Ныне Неделя мытаря и фарисея! Звук трубы слышали. Готовиться надо на подвиг. Еще прозвучит однажды и еще, — и еще... И потом отворятся двери покаяния... Пойдем все и припадем к милосердому Господу. Объятия Отчи отверсты всем. Ринемся в них с дерзновением и исчезнем в беспредельном море милосердия Божия.

То, что вам говорила N.N., есть софизм самости, саможаления, основанный на действительном опыте, неправильно понятом, или криво толкуемом.

После шума и развлечений душа, не совсем испорченная, тоскует. Сердце, томящееся от удушливости в чуждой атмосфере, собирается в себя и жалуется Богу и самому человеку, что его терзают ни за что. Так, эта молитва — вопль больного о врачевании. Господь посылает сии минуты умиления после развлечений и даже во время их, чтоб напомнить человеку, что он неправо действует, убивая понапрасну в суете время и губя душу. A N.N. берет это в основу для поблажек. Это то же, что больной хватит яду и кричит. Затихла боль? Давай ему еще яду... что-де он замолчал? Пусть кричит. Умно это? Спросите ее, какой смысл усердной молитвы после рассеяний и шума праздничного? Что говорит душа: слава Тебе, Господи, что нагулялась, или: согрешила — Господи, помилуй! Первое нелепо; а ко второму надобно прибавить:не буду,и следовательно — бросить: ибо Бога обмануть нельзя. Посмотрите, что говорит опыт. Вопль сердца после шума бывает вначале силен, потом слабее и слабее; и еще — сначала часто повторяется, а потом реже и реже... наконец и смолкнет... Стало все спокойно. Дело порешается: так и быть должно... В летах или под старость опомнится, оглянется назад, — много накучено. Впереди мало времени... Трудно и не к чему начинать. Так и быть... и отчаяние. Кути же... Се конец светской жизни.

А еще — это что за философия: однообразие рождает равнодушие и холодность? Мир свое переносит и на Божие. В вещах тварных однообразие точно надокучивает, потому что они конечны. Стакан воды сладкой хоть понемногу пей, все же выпьешь; так всякое удовольствие мирское. Сердце выпьет из него все сладкое, и конец... далее непитательно и — скука. В отношении к Богу совсем не то. Он есть благо бесконечное, достаточное для всех и на все века. В будущей жизни все приготовившие себя будут вкушать сие единое благо; и сами будут довольны и его не исчерпают; а все более и более будут жаждать и расширяться в жаждании и во вкушении. Спросите, отчего это отцу Серафиму, отцу Парфению не наскучила такая однообразная, и даже однообразнейшая жизнь? Церковь да келья, церковь да келья... а то еще и затвор... Господи, помилуй! Как можно убивать себя? А они и не думали мучить себя... а напротив, блаженствовали. Бывали у святых Божиих часы, дни охлаждения, как они их называют; но причина тому совсем не однообразие, а одна у Господа, другая в нас.

Теплота духа — от веяния благодати. Но близ ее сидит наше самолюбие. От долготы блаженного сего состояния человек или трубить перед собою начнет, или присвоит себе сие благо, или понадеется слишком: «Ну-де уж мы теперь, чай, установились». Когда произойдет сие внутри, Господь берет благодать Свою и оставляет человека одного. А у человека что есть? Вот и безвкусие ко всему духовному чувствуется, и тягота, и равнодушие... точь-в-точь, как в отворенное окошко ушла вся теплота. Надобно топить; но дрова не в шуме мирском продаются, а хранятся в магазине Господнем. Отопри магазин, да и возьми... Всякому невозбранно доступ есть. Ключ — плач, покаяние, сокрушение, или просто терпеливый вопль к Господу, хоть без всякого вкуса, с самопринуждением... Тогда Господь опять воротит теплоту... И это называется отступлением благодатипоучительным.

У нас есть своя причина потери вкуса и охлаждения. Она неизбежна по ходу преуспеяния. Походит на пословицу: от одного берега отстал, а к другому не пристал. Состояние как бы раздумья — не первоначального, а после — в дороге уже... временно набегает... Сердце еще не совсем отстало от чувственного и не совсем внедрилось в духовное. Позывы оттуда и отсюда закружат и отуманят на время... вот и равнодушие и безвкусие... Потерпеть немного и пройдет... Так вот что!... Будемте-ка понемногу трудиться с терпением и преданием себя Господу. Немного осталось. Час настанет, станем перед Господом и что скажем? Что умеем танцевать, говорить по-французски, хорошо ценим театральные пьесы? — Ой беда! Ой горе! Тогда будем метаться туда и сюда, да уж поздно... Дай, Господи, минуточку, дай минуточку... покаемся... и не дастся... оттого, что молитву возбуждали балами да театрами...

Когда я, будучи у вас, говорил о перемежающихся состояниях теплоты сердечной, то N.N., сидевшая тоже у вас, сказала: «Ах, я приходила в отчаяние, что не имею прежней теплоты...» Но тогда я иное говорил. К ней идет вот что: в ожидании, что она бросит мирские привычки, Господь посещал ее внутренними утешениями; но как она не вняла и продолжает то же... то и бросил ее... оставайся со своими театрами... и голодай. Это отступление благодатинаказательное.И это не на пагубу делается, а на вразумление. Итак, да вонмем себе.

Какая это там книга смутила вас?.. Все западные переводные книги о духовной жизни нейдут к нам. В них есть клочок истины; но и самые лучшие из них содержат много мечтательного и ложного; щекочут, а не питают... и выходит: по губам текло, а в рот не попало. Возьмите лучшую и более других хвалимую: «О подражании Иисусу Христу» Фомы Кемпийского... Почитайте ее со вниманием и сравните, то же ли дает она, что Макарий Египетский, или Исаак Сирианин, или изречения наших старцев — Серафима, Парфения... Западники сами себя хотят спасать; и попадают только со своими усилиями в покойное состояние сердца, похожее на бездействие при молчании прочих сил. Тут фантазия рисует им образы, и они млеют от них... Бросьте их. Для вас достаточно тех святых, кои есть у вас.

Разве сто истин? Одна истина. Разве сто путей? Один путь. Разве сто Богов? Един Бог, едина вера, едино крещение. Так как же это все равно?.. И то будто равно с нами, где нет священства, нет Святого Причащения и покаяния? Как же разрешатся грехи наши?.. И чем напитается дух наш? Ни на что не похожа вся эта филантропия. Не умеют решить вопроса: да что ж такое другие исповедания? Но из-за того, что мы не можем как следует решить его, не следует нам криво толковать и понимать решительно верное. Посмотрите, что бывает в фотографии? Персона человека натуральная есть самый верный его тип. Снимают фотографы, потом печатают. У одного слишком темно, у другого слишком светло, тот фокус не угадал, другой позу дал несродную... Но есть и такие снимки, кои очень верны подлиннику. А подрисовка сколько изменяет характеристику черт? Разбирая теперь все сии снимки, неужели можно говорить, что они все равны, когда между ними есть и такие, в которых не узнает себя и сам тот, с кого снят портрет? Моисею говорил Бог:виждь, да сотвориши(скинию)по образу показанному тебе на горе(Исх. 25:40). И было так до пришествия Христова. Господь, пришедши, снес с неба иную нам скинию — Святую Веру и Церковь, устроенную тоже по тому, что видел и слышал Он у Отца — в предвечном совете Бога Триипостасного. Но явились самовольники фотографы... давай подрисовывать, давай делать новые снимки, — и нагородили... Лик Церкви один; но в самодельных снимках у одного вышло две головы, у другого ни рук, ни ног, там глаза изменены, там одежда совсем не та, — и прочее, и прочее... И у всех одна подпись: церковь... Смотришь, смотришь и вынуждаешься сказать: нет, это не она. Пристало ли после сего нам, хранящим подлинник Церкви, ставить себя в ряд с другими? Да что же другие? Оставим распорядиться с ними Домовладыке. Он дает нам осязательное свидетельство, что подлинник у нас: это, видимые всеми, дары чудотворении, прозорливости, нетления мощей, чрезвычайных явлений; все это во дни наши видим мы... Чего еще хотеть? Лжецам не станет потворствовать Господь. Господь с нами, и Дух Его в Церкви нашей обитает... Сие осязаем... и стало, наша настоящая есть, с неба сведенная и на земле водворенная Церковь. А те что? Про тех Господь знает. Судов своих не открывает... Будет день, когда во свет приведет Он тайная... А теперь пока достаточно для нас сего луча — непреложного удостоверения в истине.