***
Преображение(с. 52). – Зн. тр., 1918, 13 апреля (31 <марта>), № 179; журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 1, <13> апреля, с. 47–50; П18; сб. «Явь», М., 1919, с. 50–53; Триптих; Рж. к.; П21; Грж.
Автограф неизвестен. Печатается по наб. экз. (вырезка из Грж.). Датируется по Рж. к., где рукой автора под типографским текстом поэмы проставлена дата: «1917 ноябрь». Помета Есенина в наб. экз. (<19>18) опровергается упоминанием «Преображения» в письме поэта Иванову-Разумнику о Ск-2 конца декабря 1917 г.
В 1926 г. П. В. Орешин вспоминал, как он впервые в конце 1917 г. услышал из уст самого автора начало «Преображения»: «…Есенин… слегка отодвинулся от меня в глубину широкого кожаного дивана и наивыразительнейше прочитал одно четверостишие <первую строфу> почти шепотом. И вдруг громко, сверкая глазами:
– Ты понимаешь: господи, отелись! Да нет, ты пойми хорошенько: го-спо-ди, о-те-лись!.. Понял? Клюеву и даже Блоку так никогда не сказать… Ну?
Мне оставалось только согласиться, возражать было нечем. <…> Я совершенно искренне сказал ему, что этот образ „господи, отелись“ мне тоже не совсем понятен, но тем не менее, если перевести все это на крестьянский язык, то тут говорится о каком-то вселенском или мировом урожае, размножении или еще что-то в этом же роде.
– Другие говорят то же! А только я, вот убей меня Бог, ничего тут не понимаю… <…>
– А знаешь, – сказал он, после того как разговор об отелившемся господе был кончен, – во мне… понимаешь ли, есть, сидит эдакий озорник! Ты знаешь, я к Богу хорошо относился, и вот… Но ведь и все хорошие поэты тоже… Например, Пушкин…» (Восп., 1, 265–266, 268).
Зачин «Преображения» и в самом деле был воспринят некоторыми читателями как озорная выходка: один из первых газетных откликов на появление поэмы в печати так и назывался – «Озорник» (газ. «Воскресные новости», М., 1918, 8(21) апреля, № 5; подпись: Альфа; вырезка – Тетр. ГЛМ). О четвертой строке поэмы с осуждением либо с иронией писали обозреватель под псевдонимом «Альгрен» (газ. «Дело народа», Пг., 1918, 17(4) апреля, № 21), А. В. Амфитеатров (газ. «Петроградский голос», 19(6) апреля, № 63), И.Трубецкая (газ. «Новости дня», М., 1918, 20(7) апреля, № 22), М. А. Осоргин (газ. «Понедельник», М., 1918, 13 мая (30 апреля), № 11, рубрика «Из пасхальных газет»; подпись: М.И.), Д. Н. Семёновский (газ. «Рабочий край», Иваново-Вознесенск, 1918, 20 июля, № 110; подпись: С.), О. Л. Шиманский (журн. «Свободный час», М., 1919, № 8 (1), январь, с. 8; подпись: О.Леонидов), Л. И. Повицкий (газ. «Наш голос», Харьков, 1919, 11 апреля, № 78)[9]и др. После переиздания поэмы за рубежом в составе Триптиха появились вполне аналогичные отзывы и в эмигрантской печати; среди их авторов – В.Мацнев (газ. «Общее дело», Париж, 1921, 17 января, № 186), М. Л. Слоним (газ. «Воля России», Прага, 1921, 3 февраля, № 119; подпись: М.Сл.), К. Я. Шумлевич (газ. «Новое время», Белград, 1921, 23 июля, № 73; подпись: Ренэ Санс) и др.
Иванов-Разумник дал отповедь таким оппонентам Есенина еще в июне 1918 г.: «Вот, кстати, тема для дешевых лавров: Бог – корова! „Пою и взываю: Господи – отелись!“ Многие, видно, ничего еще не слыхали о мировых религиозных символах, о „корове“ в космогонии индуизма, в Ведах и Пуранах (эта связь тем интереснее, что и в этой области поэт лишен какой бы то ни было „эрудиции“[10])» (журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 2, май [фактически: 15 июня], с. 148). Четыре с лишним года спустя М. О. Цетлин назвал все ту же строку «метафизическим восклицанием, вызвавшим много напрасного смеха» (газ. «Последние новости», Париж, 1922, 16 сентября, № 740).
Между тем, сам Есенин дал такое разъяснение: «„Отелись“ – значит, „воплотись“» (сб. «Есенин: Жизнь. Личность. Творчество», М., 1926, с. 163). Очевидно, это же толкование поэта имел в виду и Г. Ф. Устинов, когда сетовал: «Конечно, мы понимаем, что С.Есенин словом „отелись“ хочет сказать Богу, чтобы он, наконец, принял реальный образ. Но где же додуматься до таких тонкостей простому рабочему и крестьянину?!» (газ. «Советская страна», М., 1919, 3 февраля, № 2; подпись: Ю.Гордеев; вырезка – Тетр. ГЛМ).
В чем-то сходную трактовку зачина «Преображения» предложил В. Ф. Ходасевич: «…Есенин даже не вычурно, а с величайшей простотой, с точностью, доступной лишь крупным художникам, высказал свою главную мысль. <…> Есенин обращался к своему языческому Богу – с верою и благочестием. Он говорил: „Боже мой, воплоти свою правду в Руси грядущей“. А что при этом он узурпировал образы и имена веры Христовой – этим надо было возмущаться при первом появлении не только Есенина, но и Клюева» (журн. «Современные записки», Париж, 1926, <кн.> XXVII, с. 307–308).
Первая общая характеристика «Преображения» была дана Ивановым-Разумником в сопоставлении со стихами Андрея Белого: «От „народных“ глубин, от „культурных“ вершин – поэты и художники радостно и скорбно, но чутко и проникновенно говорят нам о совершающемся в мире. Не боятся они грозы и бури, а принимают ее всем сердцем и всею душою: „Вестью овеяны – души прострём в светом содеянный радостный гром“ (Андрей Белый). Так говорит один, и отзывается ему другой <следует четвертая строфа первой главки «Преображения»>. От вершин, от глубин – чутко чуют они то новое мировое, что идет теперь в грозе и буре революции: разрушение Содома старого мира <…> и рождение, осуществление новой России, новой Европы, нового мира» (журн. «Наш путь», Пг., 1918, № 1, <13> апреля, с. 133). Тогда же о начальной строфе финала поэмы Есенина писал И. А. Оксёнов: «…светлым обетом, радостным напоминанием для верующих, непреложным свидетельством – для отчаявшихся, звучат бесценные слова Есенина» (журн. «Жизнь железнодорожника», Пг., 1918, № 30, 15 октября, с. 8; подпись: А.Иноков). Через три года, приведя ту же строфу из «Преображения», Ф. В. Иванов резюмировал: «В мягкости, задушевности дарования – тайна очарования есенинской поэзии. Скорбь тихая, женственная вера в чудо – ее содержание. И оттого в смелых своих образах он далеко не всегда кощунственен» (газ. «Голос России», Берлин, 1921, 20 июля, № 714).
Размышляя над «Преображением» как произведением патриотическим, П. Н. Савицкий, процитировав фрагменты третьей главки поэмы, писал: «Приведенные строфы ни в коем случае не являются политическим рассуждением в стихах <…>. И в то же время это есть несомненное сказание о России. <…>…никогда, быть может, за все существование российской поэзии, от „Слова о полку Игореве“ и до наших дней, – идея Родины, идея России не вплеталась так тесно в кружева и узоры созвучий и образов религиозно-лирических и символических вдохновений, как в этих стихах…» Далее, еще раз приведя начало третьей главки «Преображения», П. Н. Савицкий продолжал: «Это ли не „народная гордость“? „Народная гордость“ – это слово Карамзина. И на самом обращении: „Ей, Россияне!“ лежит печать карамзинского стиля, „Истории Государства Российского“…» (журн. «Русская мысль», София, 1921, кн. I/II, с. 220–221; подпись: Петроник).
Ряд откликов касался образной поэтики «Преображения». Согласно ретроспективному (1925 год) взгляду А. И. Ромма, «сложное, затрудненное сравнение, Госпожа Большая Метафора, временами переходящая в Госпожу Большую Аллегорию (Господи, отелись!) – вот что сблизило Есенина с имажинистами, и сближение это было далеко не случайно» («Чет и нечет: Альманах поэзии и критики», М., 1925, с. 36). И в самом деле, не случайно в 1920 году А. Б. Мариенгоф приветствовал «доимажинистский» образ из четвертой главки есенинской поэмы: «Почему у Есенина… „над рощами <так!>, как корова, хвост задрала заря“ <…>? Одна из целей поэта вызвать у читателя максимум внутреннего напряжения. Как можно глубже всадить в ладони читательского восприятия занозу образа. Подобные скрещивания чистого с нечистым служат способом заострения тех заноз, которыми в должной мере щетинятся произведения имажинистской поэзии. <…> Поставьте перед <…> „коровьим хвостом“ <…> знак – и + перед <…> „зарей“ <…>, и вы поймете, что не из-за озорства, а согласно внутренней покорности творческому закону поэт слил их в образе» (Мариенгоф А. «Буян-остров. Имажинизм», М., 1920, с. 11–12). С этим рассуждением вступил в полемику А. К. Воронский: «Мариенгофу очень нравится у Есенина „нарочитое соитие в образе чистого и нечистого“ <…>. Правда,нарочитое соитиеможет „всадить“ образ в читателя, но только своей нарочитостью, а не гармоничностью, не своим внутренним соответствием тому, что хочет воплотить художник, <…> образ зари, задравшей хвост, как корова, безобра́зен и безо́бразен в итоге» (Кр. новь, 1924, № 1, январь-февраль, с. 288; выделено автором).
В свою очередь, последняя строфа той же четвертой главки «Преображения», наряду с некоторыми лирическими стихами Есенина, была (впервые в отечественном литературоведении) трактована В. Л. Львовым-Рогачевским в терминах классификации образов, предложенной самим поэтом в «Ключах Марии»: «…метафоры застывших образов бледнеют перед его действительно струящимися образами, передающими импрессионистически жизнь природы, дрожание света, песни лучей, от этих его образов веет изумительной красотой» (Львов-Рогачевский В. «Новейшая русская литература». 2-е изд., испр. и доп. М., (обл.: М.-Л.), 1924, с. 323–324).
ОбИванове-Разумнике(псевд. Разумника Васильевича Иванова) см. комментарий в т. 1 наст. изд. (с. 467). О его роли в становлении творческой личности Есенина (вторая половина 1917 г.) писал В. С. Чернявский: «С большим уважением и любовью относился Сергей к Иванову-Разумнику, с которым неизменно встречался по делам практическим и душевным. „Иду к Разумнику, покажу Разумнику, Разумнику понравилось“, – слышалось постоянно. Статьи Р. В. Иванова, принимавшего Есенина целиком <…>, совершенно удовлетворяли и поддерживали Сергея. Такой „отеческой щедрости“ он, наверное, ни позже, ни раньше не находил ни у кого из авторитетных критиков» (Восп. 1, 221–222). Сам Есенин так отозвался о критике в письме к А. В. Ширяевцу от 24 июня 1917 года: «…есть… один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим, – это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твердая, мыслью он прожжен, и вот у него-то я сам, сам Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя. На остальных же просто смотреть не хочется».
Облаки лают…– По справедливому наблюдению Б. В. Неймана (сб. «Художественный фольклор», М., 1929, [вып.] 4/5, с. 215), эти слова восходят к мифопоэтическому представлению туч в виде собак (Аф. I, 728).
Ревет златозубая высь. – Один из мифологических источников этого образа – Агни,златозубыйбог-громовник индийских Вед, к тому же именовавшийся «водорожденным– сыном или внуком воды, т. е. дождевого облака» (Аф. II, 1; выделено автором).
Небесное молоко. – Ср.: «Прародительское племя ариев называло дождь небесным молоком» (Аф. III, 117). См. также: Аф. I, 653).
Даждь мне днесь(церковнославянск.) – дай мне сегодня; парафраза слов из «Молитвы Господней» («Хлеб наш насущный даждь нам днесь» – Мф. VI, 11).
Содом– см. комментарий к поэме «Певущий зов» (с. 298*наст. тома).
Егудиил(Иегудиил) – архангел, в обязанности служения которого входит укрепление веры христиан и ходатайство перед Богом о воздаянии им по вере их.
Лот– житель Содома, за его праведность спасенный Богом перед уничтожением города (см. Быт. XIX, 12–29).
Осенница– дождливая холодная погода.
Малиновкой… / / Слетит в кусты звезда. – См. комментарий к словам «Ласточки-звезды <и т. д.>» из поэмы «Пришествие» (с. 324*наст. тома).
И выползет из колоса, / / Как рой, пшеничный злак, / / Чтобы пчелиным голосом / / Озлатонивить мрак…– Прояснению истоков этих строк помогает следующее место из есенинской «Инонии»:
– а также соответствующий пункт перечня образов в «Ключах Марии» (1918), где значится:
«Звезды – <…>, зёрна, <…>, ласточки».
Здесь, по слову самого Есенина, идет «струение» или даже «переструение» различных мифопоэтических образов. Ср.: «Припомним, что в звездах арийские племена видели, с одной стороны, души блаженных предков, а с другой – рои небесных пчел» (Аф. III, 217–218); «Чудесное свойство вдохновлять поэтов, наравне с медом, приписано было и пчелам. Древние называли пчел – птичками муз» (Аф. I, 403); «…Боги весенних гроз… засевают землю разными злаками», а «поэтическое представление дождя» – «хлебные семена» (Аф. I, 572–573), то есть зёрна; наконец, «исходя из тех же уст, откуда звучит и речь человеческая, слюна была сближена ссловом, получилавещеезначение, и тем легче могла отождествиться с шумящим дождем» (Аф. I, 397–398; выделено автором).
Рушит скалы златоклыкий / / Омеж<т. е. сошник, лемех>.– См. пояснение к словам «златозубая высь» (с. 331*). Ср. также: «В гимнах Ригведы облака и тучи постоянно изображаются горами и камнями. Своею громовою палицею Индра <бог-громовник> буравит облачные скалы…» (Аф. II, 350; это – первая страница главы XVIII, имеющей название: «Облачные скалы и Перунов цвет»).
По тучам бежит / / Кобылица. / / Шлея на кобыле – / / Синь. / / Бубенцы на шлее – / / Звезды. – А. М. Авраамов считает, что здесь говорится о луне (в его кн. «Воплощение: Есенин – Мариенгоф», М., 1921, с. 25). Возможно и другое толкование, поскольку «кобылицею» в Ведах называется заря (Аф. I, 594). Ниже у Есенина читаем: «Над тучами… / / Хвост задрала заря», поэтому последнее толкование выглядит предпочтительнее.
С небес… / / Дождит молоко. – Ср.: «Одно из древнейших и наиболее распространенных верований представляетдождевые облака – быкамиидойными коровамиИндры, адождь – молоком…» (Аф. I, 653; выделено автором). См. также пояснение к словам «небесное молоко» (с. 332*).
Мудростью пухнет слово. – Вот что сказано в «Поэтических воззрениях…» о мудром (вещем) слове и его происхождении: «В дуновении ветров признавали язычникидыханиенебесного владыки, в <…> шуме падающего дождя слышали его дивнуюпесню, а в громах – его торжественныеглаголы; выступая в весенних грозах, он <…> будил ее <природу> от зимней смерти своей могучеюпеснею, вновь творил ее своимвещим словом. Слово божье = гром есть слово творческое» (Аф. I, 392–393; выделено автором).
Над тучами, как корова, / / Хвост задрала заря. – Выше (с. 328–329) приведена полемика А. К. Воронского с А. Б. Мариенгофом относительно трактовки этого есенинского образа. Обращает на себя внимание также сходство употребленной здесь поэтом лексики со следующим местом из «Поэтических воззрений…»: «Вместо того, чтобы сказать: „заря занимается“, „рассветает“, – древние поэты Вед говорили: <…> «Заря выгоняет на пастбище светлых коров» (Аф. I, 658).
Зиждитель… / / Ризою над землею / / Свесивший небеса. – См. пояснение к словам «облачные ризы» в комментарии к поэме «Пришествие» (с. 322 наст. тома*).
Солнце, как кошка, / / С небесной вербы / / <…> / / Трогает мои волоса. – Б. В. Нейман сближает эти слова с загадкой «Белая кошка – Лезет в окошко» (сб. «Художественный фольклор», М., 1929, [вып.] 4/5, с. 207). Однако, по А. Н. Афанасьеву, эта загадка означает «дневной рассвет» (Аф. I, 647; выделено автором), а не солнце. О последнем в «Поэтических воззрениях…» приведена украинская загадка с более близкой Есенину образностью: «Сидыт пивень на верби, спустыв косы (=лучи) до земли» (Аф. I, 519).
Он<светлый гость>,в ладью златую свесясь, / / Уплывет в свои сады. – Ср.: «У греков был миф о золотой солнцевойчаше, в которой Гелиоспереплываетвоздушный океан, что совпадает с изображением солнечного богаплавающимв ладье, какое встречается на египетских памятниках» (Аф. II, 288; выделено автором).
И <…> / / Как яйцо, нам сбросит слово / / С проклевавшимся птенцом. – Этот образ возникал и в письмах, и в разговорах поэта того времени: «…Слово, которое не золотится, а проклевывается из сердца самого себя птенцом…» (из письма Иванову-Разумнику, конец декабря 1917 г.); «слова до́роги – только „проткнутые яйца“» (из конспективной записи разговора с Есениным 3 января 1918 г., сделанной А.Блоком: Восп., 1, 175). Ср. также в «Инонии»: «Я сегодня снесся, как курица, / / Золотым словесным яйцом». Источники этой метафоры систематически представлены в «Поэтических воззрениях…»: «…народ на своем богатом метафорическом языке выразил ежедневный восходсолнца– баснею о том, что эта чудесная птица <заря> каждое утро несет позолотому яйцу, блеск которого прогоняет ночную тьму…» (Аф. I, 529; выделено автором); «Когда желают выразить мысль, что в настоящее время счастье нелегко дается, обыкновенно говорят: „Умерла та курица, что несла золотые яйца!“» (Аф. I, 530) и т. д. Среди других вероятных источников – стихотворение Н. А. Клюева – «Меня Распутиным назвали…», присланное для публикации в Петроград в октябре 1917 г. и сразу же ставшее известным Есенину (см. только что цитированное письмо его к Иванову-Разумнику, где идет речь о другом стихотворении Клюева «Ёлушка-сестрица…», опубликованном там же, где и «Меня Распутиным назвали…»):
