она не умела ткать? Каждый из них облачен в простой кусок ткани. У Адама он завязан узлом сзади, у Евы закреплен на шее примитивной брошью. Над ними раскинулись дуб и яблоня. Медвежонок пробует вскарабкаться на яблоню.

Смысл этого мифа, как я понимаю, заключается в том, что и мужчина, и женщина — оба должны добывать свой хлеб трудом. Что первый долг мужчины — кормить семью, а женщины — одевать ее. Что деревья даны нам для силы и наслаждения и что дикие звери должны делить свою участь с нами107.

125. 4) Четвертая скульптура, центральная в ряду на западной стене, изображает пастушескую жизнь номадов.

Иавал, прародитель всех тех, кто живет в шатрах и разводит скот, приподнимает завесу шатра, чтобы взглянуть на свое стадо. Собака стережет его.

5) Иувал, прародитель всех тех, кто имеет дело с арфой и органом.

Я хочу сказать, играет на струнных и духовых инструментах — лире и свирели. Это первое искусство (в Иудее и Греции) пастуха Давида и пастуха Аполлона.

Джотто снабдил его длинной прямой трубой, которую впоследствии часто воспроизводили Лука делла Роббиа и Донателло. Она, мне кажется, сделана из дерева, как современный длинный швейцарский рог, и состоит из двух труб — короткой и длинной, соединенных вместе.

6) Тувалкаин — руководитель всех мастеров, работающих с медью и железом.

Джотто изобразил его сидящим,полностью одетыми с пристальным вниманием поворачивающим бронзовый клин на наковальне.

Обратите внимание на то, что три последние скульптуры рисуют жизнь потомков Каина, бездомных скитальцев. Это пастушеская жизньномадов,кочевая жизнь артистов, странствующий Вилли108, юный шарманщик, преследуемый полицией, и цыган, совершающий починку котла старой школьной учительницы, присев на траву, которую сквайр уже давно хочет забрать с обочины дороги в свой парк.

7) Последняя из этих семи скульптур начинает историю рода Сифа и домашней жизни. Отец семейства лежит пьяный в своем винограднике: такова, по мнению Джотто, основная картина цивилизованного общества.

Сцена имеет несколько других значений, повсеместно распространенных в католическом мире того времени, но их слишком много, чтобы говорить здесь об этом.

122. Вслед за вступлением, на второй стороне башни изображены науки и искусства цивилизованной, или домашней, жизни.

8) Астрономия. В кочевой жизни вы можете руководствоваться звездами; но чтобы знать законыихкочевой жизни,вашажизнь должна быть стабильной.

Астроном со своим секстантом, вращающимся на неподвижной оси, смотрит на небесный свод и наблюдает зодиак, предвидя, что тосканский художник будет рассматривать при помощи оптического стекла вечером с вершины Фьезоле.

Над куполом неба, пока еще незримый, находится Творец миров со своими ангелами. Сегодня рассвет и утренняя звезда сияют на небе — завтра утренняя звезда взойдет в сердце.

9) Оборонительная архитектура. Постройка сторожевой башни. Начало охраны собственности.

10) Гончарня. Производство горшков, кубков, блюд. Первая цивилизованная домашняя утварь; средства для разогревания жидкостей и приготовления напитков и мяса с соблюдением чистоплотности и экономии.

11) Верховая езда. Обуздание диких животных для домашней работы.

12) Ткачество. Быстрое и точное изготовление одежды с помощью ткацкого станка.

13) Закон как откровение неба.

14) Дедал (не Икар, а его отец, испытывающий крылья). Покорение воздушной стихии.

123. Подобно тому как седьмая сцена первой группы открывает навыки ведения дома после ремесел диких кочевников, так эта седьмая сцена второй группы начинает достижения миссионеров, или цивилизованных кочевников, приносящих дары.

15) Покорение моря. Кормчий и двое гребущих по–венециански, лицом к носу лодки.

16) Покорение земли. Победа Геркулеса над Антеем. Благотворная сила цивилизации, сокрушающая жестокость.

17) Земледелие. Волы и плуг.

18) Торговля. Повозка и лошади.

19) Здесь перед нами изваянный над дверью башни Агнец Божий, выражающий идею жертвоприношения, и врата, ведущие в небо. Затем следуют братские искусства христианского мира.

20) Геометрия. Это опять крайняя от угла скульптура, открывающая следующую серию. Скоро мы увидим, почему эта наука должна быть основой для всех остальных.

21) Скульптура.

22) Живопись.

23) Грамматика.

24) Арифметика. Законы счета, веса и меры сил.

25) Музыка. Законы счета, веса (или силы) и меры в применении к звуку109.

26) Логика. Законы счета и меры в применении к мысли.

27) Изобретение гармонии.

124. Теперь вы видите, что, приняв сначала крупное деление на дохристианское и христианское искусства, отмеченное вратами башни, и затем деление на четыре следующих друг за другом исторических периода, отмеченных ее углами, вы получаете полную схему человеческой цивилизации. Первая сторона рисует кочевую жизнь, показывая, как человек научился властвовать над другими бродячими созданиями, растениями и животными. Затем, на второй стороне, изображена мирная домашняя жизнь, развивающая род и местность; на третьей стороне — дружеские сношения между чужеземными народами; и на четвертой стороне — гармоничные искусства всей паствы Христовой.

125. Теперь вернемся к первому углу, чтобы внимательно рассмотреть сцену за сценой.

(1)Сотворение человека.

Едва освободившись от земного праха, он открывает глаза перед лицом Христа. Как и все другие скульптуры, это изображение не столько прошлого события, сколько постоянно свершающегося. Это вечное состояние «человека земли», видящего перед собой Бога.

Христос держит в левой руке книгу Своего Закона, «Закона жизни».

Деревья сада, осеняющие их, — в центре; над Христом — пальма (вечная жизнь), а над Адамом — дуб (земная жизнь). Груша, смоква, широколистный корнеплод (какой?) составляют мифическую земную пищу.

Обратите особое внимание на эти деревья как на декоративную скульптуру; они, как и деревья в двух следующих сценах, и виноградная лоза Ноя, отличаются от присущей Джотто трактовки листвы, прекрасные образцы которой вы можете видеть в № 16 и № 17. Ветви у Джотто собраны в пучки, напоминающие снопы, и каждый из них аккуратно расправлен. Листья же первого из деревьев, наоборот, расположены так, чтобы тщательно скрыть орнаментальность и придать им естественный вид. Скульптор добивается этого с таким тщанием, что переходит в крайность и противоречит природе — в ней больше декоративности и правильности! Но сокровенный замысел очень благороден, каждый лист прорисован с любовью и изяществом, абсолютно достоверен и вполне закончен; и это сделано не с целью продемонстрировать мастерство, не для того, чтобы отступить от главной темы, а в единстве и гармонии с ней. Посмотрите в увеличительное стекло на рисунок пальмовых листьев. Другие листья в этой сцене менее прорисованы, чем в следующей. Сам человек еще несовершенен; растения, созданные вместе с ним и для него, тоже должны быть несовершенными. (Разве его пальцы не слишком коротки? Они растут?)

126. (2)Сотворение женщины.

По своей сути этот барельеф превосходит все другие изображения данного сюжета. Работа Гиберти — это лишь его изящное усовершенствование, которое низводит величие и простоту до трепета женской грации. Старший ваятель думает о предназначении женщины, о ее искушении и грехах прежде, чем о ее красоте; но все же, если бы рука Евы не была утрачена, спокойная естественность ее головы и груди, чарующая прелесть покорности, с какой ее душа и тело навеки отдаются в руки Христа (заметьте, как твердоопираетсяона на его руку, словно ища поддержки), в смысле символической правды были бы несравненно выше женской красоты у Гиберти.

Линия ее тела вторит линии плюща, змеей обвивающего ствол дерева над ней; это двойной символ — ее падения и опоры, найденной впоследствии в силе ее мужа. «…И к мужу твоему влечение твое» [Быт. 3:16]. Плод этого дерева — двойной орех — указывает на счастливое равенство.

Листья в данной сцене выполнены с пристальным поэтическим вниманием и точностью. Над Адамом — лавр (добродетельная женщина — венец для мужа); орех — для обоих вместе; смоковница — символ плодотворных домашних радостей («…под своей виноградной лозой и под своей смоковницей» [Мих. 4:4]110, но лоза — символ исключительно мужских удовольствий) и плод, взятый Христом как образец естественно произрастающей пищи, утоляющей Его голод.

Рассмотрите в увеличительное стекло жилки на этих листьях и то, как три лавровых листа с правого края соединены со стеблем; заметьте, что в каждом случае скульптор лепит форму в соответствии с собственным рисунком; посмотрите, как, начиная с ноги Христа, резец все больше углубляется и, поднимаясь вверх и влево, достигает максимальной глубины над Его плечом.

131. (3)Труд первых людей.

Эта скульптура намеренно исполнена гораздо слабее. Ваятель употребляет все свои силы на миф сотворения человечества и великолепно показывает изящество женственности, но при изображении жизни первых тружеников земли красота женщины ни в коем случае не должна бросаться в глаза. Даже движения ее неловки; некоторая неуверенность скульптора чувствуется в положении ноги, изображенной в ракурсе. Он прекрасно знает ее форму, но еще не вполне умеет передать перспективу.

Деревья чахлые и негнущиеся — им тоже нужна цивилизация. Теперь их плоды падают только животным в пасть.

132. (4)Иавал.

Если вы достаточно долго и внимательно рассматривали три предыдущие скульптуры, то не могли не заметить, что манера здесь сильно изменилась. Ткани ложатся более широкими, мягкими, но менее естественными складками; приемы художника значительно тоньше: он проявляет необыкновенную чуткость при моделировке обширных поверхностей, усиливая ее интенсивность только для передачи очертаний, и очень осторожен в применении тени как драгоценного и исключительного средства — посмотрите на тень над головой щенка и под шатром. Без сомнения, рука живописца здесь чувствуется не менее, чем рука скульптора. Но, как бы то ни было, я не сомневаюсь, что это подлинное произведение мальчика–пастуха из Фьезоле. Чимабуэ нашел его рисующим (вернее,чертящимэтрусским штрихом) на камне одну из своих овец. Оглядываясь на собственный жизненный путь, он вырезал их здесь, на центральном камне башни: скоро настанет время опускать завесу его шатра.

Кроме собаки, лающей на Бедность, на большой фреске в Ассизи, я не знаю другой, равной собаке Навала по манере изображения, по мастерству, с которым художник передал живую форму, ни разу не коснувшись камня резцом, для того чтобы наметить шерсть или глаза.

Рассмотрите это произведение в увеличительное стекло по частям, от угла к углу, и обратите особое внимание накрайшатра111как на деталь, которая могла быть выполнена только живописцем и характерна для всех великих живописцев; взгляните и на аккуратное закрепление в углу шестиугольника, который вторит архаической каменной кладке, обозначенной наклонным стыком в верхней части шатра112; архитектор и художник одновременно задумывает иисполняетзадуманное.

Год или два назад я прочел мальчикам Итона лекцию практически об одной только собаке пастуха, которая выглядит еще замечательнее при увеличении на фотографии. Лекция была частично опубликована, но я не могу припомнить, где именно.

127. (5)Иувал.

Это все еще Джотто, хотя работа исполнена с меньшим наслаждением; тем не менее она превосходно предваряет готический стиль его собственной башни: посмотрите на тонкий мозаичный рисунок горизонтального скульптурного обрамления.

Обратите внимание также на живописную манеру исполнения сложного рельефного декора стола, которому умышленно придана продолговатая, а не квадратная форма; посмотрите на цветок в центре.

(6)Тувалкаин.

Все еще Джотто, и к тому же превосходный; сцена, имеющая целью показать все значение данного ремесла для человечества, выполнена не менее тщательно, чем группа с пастухом; заступ и кирка — геральдические атрибуты этого искусства — висят на двери113. Чтобы оценить тонкость исполнения, сравните поверхности деревянного чурбана под наковальней и его железного обруча.

Лицо работника — лучшая проповедь в защиту благородства труда, когда–либо произнесенная мыслящим человеком. Либеральный парламент и братья–реформаторы не могут добавить к этому ничего существенного.

(7)Ной.

Работа Андреа Пизано, более или менее подражающая Джотто.

134. (8)Астрономия.

Здесь мы видим совсем другую манеру. Волосы и ткани выполнены плохо; лицо выразительное, но выполнено грубо; маленькие головы наверху едва только намечены, но в законченном виде они были бы лишены изящества: мельчайшие детали разработаны с механической точностью, но без всякого чувства; голова льва с листьями в ушах — просто безобразна, и, сравнив исполнение маленькой заостренной арки в нижней части с утонченной трактовкой обрамления в № 5, вы поймете разницу между работой обыкновенного каменщика и изящной готикой. Знаки зодиака, что касается барельефа, тяжелы и грубы, хотя рисунок их достаточно оригинален: Козерог, Водолей и Рыбы — на широкой полосе неба, Телец — вверх ногами, Близнецы и Рак — на маленьком глобусе.

Я думаю, что вся эта сцена является реставрацией первоначальной композиции или же плохим воплощением замысла Джотто, что, без сомнения, можно сказать и о следующем произведении.

9) Архитектура.

Самая крупная фигура символизирует, мне кажется, гражданскую власть, как и на фреске Лоренцетти в Сиене. Крайняя примитивность второстепенных фигур может служить гарантией их подлинности. В № 8 общая сглаженность целого и грубость отделки края заставили меня заподозрить реставрацию.

10) Гончарня.

Очень величественная — во многом ощущается рука живописца, и снова прекрасное обрамление.Черепичнаякрыша, помещенная в тени, защищает дом первого керамика. Женщины, вероятно, несут какие–то сосуды с водой, сплетенные из ивовых прутьев или из камыша. Слуга гончара объясняет им исключительные преимущества нового изобретения. У меня нет никакого предположения относительно автора этого рельефа.

11) Верховая езда.

Мне кажется, что это опять Андреа Пизано. Сравните взметнувшуюся одежду за плечами с № 2 и № 3. Голова благородна и имеет почти афинский профиль; отсутствие передней ноги у лошади не позволяет мне высказать правильное суждение о происходящем. Предоставляю судить об этом наездникам.

135. (12)Ткачество.

Снова Андреа, причем превосходный: склоненная голова женщины за ткацким станком больше напоминает рисунок Леонардо, чем скульптуру. Замечательно переданы жест, с которым она пробрасывает большой челнок, строение ткацкого станка и фактура нитей, грубых и тонких. Фигура справа служит подтверждением пользы и красоты хорошо вытканной материи; ткань, закрывающая грудь, так тонка, что ее край на шее совершенно незаметен.

Если закрыть рукой выполненную резцом каменную кладку внизу, композиция разделится на две части, одна из которых производит неприятное впечатление своей прямоугольностью. Застывшая, более жесткая прямоугольная кладка контрастно противопоставлена всему, что изогнуто и закруглено в ткацком станке, и объединяет композицию: в этом ее эстетическое назначение; ее историческая роль заключается в том, чтобы показать, что ткачество — дело королевы, ибо это стена дворца.

13) Дарование закона.

Точнее говоря, дарованиеКниги Закона Божьего —единственного закона, которомуможнов конце концов следовать114.

Вопрос об авторстве этой группы меня очень смущает. Лицо центральной фигуры благородно, и вся работа хороша, хотя и не изящна; она похожа на оригинальную работу художника, чья композиция № 8, возможно, подверглась реставрации.

14) Дедал.

Опять Андреа Пизано; великолепная голова, восходящая к греческим образцам; перья крыльев выполнены с большой тщательностью; однако в работе отсутствует тонкость передачи чувства. Я не могу сказать, насколько преднамеренна некоторая угловатость фигуры; но обратите внимание на прекрасную композицию и на устойчивую подставку для ног.

136. (15)Мореплавание.

Очень странная сцена: грубая по исполнению (быть может, неоконченная) и сделана человеком, который не умеет грести; плетеные обода, заменяющие уключины, надеты неправильно. Положение их было бы верным, если бы гребли английским способом; но вода у носа лодки показывает, что она движется в том направлении, куда смотрят гребцы. Я не могу понять, что делает человек на корме; он, вероятно, управляет лодкой при помощи кормового весла.

Вода кажется совсем незаконченной. По–видимому, здесь подразумевается море с поросшими мхом скалами в нижней части, но все это исполнено тупо и неумело.

(16)Геркулес и Антей.

Могущество земли, наполовину скрытое землей; его волосы и руки превратились в корни, его жизненная сила проходит сквозь землю и вселяется в дуб. Вместе с Керкионом, но раньше его (Платон. Законы, кн. VII, 796) Антей упоминается как родоначальник бесцельной борьбы — φιλονεικίας άχρήστου; обычно он — воплощение энергии чистого эгоизма в его разнообразных проявлениях, эгоизма, надменного до наглости, низменного до трусости и черпающего свою силу только в земле; одним словом, это учитель всех тех, кто в последнее время пишет об «интересах Англии». Поэтому Данте вызвал именно его тень, чтобы сопровождать его и Вергилия в самый низший круг Ада: «Мы вновь пошли, и новый исполин, / Антей, возник из тёмной котловины…»115Антей в скульптуре очень величав, но я затрудняюсь решить, кому принадлежат эта и следующая сцены, очевидно выполненные одной и той же рукой. Я полагаю, что композиция обеих принадлежит Джотто.

137. (17)Пахота.

Христианская форма победы. Наиболее величественное и прекрасное воплощение власти человека над землей и ее самыми мощными созданиями из тех, какие мне когда–либо приходилось видеть в ранней скульптуре (или в данном случае — в поздней). Главное внимание скульптора сосредоточено на укрощении волов; плуг хотя и большой, однако сделан из дерева, и рукоять его тонка. Но к нему привязан бьющий копытом и мычащий дикий работник — и это победа.

18) Колесница.

Лошадь тоже укрощена и впряжена в колесницу Ахиллеса, которая изображена во всей ее первозданной простоте. Лицо его, вероятно, было благородным — фигура остается таковой до сих пор. Судя по развевающейся одежде, это, скорее всего, произведение Андреа Пизано.

19) Агнец как символ Воскресения.

Находится над дверью: «Я есмь дверь; кто войдет Мною, тот спасется» [Ин. 10:9]. Посмотрите, как смело она сдвинута к правой стороне башни, чтобы лестница была более пологой; ведь у искусного строителялюбая внешняя симметрия отражена в интерьере, и если закон симметрии нарушается сознательно, то этим достигается истинная красота; и когда, как в данном случае, божественный дух участвует в работе художника, его идеи направлены в нужное русло именно соображениями пользы. После этой скульптуры идут христианские искусства, то есть те, которые основаны на веровании в бессмертие души. Астрономия без христианства утверждает только следующее: «Не много Ты умалил его перед ангелами…всеположил под ноги его» [Пс. 8:6, 7]. Христианство говорит на это: «Разве не знаете, что мы будем судить ангелов» [1 Кор. 6:3] (как и низшие создания будут судить нас!)116. Начинающаяся здесь серия скульптур, таким образом, показывает те искусства, которыемогутпроцветать только благодаря вере в Христа.

137. (20)Геометрия.

Не математика —онауже давно применялась в астрономии и архитектуре, — а точное измерение земли и всего, что на ней есть. Она создана христианской верой, этой первой вдохновительницей всех великих измерителей земли. Для принца Генриха Испанского117, вашего Колумба, вашего капитана Кука (могилу которого мы только что восстановили, проявив при этом блестящую художественную фантазию и религиозное чувство — эти особые дары девятнадцатого века, — а именно, обнесли ее оградой из старых пушек, которые поднимают к Небу свои широко раскрытые пасти; это новейший способ символизировать единственное воззвание к Небу, на которое еще способно наше столетие; но эти старые, безмолвные теперь пушки доносят до ангелов слова: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне» [Быт. 4:10]), она была, как я сказал, первой вдохновляющей идеей всех землемеров, честно охраняющих проведенные ими межи; дьявол, я вижу, по–своему недавно вмешался в геометрию Йоркшира, где местные землевладельцы118великодушно заменяют придорожные столбы, обрушившиеся от времени, новыми и более крепкими, но всегда при этомрасширяютсобственные границы, и таким образом стена воздвигаетсяна том месте,где прежде была общественная дорога, а собственники захватывают себе полосу шириной в два–три фута вдоль всего участка пути, который требовал ремонта.

Итак, перед нами первая из христианских наук: правильный раздел земли и главный закон измерения при помощи циркуля. Этот способ измерения — круг в квадрате — я использовал для своего первого упражнения с законами Фьезоле.

139. (21)Скульптура.

Первая сцена заключительной серии на северной стороне колокольни, основные черты которой необходимо отметить, прежде чем перейти к подробному исследованию.

Предание приписывает Джотто только две первые композиции — Скульптуру и Живопись. Что касается пятой119—Песни, то, судя по великолепному исполнению, она может быть признана работой Луки делла Роббиа. Остальные четыре принадлежат его школе; все пять барельефов, следовательно, относятся к более позднему времени, чем те, которые мы рассмотрели раньше, абсолютно другие по манере и имеют в нижней части поздний цветочный декор вместо прежних строгих готических арок. Невольно возникает существенный вопрос: умер ли Джотто, оставив эти скульптуры незаконченными и лишь выбрав их сюжеты, и являются ли эти два барельефа — Скульптура и Живопись — его последними произведениями? Или все было закончено раньше, а этими поздними барельефами заменены первоначальные под влиянием Луки делла Роббиа, с тем чтобы приблизить целое к его времени и сделать более характерным для флорентийского искусства эпохи расцвета?

142. Я должен еще раз повторить, что совсем не берусь судить о подлинности этих произведений, а лишь указываю на их безусловные достоинства. Читатели могут спросить меня, что сделано хорошо и что дурно, но кем это сделано — отдельный вопрос, требующий твердого знания данной школы, включавшей в себя множество художников и их последователей, и величайшего внимания к самым ничтожным деталям и особенностям, что совсем не входит в мою задачу.

Итак, все, что я могу сказать вам о последней группе скульптур, — это то, что пятая из них — превосходнейшее произведение искусства и, по моему глубокому убеждению, принадлежит Луке делла Роббиа, что последняя из них, Гармония, — тоже прекрасна, что барельефы, приписываемые Джотто, хороши в другом роде, а три остальные — в сущности, самые жалкие произведения из всей серии, хотя и исполнены с большей сноровкой.

Но более всего меня ставят в тупик барельефы, приписываемые Джотто, ибо они гораздо грубее тех, что находятся на западной стороне башни и кажутся мне несомненно характерными для его стиля; вместе с тем они имеют много общего в распределении драпировок и в манере вводить детали. Различие между ними можно объяснить отчасти спешной работой или слабеющей творческой силой, отчасти же убеждением художника в незначительности этих чисто символических фигур по сравнению с Отцами искусств; но всеже это очень важный и странный факт, усложненный поразительным сходством всех прочих особенностей.

141. Вы не можете сравнить эти сюжеты на самой башне, поэтому возьмите из моей серии фотографии № 6 и № 21 и поставьте их рядом.

Я не буду останавливаться на их сходстве, которое само бросается в глаза, норазличиев трактовке голов совершенно непостижимо. Голова Тувалкаина исполнена превосходно, словно написана кистью живописца, каждая прядь волос прорисована, как на самом лучшем рисунке. В Скульптуре же пущены в ход обычные приемы ремесленника, она абсолютно незаконченна, и с неприятной бесцеремонностью просверлены дырки в бороде для придания живописности.

142. Далее сравните фотографии № 22 и № 5. Вы опять увидите сходство в решении обеих фигур, в изгибе их спин, в прерывании острыми углами восьмиугольного обрамления, а здесь также и в общей трактовке голов. Но опять–таки у Живописи волосы сделаны грубее — методом чередования углублений и выпуклостей, и готическая форма рамы менее изысканна и относится к более позднему стилю. Заметьте, однако, — и это, возможно, позволит нам прояснить данный вопрос, — что рама данной композиции,естественно,выполнена позднее и менее тщательно, чем остроконечные арки, помещенные под сценой с изобретателем музыкальных духовых инструментов. И если вы еще раз сравните легкий наклон рабочего сидения в № 22 и в № 6, и манеру исполнения низкого деревянного столика художника, предназначенного для красок, и его треногий стул — с тем, как выполнена наковальня Тувалкаина, и обратите внимание на то, как очертания его кузнечного горна и триптиха в предыдущей сцене помогают оттенить округлость голов, я уверен, что вы без особых колебаний согласитесь с моей точкой зрения, а именно — что все три барельефа Отцов искусств были изваяны Джотто с той чрезвычайной скрупулезностью, какую он прилагал к самым драгоценным камням своей башни; что, будучи скульптором и живописцем, он сделал и два других, но с заведомым вполне определенным решением, что они как символы его собственных ремеселдолжны бытьнесравненно ниже по качеству, чем изображения патриархов; что он исполнил Скульптуру живописно и дерзко, показав здесь все скульптурные трюки и взяв за образец греческий сюжет — Бахуса; что он изваял Живопись с большей тщательностью как более высокое искусство, но все же подчинил ее начальным сюжетам и этим преподал урок будущим поколениям художников — один этот урок содержит в себе и все остальные: «Ваши душа и тело должны быть вложены в каждый штрих».

143. Я не могу не поделиться некоторым чувством торжества при виде того, что Живопись держит карандаш так же, как и я; ни один учитель чистописания, никакие старания (а они одно время были очень настойчивыми и длились несколько месяцев) не могли избавить меня от привычки держать перо и карандаш между указательным и третьим пальцами, причем четвертый палец и мизинец лежат согнутые на бумаге.

144. Просматривая эти заметки перед тем, как отдать их в печать, и разглядев более внимательно мелкие детали двух последних скульптур, не замеченные мною прежде, я еще больше утвердился в своем мнении. Я прошу профессоров Высокого Искусства и возвышенного обобщения посмотреть на Скульптуру в увеличительное стекло и обратить внимание на то, как тонко Джотто вырезал циркуль, острия резца изамочную скважинув ящике для инструментов.

Что касается остального, то нет ничего более очевидного в запутанных и всегда ошибочных преданиях Флоренции, чем то, что в памяти сохранился факт изваяния самим Джотто двух своих искусств и забвения или, вероятно, игнорирования факта его участия вместе с Андреа Пизано в работе над главными скульптурами.

145. Теперь я возвращаюсь к прерванному рассмотрению всего ряда этих произведений, чтобы окончательно нарисовать их философскую систему.

За Геометрией, которая дает человеку жилище и землю, следует № 21 — Скульптура, и № 22 — Живопись, служащие украшением постоянных прочных жилищ. И далее — те великие науки, которым обучаются в христианском жилище. Первая —

23)Грамматикаили, точнее говоря, Литература; мы уже видели в росписях Испанской капеллы, как велико было ее значение в древние времена. Затем —

24)Арифметика,помещенная здесь в центре, как и в Испанской капелле, и по тем же причинам; здесь еще с большей настойчивостью она внушает обеими руками, что два пальца на правой руке и два на левой действительно и неизменно составляют четыре. Ведите ваши счетные книги двойной бухгалтерии, основываясь на таком принципе, и ваша совесть будет чиста в этом и в будущем мире, в вашей конторе управляющего. Но этого не будет ни в коем случае, если вы исповедуете Евангелие арифметики ростовщиков, по которому два и два составляют пять.

По богатой вышивке на ее одежде вы можете судить, что проповедница первого экономического принципа весьма состоятельна в этом мире.

25) Логика.

Искусство доказательства. Самая вульгарная фигура из всей серии, прекрасно демонстрирующая, как неубедительны аргументы в руках тех, кто не умеет управлять ими.

26) Песня.

Влияние музыки на мир животных. Орфей, ее символ, — изобретатель закона правильности в музыке, закона доброты, как Дедал в музыке, закона музыкального построения. Отсюда «орфическая жизнь» является одним из идеалов милосердия (вегетарианского) — Платон. Законы, кн. VI, 782; Орфей назван первым после Дедала и равен ему, как глава гармонической школы, см. кн. III, 677 (Steph.). Взгляните на двух поющих и хлопающих крыльями птиц, сидящих на дереве над его головой; затем следуют пять мистических зверей: ближе всех к его ногам неизбежный кабан, далее лев и медведь, тигр, носорог и у самой его головы — огненный дракон; пламя изо рта дракона смешивается с дыханием Орфея, когда он поет. Слушающий орел, увы! потерял свой клюв, и его можно узнать лишь по горделивой осанке; утка у самого его плеча, пребывающая в сонном послеобеденном блаженстве, — настоящая победа. Сзади выглядывает удод или неизвестная птица из породы хохлатых и три других, о которых нельзя сказать ничего определенного. Листва деревьев такова, какой ее мог сделать только Лука, и все в целом совершенно по замыслу и исполнению.

27) Гармония.

Музыка песни в ее полной силе, что означает безупречное знание искусства муз и цивилизованной жизни: тайна их созвучия — символ гармонии совершенства; однажды, несомненно, она будет достигнута миром. Это пророчит последний краеугольный камень Пастушьей башни.