По своему исходному значению русский титул «царь» (древнерус. «цьсарь», старослав. «цѣсарь»), восходящий к имени Цезаря, равнозначен титулу византийского императора: действительно, византийских императоров называли на Руси «царями». Так же называли здесь и татарского хана; наименование «царем» как византийского императора, так и татарского хана соответствует при этом употреблению греч. βασιλεύs — таким образом могли называть в Византии как императора византийского, так и шаха персидского.

Тем самым конкретное значение царского титула в значительной мере зависит от культурной ориентации. Действительно, наименование «царем» на Руси могло означать ориентацию как на византийского императора, так и на татарского хана; в разных исторических условиях преимущественный акцент мог делаться на уподоблении того или иного рода. Следует иметь в виду, что если формально русский государь принимает царский титул лишь в середине XVI в., когда имеет место первое поставление на царство (традиция поставления на царство, как мы помним, восходит к 16 января 1547 г., когда венчался на царство Иван IV), то неофициально русские князья могут спорадически именоваться таким образом по крайней мере с середины XI в. (так называется уже Ярослав Мудрый)[128]— в этих условиях наименование «царем» может означать, в сущности, только культурную ориентацию (поскольку оно не основывается на преемственности и не определяется формальной процедурой поставления).

Изначально «царем» называли византийского императора, и соответствующее наименование русского князя означало тем самым уподобление императору. После нашествия татар так начинают именовать и хана, и наименование князя «царем» может означать в этих условиях не только византийскую, но и татарскую ориентацию. В свою очередь, по мере освобождения от татарского господства все большую актуальность вновь получает уподобление византийскому императору, однако это уподобление осуществляется с новых позиций — тем более, что ко времени окончательного освобождения от татар Византии уже не существует. Более того: уподобление византийскому императору становится особенно актуальным именно с тех пор, как Византийская империя прекращает свое существование, поскольку Москва — в рамках доктрины «Москва — Третий Рим» — понимается теперь как Новый Константинополь и русский государь заявляет о себе как о преемнике византийских «царей» (что и обусловливает в конце концов венчание на царство Ивана IV)[129]. Таким образом, если в свое время образ хана наслоился на образ императора, то в дальнейшем, со сменой культурной ориентации, образ императора в какой-то мере наслаивается на образ хана[130].

Вместе с тем в условиях западной (а не византийской) ориентации русские монархи предпочитают называть себя не «царем», а «императором»: так называет себя уже Лжедмитрий I (после своей коронации 7 июля 1605 г.)[131]и затем Петр I (он принимает этот титул 22 октября 1721 г.)[132].

Действительно, будучи эквивалентом греческого титула βασιλεύs, титул «царь» соответствует латинскому титулу imperator.

Одновременно титул «царь» — так же, как и титул βασιλεύs, — совпадает с наименованием Христа и ветхозаветных царей в Священном Писании. Поскольку в латыни наименованием Христа и ветхозаветных царей является rex, постольку титул «царь» соответствует и латинскому титулу rex.

Итак, при переводе на греческий слово «царь» соотносится со словом βασιλεύs; между тем при переводе на латынь это слово может соотноситься как со словом imperator, так и со словом rex. При ассоциации царя с византийским императором слово «царь» соответствует титулу imperator; если же царь уподобляется Христу или царю Давиду, это слово соответствует титулу rex.

Христианский монарх может восприниматься вообще и как новый Константин, и как новый Давид, причем образ Давида приобретает особую актуальность при помазании на царство[133]. Этот двойной образ монарха характерен как для Запада, так и для Востока[134]. При этом в качестве нового Константина βασιλεύs· соотносится с титулом imperator, в качестве нового Давида — с титулом rex.

То же относится и к царю. Однако русский царь в процессе помазания на царство уподобляется не только Давиду, но и самому Христу, и это уподобление отличает его как от византийского императора, так и от о западного монарха[135]; при таком понимании слово «царь» также соотносится с титулом rex, а не с титулом imperator.

Надо сказать вообще, что хотя русский титул «царь» и коррелирует с греч. βασιλεύs, наименование «царем» на Руси обладало иными коннотациями, нежели соответствующее наименование в Византии. Действительно, в Византии наименование монарха «василевсом» (βασιλεύs) отсылало прежде всего к имперской традиции — византийский василевс выступал здесь как законный преемник римских императоров. В России же наименование монарха «царем» отсылало прежде всего к религиозной традиции, к тем текстам, где царем назван Бог; имперская традиция для России была не столь актуальна. Таким образом, если в Византии наименование монарха (βασιλεύs) воспринималось как обозначение должности верховного правителя (которое метафорически могло прилагаться к Богу), в России соответствующее наименование («царь») воспринималось, в сущности, как имя собственное, как одно из божественных имен — наименование человека «царем» в принципе могло приобретать в этих условиях мистический смысл.

Показательно, что принятие Петром I императорского титула вызывает на Руси протест, поскольку этот титул, в отличие от царского, воспринимается как нехристианский или во всяком случае неправославный. Действительно, он соотносился в культурном сознании прежде всего со светским, а не с религиозным началом; одновременно он мог ассоциироваться с Римом языческим или католическим, т. е. соотноситься с языческой или католической традицией[136].

Итак, как титул βασιλεύs, так и титул «царь» соответствует не только латинскому титулу imperator, но также и титулу rex, однако последнее соотнесение имеет особые религиозные коннотации (оно уместно только в том случае, когда имеется в виду уподобление монарха Христу или ветхозаветным царям). Вне этого контекста подобное соотнесение оказывается невозможным в византийской или русской перспективе: если речь идет о светском или, иначе говоря, социальном (политическом или государственно-административном) аспекте монаршей власти, титул βασιλεύs, как и соответствующий ему титул «царь», должны переводиться как imperator, однако в том случае, когда имеется в виду религиозный аспект, оба титула должны переводиться как rex.

Между тем в латинском языке слово rex охватывает оба аспекта, т. е. может иметь как социальные, так и религиозные коннотации. В результате соотношения «βασιλεύs — imperator» и «βασιλεύs — rex» оказываются несимметричными. В самом деле, если imperator всегда переводится как βασιλεύs, то βασιλεύs не во всех случаях переводится как imperator (оно не переводится таким образом, если имеется в виду религиозный контекст). Равным образом βασιλεύs может переводиться как rex, однако rex не во всех случаях переводится как βασιλεύs (оно не переводится таким образом, если имеется в виду социальный контекст). Поскольку титул «царь» соответствует титулу βασιλεύs, он вступает в такие же отношения со словами imperator и rex.

Отсюда как в греческом, так и в русском языке возникает необходимость создания слова, соответствующего титулу rex в светском значении этого слова (иначе говоря, вне библейского контекста). Титул rex как наименование западных монархов (королей) передается на греческом языке словом ρήξ[137]; в XIV в. титул ρήξ применялся в Византии и по отношению к русским великим князьям, которые приравнивались таким образом к западным правителям[138]. Между тем на русском языке титул rex передается титулом «король» (польский король именуется «кроль»; ср. также церковносл. «краль»)[139]; при этом если слово «царь» восходит к имени Цезаря, то слово «король» восходит к имени Карла Великого[140]. Равным образом в русских текстах встречается и титул «рикс» (заимствованный из греческого) как обозначение короля[141]. Как в греческом, так и в русском при этом теряется связь с наименованием Христа или ветхозаветных царей, которая присутствует в титуле rex.