Главный город ветхозаветной теократии, Иерусалим должен был быть и главным местом действий Иисуса Христа, потому что он был средоточным пунктом – сердцем всей жизни Иудейского народа: здесь был храм, здесь торжествовались главные праздники, здесь был Синедрион, здесь полнейшим образом выражалась религиозная и общественная жизнь народа, здесь была вся сумма его духовно-умственной деятельности, и здесь нужно было Иисусу приобрести веру в Свое божественное посланничество. Точно также праздники должны были быть преимущественно временами проповедования и действий здесь Иисуса. При огромном стечении народа из различных мест Иудеи и других стран на эти праздники, круг действий Иисуса должен был быть широк, молва о Нем, как великом Пророке и Чудотворце, должна была разнестись пилигримами по всем тем странам, откуда они приходили, и тем подготовлять Ему добрый прием, когда Он придет, и Его Апостолам, которым назначено было принести благовестие в отдаленнейшие страны. Вот почему Иисус почти никогда не опускал, чтобы в великий праздник Иудейский не придти в Иерусалим и не остановиться там на более или менее долгое время, хотя постепенно возраставшая злоба Иудеев часто принуждала Его удаляться оттуда.

Между тем как Иисус, после Своего крещения, был в пустыне для искушения, провел несколько времени в Галилее, именно в Кане и Капернауме (Ин. 2:12), приближался праздник Иудейский Пасха, и Иисус отправился в Иерусалим. Это было первое Его путешествие в Иерусалим с тех пор, как Он начал дело общественного служения Своего, первое, в котором Он явил Себя, как Пророка, как Чудотворца, как Царя, как Сына Божия в деле очищения храма, в беседе с Никодимом и во многих знамениях, которыми Он приобрел Себе веру многих, и которые не описаны в Евангелиях (Ин. 2:23). Важнейшими событиями первой Пасхи, на которую пришел Иисус в Иерусалим, были: а) очищение храма и б) беседа с Никодимом.

Рассмотрим сначала первое. Здесь с первого же раза встречается затруднение, которому отрицательная критика старается придать характер немаловажного затруднения. Только по Иоанну, это очищение Иисусом храма случилось пред первой Пасхой. Все Синоптики единогласно утверждают, что Пасха, пред которой Иисус очистил храм, была не первая, но последняя. Евангелисты Матфей и Лука говорят, что такое происшествие случилось в день торжественного входа Иисуса Христа в Иерусалим, пред последней Пасхой или пред Его страданиями и смертью (Мф. 21:12 и пр. Лк. 19:45 и пр.); Марк свидетельствует, что Иисус очистил храм на другой день Своего торжественного входа в Иерусалим, возвратившись из Вифании (Ин. 11:15 и пр.); а Иоанн, вопреки всем им, утверждает, что так поступил Иисус, пришедши на первую Пасху. Критика придирчивая гласит: не может быть, чтобы один и тот же факт был дважды, и дело происходило совершенно одинаковым образом; следовательно, которое-нибудь из разногласящих известий не достоверно, которое-нибудь помещает факт не на своем месте, или у Иоанна не так, или у Синоптиков. Когда критика высказала теперь это общее положение: то, по понятной уже нам причине, должна была разойтись в решении, которая же сторона правее: потому что есть, как известно, противники Иоанна и есть противники Синоптиков, из коих первые верят преимущественно Синоптикам, считая их в общем хронологическом повествовании более верными, чем Иоанн, а последние считают Иоанна самым хронологичным. Сообразно сему, первые утверждают, что надобно почитать более вероятным, а пожалуй и несомненным, что Иисус мог совершить такое дело, каково очищение храма, предполагающее собой великое влияние Иисуса на священников, фарисеев, купцов и покупателей, и народ, при последнем Своем посещении Иерусалима, когда Он принят был народом с таким энтузиазмом и достиг такого высокого уважения в народе; в первое же время, в начале Своего служения, говорит эта сторона, Он не мог этого сделать, потому что еще не признан был никем, кроме нескольких Галилеян, Его бы не послушались, и Он мог бы подвергнуться большой опасности от озлобленных купцов и народа. Когда же Он, в продолжение Своего служения, был признан многими если не за Мессией, то, по крайней мере, за пророка: то Он мог поступить так, как пророк, по ревности пророка, и Его могли послушаться; примеры подобной, хотя и не в этом роде, ревности пророков известны были Евреям из их истории; они всегда производили сильное впечатление на народ, и таких пророков часто слушалась даже раздраженная толпа. Так послушались и Иисуса, когда Он получил известность великого Пророка, а прежде, в первую Пасху, Он не мог бы так поступить, потому что Его не послушались бы. Значит, Синоптики достоверны, относя это событие к последней Пасхе, а писатель Иоаннова Евангелия не справедливо поместил его между происшествиями первой. Нет, говорит противная сторона, защищающая Иоанна, Иисус не мог и не должен был так поступать пред последней Пасхой, когда народ с таким энтузиазмом объявил себя за Него и чуть ли не принял за то, что Он хочет основать теократическое царство внешнее (разумеется, вход в Иерусалим и Лк. 19:11). Он должен был избегать всего, что могло бы нарушить общественное спокойствие, что намекало бы на то, что Он хочет действовать внешней силой, что могло бы подтверждать ложную мысль о намерении Его явиться теократическим царем царства Еврейского. Когда уже озлоблены были против Него все началовожди Евреев, тогда Ему опасно было выражать внешне Свою власть пред увлеченным народом, чтобы еще более увлечь его и унизить в глазах его настоящие власти жидовские; Его тут же обвинили бы, как возмутителя общественного спокойствия, как бунтовщика, и за это предали бы суду мнительного римского деспотизма; однако же в этом не обвиняли Иисуса; следовательно, на последней Пасхе этого происшествия не могло быть, следовательно, оно случилось в первую Пасху; следовательно, Иоанн совершенно прав, а Синоптики все трое не на месте поместили это событие, не к тому времени описали его. Таким образом, одно мнение совершенно и безусловно исключается другим; сложить их вместе, выходит, что рассматриваемое происшествие совершенно не могло случиться ни в начале, ни в конце служения Иисусова, ни в первую, ни в последнюю Пасху; а между тем и то и другое мнение полагают, что это событие действительно случилось; 4 Евангелиста не напрасно повествуют о нем. Итак, когда же в самом деле оно случилось? Которое мнение более справедливо?

Что касается до первого мнения, будто невероятен такой поступок Иисуса в первую Пасху Его общественного служения, то шаткость его очевидна. Иисус не только мог, но даже должен был явить Себя, в самом начале своего общественного служения, тем, что Он есть; Его торжественно поразительное действие какое-либо нужно было для того, чтобы показать Себя Посланником неба, приобрести Себе авторитет, показать, зачем Он пришел. Его тихая жизнь вдалеке от Иерусалима могла бы подать подозрение в том, что Он боится идти туда, чтобы не встретиться лицом к лицу с начальниками народа; значит, могли бы заключить, Он не истинный посланник Божий, Он обманывает народ. Вспомните, что раз даже ближайшие Его родственники по плоти требовали, чтобы Он шел в Иерусалим и явил там дела Свои, и они и Он вполне сознавали, что необходимо сделать в Иерусалиме что-либо особенное, что могло бы показать Его Мессианское достоинство (Ин. 7:1–5). Да с этого очень естественно было Ему начать Свое служение; показав власть Свою, как власть пророка, как власть даже более, чем пророка, обличив в глазах народа священников и левитов, допустивших делать преступное в самом храме, Он, естественно, возвышался тем в глазах общества и открывал Себе широкое поприще, приобретал Себе известность, как посланник Неба. Что касается до того, будто в самом начале Его общественного служения Его могли не послушаться, как лица неизвестного, не получившего во мнении народном звания и уважения пророка: то об этом, кажется, не следовало бы и говорить. Он делал это силой свыше, необыкновенности которой не могла противодействовать слабая совесть человеческая, сознававшая, что в самом деле Он делает законное, очищая храм от всего, что происходило в нем незаконного; что в самом деле не следовало делать дома молитвы вертепом разбойников. Это факт, подобный тому, когда посланные от синедриона схватить Иисуса не могли этого сделать, потому что Иисус являл Себя в это время не простым человеком, говорил не как обыкновенный смертный, а как воистину Сын Божий. Это был первый торжественный опыт явления Его божественной силы и власти, и каждый видел, что Он требует законного; каждого совесть могла говорить, что в самом деле мерзость делается во святом месте; вот почему никто и не мог противиться Ему. Значит, в начале общественной деятельности Иисуса не только мог, но даже, по слабым человеческим соображениям, должен был случиться такой или подобный поразительный факт очищения храма, унижения жрецов, обличения народа в его нечестии и возвеличения Иисуса, не только как пророка, но больше, чем пророка. Что касается до другого мнения, будто Иисус не мог этого сделать в последнюю Пасху, чтобы не показаться бунтовщиком нарда пред мнительным правительством римским, то это еще менее имеет основательности. Скорее вход Иисуса в Иерусалим, царский, торжественный вход, мог подать мнительному правительству римскому повод подозревать в Иисусе возмутителя общественного спокойствия, чем очищение храма. Это последнее было делом чисто религиозным, а известно, что Римляне оставляли всегда порабощенным народам их религиозную свободу, и в каком-либо происшествии, касающемся до религии, не силились видеть политические демонстрации и предоставляли виновников подобных происшествий национальному суду. Но даже и этот царский вход Иисуса в Иерусалим не был поставлен Ему в вину, и в этом входе не видели ничего политического, тем более в очищении храма, и в спорах с священниками и левитами не могли видеть ничего такого. Если же масса могла подозревать в этом входе осуществление своих надежд на открытие теократического царства; то факт очищения храма не мог прибавить ничего к этому ожиданию, ибо он менее значителен, чем тот. И когда после, судили Иисуса, то вспомнили и указали в обвинение Его не на этот факт очищения храма, а на небольшую частность этого факта, именно, что Иисус хотел разрушить храм и в три дня воздвигнуть его. Значит, Иисусу не было препятствий очистить храм и пред последней Пасхой; напротив, Он мог теперь это сделать с большей удобностью, чем когда-либо прежде, потому что народ смотрел уже на Него, как на великого Пророка, и так торжественно принял Его, когда Он входил в Иерусалим. Таким образом, если судить по возможностям, то Иисус мог беспрепятственно очистить храм и в первую и в последнюю Пасху, и даже должен был сделать это, явив тем Свою божественную власть над храмом. Значит, могут быть совершенно достоверны сказания и Иоанна, и Синоптиков; могло быть это очищение дважды – в начале и в конце Его общественного служения. Да и в самом деле, не так ли было? Не дважды ли Иисус высказал ревность Свою по доме Божием, очищая его от всего, что недостойного было в нем, как особенном месте присутствия Божия?

Правда, что этот метод соглашения Евангельских разногласий значительно ослаблен анти-рационалистическим направлением, выразившимся особенно в лице Озиандера, доведшего до нелепейшей крайности этот метод; но, освобождая его от этих крайностей, нельзя не сознаться, что в нем есть часть истины, особенно при соглашении Иоанна с Синоптиками, когда известно, что Иоанн пополнял их. Лучшие из современных нам апологетов Евангельской истории, каковы: Гофман, Толукк, Ланге, даже Неандер и Люкке и некоторые другие, вовсе не пренебрегают этим методом, разумеется, совершенно отрешивши его от крайностей. В отношении к рассматриваемому вопросу о времени очищения Иисусом Христом храма, они держатся именно этого метода и полагают, что этот факт повторился дважды, и в первую, и в последнюю Пасху, первое происшествие описано Иоанном, последнее Синоптиками. «При повторении этого факта, говорит Неандер, могло легко быть и некоторое сходство в частностях. Но, впрочем, тут все сходство заключается только в изгнании из храма продающих и покупающих. Последующие события были различны. По Иоанну, Иисуса спрашивали Иудеи – по какому праву Он это делает, и требовали у Него знамения или доказательства своей власти; Иисус отвечал им символическим обозначением разрушения и восстановления храма (Ин.2, 18–19). По Матфею, архиереи и книжницы вовсе не спрашивали Иисуса о Его правах на заботу о благоустройстве храма (может быть, зная их из подобного же происшествия в первую Пасху), а только с укоризной указывали на то, что Он принимает хвалу себе из уст детей (Мф. 21:15–17). По Марку, также Иисуса не спрашивают о Его правах на господство во храме, а ищут только, как бы Его погубить (Мк. 11:18). У Луки священники и книжники, уже по прошествии нескольких дней спрашивают Иисуса о Его правах на публичное учение, и Иисус отвечает им вовсе не так, как у Иоанна (Лк. 20:1–4). Очевидно, что происшествия, описываемые Иоанном с одной стороны и Синоптиками с другой – различны, и мы не сомневаемся, заключает Неандер, что Иисус дважды очищал храм от предметов, унижающих святыню храма». И мы не сомневаемся.

Когда Иисус, пришедши в первый раз из Галилеи в Иерусалим на праздник Пасхи, взошел во храм, то поразило его зрелище беспорядков, которыми осквернен был дом молитвы, беспорядков, в которых представлялся образ того, как вообще в тогдашнее время мирские страсти отчужденных от Бога язычников оскверняли святилища, беспорядков, в которых, следовательно, народ избранный и все еще любимый Богом, походил на язычников, состоявших под гневом Божиим. Для удобства пришедших издали пилигримов, которые все должны были приносить жертву во храме, в обширном дворе храма были устроены лавки, в которых предлагалось пилигримам все, что нужно было для них, как то: елей, ладан, вино и другие жертвенные предметы, были табуны волов и овец и всего, что требовалось для жертвоприношения, сидели меновщики денег, потому что Иудеи, пришедшие из языческих стран, не могли платить подати для храма и за жертвы той монетой, какая употреблялась в их странах, так как оп закону нужно было платить за это Иудейской монетой. Уже и то не хорошо в этом, что все нужное помещалось во дворе храма, и без того уже тесном, при всей его обширности, для великого множества пришельцев, но особенно не хорошо то, что при этом было много злоупотреблений; купцы и меновщики, конечно, пользовались всем для удовлетворения своего корыстолюбия и сребролюбия, и торговля без сомнения вынуждала много, чем должно было нарушаться и оскорбляться благоговение собравшихся во храме, и, наконец, не хорошо особенно было то, что Иудеи заняли это обыкновение у язычников, и, таким образом, народ избранный, изъятый из среды круговорота языческого мира, сам добровольно возвращался в этот круговорот в одном из важнейших религиозных предметов – в деле богопочтения; храм становился у них, как и у язычников, не домом молитвенного восторга, а вертепом разбойнического буйства и бесчиния. Ревность по доме Божием возгорелась в Иисусе: с поразительным пророческим величием в лице и словах, с бичом из вервий в руке является Иисус во дворе храма, изгоняет купцов, разрушает лавки и столы со всем, что на них было, выгоняет овец и волов, вместе с меновщиками денег, и продающим голубей говорит: «вынесите это отсюда и дома Отца Моего не делайте домом торговли». Эти слова, произнесенные при этом частном случае, содержат в себе обличительную и укоризненную речь против всего мирского направления чувственных, плотских Иудеев, которые дом Божий в теократическом царстве сделали торговым домом. Возвышение бича, без сомнения, не есть знак принудительной силы, что могла сделать телесная сила Иисуса против такого множества? Это был символический знак, знак грядущего суда Божия на тех, которые были причиной превращения и осквернения теократического величия храма Божия, которое Он призван был исправить и восстановить в истинном его виде и истинном его смысле. Необыкновенно сильное влияние слов и действий Иисуса на продавцов и покупателей, поспешивших выйти вон из храма со своими товарами и торговлей, заставило многих, особенно древних, экзегетов и историков видеть здесь чудо, даже большее, чем претворение воды в вино на Канском браке, Поелику, говорили, Иисус здесь оказывал свое действие не на мертвую, не могущую противодействовать, материю, но на живых, способных к упорному противлению, иудеев. Но зачем же было чудо, где можно было обойтись и без него, и зачем видеть чудо там, где можно объяснять факт естественно? Именно потому здесь и можно не видеть чуда в собственном смысле слова, что Иисус здесь действует на людей, в которых хотя была способная к упорному противлению воля, но, с другой стороны, было и нечто такое, почему они невольно должны были уклоняться от непосредственного проявления божественного и впечатления религиозной, нравственной силы и власти, именно – была хотя дремлющая совесть, которой они никак не могли совершенно заглушить, и которая сильно возбуждена была высокой нравственно-святой силой Иисуса, и возбужденная сделалась мятущейся и сознающей свою неправоту в том, что в самом деле дом молитвы не следовало бы делать вертепом разбойников. Таким образом, здесь нет собственно чуда, но это проявление божественной силы Иисуса, с которой Он действовал на души, непосредственное впечатление божественного на дремлющую совесть, пример силы, с какой она возбуждена была обличительным явлением Святого, явлением Сына Божия, который возгорелся ревностью за дом Отца Своего: «не делайте дома Отца Моего домом торговли».

В этом явлении Иисуса во храме, очевидно, исполнилось древнее обетование, что Иегова снова придет и воцарится в доме Своем; Он пришел в Сыне Своем. Вместе с этим, стало возможным и то, чтобы началось совершение и прославление Израиля, и вместе с этим, вышло спасение мира из дома и града сего. Одно только нужно было – именно, чтобы Израиль не смутился этим кажущимся уничижением Сына Божия и, смутившись, не усомнился бы в пришествии Иеговы во храм в лице Иисуса; нужна была вера. Впрочем, этой вере должно было предшествовать и ей сопутствовать и нечто другое, именно, если Иисус ревнует о доме отца Своего за его осквернение, то в этом случае Он охраняет ветхозаветную истину против извращения ее; на основании и во имя этой истины, является Он судьей за ее извращение и оскорбление. Справедливость этого суда Израиль должен был признать и принять его. Притом известно было Ему из пророческого слова, что ради грехов народа пришествие Иеговы будет с судом; потому нужно было еще покаяние, как и вера. Если бы Иисус нашел их, то конечно, с первого же часа этого явления Его во храме, в этом и с этого места началось бы спасение Израиля и языков. Но не такова должна была быть судьба этого дела при духовном извращении верований и воззрений народа в лице его духовных представителей и руководителей.

Пораженные словом и действиями Иисуса, как пророка, хотя повиновались Ему и очищали двор храма, потому что не могли противостоять этой божественной силе, но внутренно, сознательно они еще не были способны уразуметь эту силу и добровольно покоряться ей; это видно из того, что начальники народа, или народ в своих представителях, требовали от Иисуса чудесных знамений для оправдания поступка Его, и только по этому соглашались признать Его, следовательно, хотели верить без покаяния, хотели верить ради только внешних чудесных знамений, и не более того, а такая вера не много выше неверия, если не равна ему. То, что народ не высказал ни того, ни другого – ни покаяния, ни веры, давало знать, что для Израиля этот определенный час явления Иисуса – Спасителя еще не спасителен, что еще не пришел для него день Иеговы, день явления царства Мессии в Израиле и языках, или лучше, пришел Он, но Израиль, потерявший веру и омраченный ложью, не узнал его. Вот из чего после выродилось у учеников воспоминание, что вместо исполнения этих обетований о дне явления Иеговы во храме более исполнилось теперь на Иисусе то пророческое слово, что ревность по доме Божием снедает Его. Они поняли, что эта ревность действительно снедает Его, и при упорстве Иудеев, причинила Ему много мучений душевных, хотя еще, конечно, в то время они и не понимали, что из этого выйдет для Иисуса. Сказанное о Давиде, который выказал ревность по доме Божием в страданиях и опасности смерти, они приложили к своему великому Учителю, и тотчас же могли услышать горькое подтверждение и объяснение своей мысли, если бы способны были тогда понимать речи Иисуса. Иисус прикровенно высказал, до чего доведет Его эта ревность, какой печальный будет конец ее.

Когда, в след за поступком Иисуса, подошли к Нему Иудеи, может быть, священники и левиты, распоряжавшиеся храмом и потому особенно оскорбленные в своем самовластии поступком Иисуса, а может быть, представители народа и главные из продававших и покупавших, когда они подошли к Иисусу и, не признавая Его власти над домом Отца, как Сына, и, значит, не веруя в Него, и жадные до чудес спрашивали: каким Он знамением докажет, что имеет власть так поступать? Он сказал: разрушьте храм этот, и Я в три дня воздвигну его. Этот ответ Иисуса породил с давних пор много объяснений, хотя его объясняет сам же Евангелист. Дело в том. Что Иудеи относили эти слова к храму, в притворе которого они изречены были, а Иоанн объясняет их к Его воскресению. Понимание этих слов иудеями, очевидно, ложно, потому что иначе ложно было бы изъяснение Иоанново. Но при таком объяснении, будто Иисус при помянутых словах имел в виду только храм тела своего и относил их к своему воскресению, критика и экзегетика находила и нашла несколько трудностей, во избежание которых придумано несколько объяснений. Не разбирая их, изложим лучшее. К числу первых, т. е. нетрудных, принадлежит, во-первых, то, что Христос говорит воздвигну его т. е. тело Сам, тогда как в Новом Завете воскресение Христа приписывается Богу Отцу; эта трудность конечно не стоит того, чтобы разрешать ее. К числу таких же трудностей относится и та, будто Иисус в раннее время не говорил ученикам о Своей смерти и воскресении; будто это начал он делать уже в конце Своего общественного служения; что по Синоптикам, которые передают подобный факт во время последней Пасхи, это может быть, но в таком случае Иоанн не прав, помещая этот факт в начале деятельности Иисуса; наконец и та трудность, будто указание Иудеям, что они разрушат храм тела Его, не согласно с другими указаниями Иисуса на это, например с указанием на Иуду – предателя. Подобные трудности нечего и разрешать. К числу последних, действительных, относится следующее: остается не объяснимым непонимание Иудеями слов Иисуса; ежели Иисус должен был и хотел быть вразумительным для Иудеев, не хотел, чтобы они не понимали слов Его, и потому ясно говорил только о теле Своем под названием храма, то не понятно, как Иудеи могли понят слова Его о видимом каменном храме. Устрашенные этими трудностями некоторые из экзегетов отступили от буквального объяснения слов Иисуса Иоанном и начали объяснять по-своему. Одни (Гердер, Люкке, Блек) понимали под храмом весь Иудейский культ и давали словам Иисуса такой смысл: ежели весь порядок иудейского богопочтения престанет или должен престать, то в краткое время я осную новый, но Толукк заметил против этого весьма справедливо, что Иудеи не могли влагать такого смысла в слова Иисусовы; выражение «храм сей» противоречит такому пониманию; Иисус, очевидно, указывал на храм видимый; сверх того, при таком понимании слова «в три дня» нужно понимать о неопределенном времени, на что вовсе нет права, и, наконец, ответ Иудеев на эти слова Спасителя показывает, что они понимали слова Его именно о видимом храме. И притом, этим не объясняется главный вопрос, как Иисус и ученики разошлись в своих понятиях с Иудеями. Другие, во главе которых стоит Неандер, так перефразируют ответ Иисуса: «ежели вы оскорблением святыни подготовляете погибель храму, то Я этот храм опять восстановлю, только в новом виде. Этим, прибавляет в объяснение Неандер, означается отношение Христианства к Иудейству. Когда основоположение царства Божия в Иудействе и Христианстве одно; то новый духовный храм, который Христос воздвиг в человечестве, представляет Он, как возобновленный по разрушении храм Иерусалимский». Но опять понимали ли и могли ли понимать так Его слова Иудеи? А Он, конечно, хотел быть понятным для них, хотел, чтобы они нашли отношение Его слов к их словам, Его ответа к их вопросу; иначе ответ Иисуса не достигал цели. Одним словом, для понятия Иудеев тут не было бы посредствующего между мыслью Иисуса и Его словами; указывает на храм, а говорит о другом, они еще не имели тогда представления о другом храме, и потому не было бы также чего-то посредствующего между словами Иисуса и мыслью Иудеев, и в словах Иисуса, понимании их Иудеями и изъяснении их Иоанном, является односторонность. Для избежания этой односторонности полагают, что в словах Иисуса заключается очевидная двусмысленность. Иисус ясно видел неверие Иудеев, вопрошавших Его, знал нечистоту сердца, из которой выродился этот вопрос, это требование чудес людьми, жадными до чудес, знал, что у этого народа не будет веры,аще кто даже из мертвых воскреснет, и потому не хотел творить чуда. Это нехотение Иисуса сотворить чудо выражается в противоположности «разрушьте вы» и «Я воздвигну». Иисус предлагает им невозможное для них и с этим соединяет Свое чудо, которое при таком соединении само является невозможным; Иудеи ни за что в свете не согласились бы в самом деле разрушить храм, а потому не могло быть и чуда, состоящего в том, чтобы воздвигнуть его. «Разрушьте вы этот храм», потом «Я воздвигну его». Повелительное «разрушьте» нужно понимать как требование, под условием которого Иисус обещает чудо, и при этом понимании слово «храм» нужно относить к храму видимому. Таким образом, Иисус требовал невозможного для Иудеев, и обещал, хотя возможное, но несбыточное, потому что не могло статься условие с их стороны, и они сочли слова Его безумием, даже, вероятно, ученики тогда не понимали Его. Но не безумие должно было заключаться и заключалось в этих словах, никем не понятых. Вместе с первым, так сказать, внешним, смыслом их, который прямо должен был броситься в глаза и народу, и ученикам, был в них смысл другой, внутренний, который стал понятен для учеников по воскресении Иисуса; по этому смыслу храм означал тело Его, по трехдневном погребении воскресшее, и с этого времени ставшее храмом, чуждым храма Иерусалимского, знаменовавшим новый храм, храм духовный. Ученики поняли это по воскресении, и Иоанн изъяснил это при повествовании о сем событии. Таким образом, слово «храм» означало в речи Иисуса и храм видимый, что послужило Ему укором со стороны Иудеев, видевших невозможность исполнения слов Иисуса, и храм тела Его, что стало понятным только по воскресении Его и то одним ученикам, и что изъяснил Иоанн, т. е. слова Иисуса не исключают указания на храм видимый, чему по-видимому, противоречит объяснение Иоанново; только, заключают, при этом, указание на другой храм, храм тела Его, как объяснил Иоанн. Это мнение, кажется, лучшее из всех; двусмыслием в речи Иисуса, столь обыкновенным в кратких, загадочных изречениях восточных, вполне примиряется понимание Иудеев с объяснением Иоанновым. Иоанн объясняет один лишь внутренний, духовный смысл слов Иисуса, а Иудеи смотрели на один только внешний смысл; нарекание критики в несвоевременности такого указания Иисусова на свою смерть, конечно, не стоит опровержения. Но если и уступить в этом пункте, то настоящее прикровенное указание Иисуса на смерть Свою весьма своевременно и сообразно с обстоятельствами. Мы уже заметили, как Иисус из нераскаянного неверия Иудеев познал, что они не могут быть тотчас призваны в общение с Богом во Христе, но сперва должен придти на них суд. Противление Иудеев при очищении храма было началом того страшного противления, которое выказали они в отношении к Иисусу в последствии, было семенем, из которого развилось и выросло это жесткое упорство, Иисус видел и из этого первого проявления упорства, до чего доведет оно и Его и Иудеев, и прикровенно указал это в разрушении храма Своего тела. В факте этом вполне выразилось это нераскаянное неверие, проявлявшееся при первом посещении храма Иисусом; с тем вместе видно было, что Израиль перестал быть обществом Божиим, и храм Иерусалимский перестал быть домом Божиим. Но Своей смертью и воскресением Иисус имел положить основание для нового дома Божия, для нового общества. Таким образом, при указании упорствующим на храм, Иисусу естественно было указать на существенное значение этого храма и на основание нового, указать прикровенно, дабы понимал, кто мог понимать, видящие не видели и слышащие не разумели, прикровенно, потому что злоба и упорство Иудеев не обнаружились во всей их силе погибельности. Таким образом, это первое явление Иисуса во храме так многообъемлюще и решительно в отношении к судьбе иудейского народа и Его собственной, как ни одно, исключая Его явления на последнюю Пасху. Здесь разрешалась история Израиля, здесь решена судьба этого любимого Богом, но несчастного народа, решено, что на развалинах храма Иерусалимского, в котором сосредоточивалась вся жизнь народа, должен быть воздвигнут новый дом Божий; решено потому, что здесь, в этом факте, ясно обозначилось, что Иисус не будет признан тем, что Он есть, обозначилось, что религиозная жизнь народа повреждена в основании, и что не возможно исправить его вполне, что этот народ доведет до смерти Избавителя своего, и эта смерть будет основанием нового дома Божия, нового храма, пред духовным величием которого должно пасть внешнее величие Иерусалимского храма.

Не признанный тем, что Он есть, при посещении храма встреченный неверием, требующим знамений и чудес, Иисус, однако же, не оставляет Иерусалима и дает еще ясные свидетельства о Себе, как Сыне Божием, Своими чудесами, сотворенными, вероятно, не по требованию испорченных представителей народа, а ради самого народа. Как кажется, много Иисус сотворил чудес и знамений здесь в это время, потому что следствием сего было множество верующих в Него: «многие, говорит Евангелист, видя чудеса, которые Он творил, уверовали в Него» (23). Но, порожденная этими чудесами вера не была нравственным делом, и не была собственно вера, это было неверие под формой веры, потому-то и Сам Иисус не полагался на эту веру, не вверял Себя уверовавшим в Него, зная, что такая вера заключает в себе более неверия; это, лучше сказать, полуверие, из которого было два выхода: как скоро эта полувера основывалась на одном простом удивлении чудесам Иисусовым, удивлении, которое не имеет никакого нравственного достоинства; то она приводила к чистому неверию, особенно когда знамения в глазах таких людей сделались обыкновенными, когда они присмотрелись к ним, и когда проходило самое удивление; с другой стороны, эта полувера не была неверием и не приводила к нему, как скоро, не имея в себе покоя, она старалась выйти из своего неопределенного состояния, под руководством характера, не лишенного совершенно нравственного чувства, искала правды с любовью к правде. Пример первого выхода из этой полуверы представляют упоминаемые (в 23 ст.) веровавшие, которым не вверялся Сам Иисус; пример последнего представляет, между прочим, Никодим, которому Иисус доверил Свое высокое учение. Мы намерены теперь обратить внимание на эту беседу с Никодимом, особенно на начало ее, потому что здесь, с одной стороны, ясно выражается взгляд мудрого иудейского мира на царство Мессии в словах одного из представителей Иудейской – фарисейской учености, с другой, и Иисус, по поводу разговора с учителем Израилевым, выразил существенные моменты Своего нового учения, касающегося Его нового царства.