Название главы можно было бы стилизовать под логи­ческую формулу «(Павлов & Скиннер) V Бернштейн?», пытаясь так выразить, во-первых, утверждение, что ис­тинно одно из двух — либо теория Н.А. Бернштейна, либо концепции И.П. Павлова и Б.Ф. Скиннера вместе взятые, а во-вторых, вопрос — что же все-таки истинно? Однако от подобного заголовка пришлось отказаться потому, что о теории И.П. Павлова речь пойдет только в самом конце главы, а фамилия Н.А. Бернштейна и его конкретные те­оретические идеи почти вовсе не будут фигурировать на последующих страницах; но, главное, потому, что для автора эта дизъюнкция уже потеряла свой вопроситель­ный знак, она решена в пользу Н.А. Бернштейна. Автор­ская точка зрения совмещена в рамках данной работы с той методологической и теоретической позицией, кото­рую символизирует имя Н.А. Бернштейна, и анализ оперантного бихевиоризма Б.Ф. Скиннера ведется с опорой именно на это основание, само по себе остающееся вне обсуждения, как бы вынесенным за скобку. Что касается знака конъюнкции между Павловым и Скиннером, то он использован здесь скорее в психологическом, чем в ло­гическом смысле и выражает сложившееся у автора убеж­дение, что концепции этих ученых вырастают из одного и того же методологического корня, имеют один и тот же философский и методологический «генотип», черты ко­торого, несмотря на все «фенотипические» различия, явно проступят, если поставить эти две теории рядом.

«Поставить теории рядом» — значит придать им сопо­ставимую форму, чтобы можно было сравнивать не по их самопредъявлению, не по поверхностным признакам, а по внутренней сути. Для этого нам понадобится методо­логически препарировать концепцию радикального би­хевиоризма так же, как это было сделано в предыдущей главе по отношению к теории условных рефлексов и с помощью того же, уже знакомого читателю методологического аппарата (онтология — основной идеальный объект — предмет — объект — метод).

Радикальный бихевиоризм Б.Ф. Сканера

1. Онтология

Онтологией радикального бихевиоризма является та же, что и у И.П. Павлова, схема «организм—среда». Однако понятие организма здесь пересмотрено, точнее — прин­ципиально и сознательно недосмотрено: исходя из своей позитивистской установки, Б.Ф. Скиннер отказывается от учета всех внутренних, во внешнем поведении непосред­ственно не наблюдаемых процессов — физиологические они или психологические — неважно, а вернее, неизвестно. Организм есть «черный ящик», некая непрозрачная ем­кость, в принципе не проницаемая, а главное — неинтерес­ная для бихевиористского взгляда. Организм — это место, в котором нарушается непрерывность наблюдаемых в он­тологии «организм—среда» процессов, это как бы дыра, брешь в среде, где бесследно исчезают и откуда неожидан­но появляются наблюдаемые процессы. Между теми и дру­гими, интерпретируемыми соответственно как стимулы и реакции, естественно, устанавливаются не причинные отношения, предполагающие наличие непрерывности, а отношения корреляционные. Скиннер «игнорирует возмож­ность промежуточных физиологических звеньев... — пишет известный историк психологии Е. Боринг. — Такие функ­циональные отношения, какR=f(S),устанавливаются наблюдением за соизменениямиSиRи лишены физичес­кой непрерывности между терминами, которую предпо­читают большинство ученых. Скиннеровские функции — просто корреляции дискретных переменных, и друзья Скиннера порой шутят, что он имеет дело с пустым орга­низмом»(Boring,1950, р. 650).

В шутке этой, впрочем, шуточного немного, она явля­ется вполне точной констатацией ядерной методологемы радикального бихевиоризма, которую можно назватьаб­стракцией «пустого организма».Эта абстракция чрезвы­чайно последовательно проводится Скиннером на всех уровнях исследовательской работы, начиная от решения методологического вопроса об отношениях между физи­ологией и психологией и кончая способом описания и фиксации конкретных экспериментальных условий. Не­лепо было бы, конечно, понимать эту абстракцию бук­вально. Разумеется, Скиннер знает, «что организм не пуст и поэтому не может быть адекватно изучен просто как "черный ящик", но, — настаивает он, — мы обязаны внимательно относиться к разнице между тем, что нам действительно известно о находящемся внутри, и тем, что просто логически выводится»(Skinner,1974, р. 213). Абст­ракция «пустого организма» — лишь квазионтологическое выражение пафоса гносеологической борьбы Скиннера против метафизических демонов и гомункулусов, в какие бы материалистические одежды они ни рядились в теори­ях современных физиологов и психологов, приписываю­щих своим концептам реальную силу и способность упорядочивать поведение и управлять им. Другими словами, абстракция «пустого организма» — выражение неудовлет­воренности «менталистской» психологией (считающей воз­можным ссылаться при объяснении поведения на такие ненаблюдаемые вещи, как желание, потребность, наме­рение и т.п.) и «концептуальной» физиологией, апеллирующей к столь же мистическим сущностям. Дело в том, поясняет Скиннер, что с античности поведение объяс­няется смесью анатомических, физиологических и менталистских фактов. «Его сердце разбито в любовной драме»; «Он ошибся, потому что его нервы были натянуты» и т.д. и т.п. Это обстоятельство сказалось не только на психоло­гии, но и на физиологии. «Были выделены различные части нервной системы, но что происходит в каждой из них — это только логически выводилось. Отчасти такое положение сохранилось и в XX веке. Синапс, проанали­зированный сэром Чарльзом Шерингтоном, был частью концептуальной (читай «воображаемой». —Ф.В.)нервной системы; то же относится и к "деятельности коры боль­ших полушарий", исследованной Павловым»(Skinner,1974, р. 213). Чем пользоваться воображаемой нервной си­стемой «для объяснения поведения, из которого она сама логически выводится», — считает Скиннер(там же), —лучше уж вообще отказаться пока от всякого физиологи­ческого объяснения.

Хотя в отношении будущей физиологии Скиннер на­строен чуть более оптимистично, но и ей отводится весь­ма скромная роль заполнения бреши между стимулами и реакциями, оставленной ей бихевиоризмом, знаниями о химических и электрических процессах, которые проис­ходят в организме, когда он действует(Skinner,1931, 1974). Впрочем, и тогда «то, что откроют физиологи, не смо­жет сделать недействительными законы, установленные наукой о поведении»(Skinner,1974, р. 215).

При всей справедливости критики Б.Ф. Скиннером физиологических фантазий нельзя не заметить, что он принципиально вычеркивает физиологию из списка по­веденческих дисциплин, хотя из вежливости и говорит, что в будущем, когда она наберется ума, ей, может быть, и доверят закрасить белые пятна на карте научного объяс­нения поведения, но уж, конечно, никогда не доверят самой рисовать контуры поведенческого ландшафта. В самом деле, если, по мнению Скиннера, никакое самое совершенное физиологическое знание не сможет поко­лебать уже установленных законов поведения, значит, ис­торически сложившаяся граница между физиологией и бихевиоральной психологией возводится в ранг принци­па, а следовательно, в онтологической плоскости стро­ится непреодолимая стена между внешним и внутренним (физиологическим), между поведением организма и организмом. Поэтому психолог-бихевиорист, хотя и мо­жет помечтать, что физиологи когда-нибудь расскажут ему, «что происходит, когда, например, ребенок учится пить из чашки», или более того, «как, следя за измене­ниями в нервной системе, добиться, чтобы он научился это делать»(Skinner,1974, р. 214), но в качестве профес­сионала он должен забыть, что за кожей что-то есть, что там происходят процессы, существенно сказывающиеся на поведении, или — упаси Бог — что есть нечто внут­реннее, которое и в поведении не наблюдается, и в орга­низме самым совершенным прибором не сыщешь и которое тоже вносит свой вклад в организацию и осуще­ствление поведения. Хочешь оставаться ученым — счи­тай, что «организм пуст», ищи детерминанты поведения в видимой внешней среде, отказывайся от метафизической привычки ссылаться на какое-нибудь «переключение воз­буждения» или «намерение», которых никто никогда не видел и которых, следовательно, не существует как на­учных фактов. Вполне очевидно, что на философском уровне радикальный бихевиоризм является радикальным позитивизмом[30].

Приведем конкретный пример реализации позитивист­ских заповедей в познавательной практике радикального бихевиоризма. Когда в экспериментах Скиннера исполь­зуется пищевое подкрепление, вес животного доводит­ся, например, до 75% от обычного веса. Дело здесь не в том, что Скиннер хочет дать некоторое объективно фик­сированное и потому операционально воспроизводимое выражение потребности, в данном случае пищевой. Он в принципе отказывается от понятия потребности (как бы его ни трактовали — физиологически или психологичес­ки) как некоего внутреннего состояния организма, яв­ляющегося причиной поведения. Здесь нет предположения, что у всех участвующих в эксперименте животных (или у одной особи в разное время) при доведении их веса до 75% от нормы пищевая потребность будет одинакова. Потребность, по Скиннеру, не есть то, чтоозначаетсяиливыражаетсяв этом весе, онаесть75% веса, и ни о какой другой таинственнойпотребности,приписываемой внутреннему миру организма, говорить нельзя, если мы хотим говорить научно (разумеется, в позитивистском смысле этого слова).

Скиннер утверждает: раз вы не можете объективно наблюдать потребность саму по себе, нельзя объяснять ею поведение, ибо само понятие потребности вы снача­ла выводите из поведения, а затем им же это поведение объясняете. Это физиологическая или психологическая мистификация, от которой бихевиорист должен отка­заться. Когда вес животного перед экспериментом дово­дится до 75%, то это — некоторый твердый факт, имеющий определенную фиксацию. Если при этом ут­верждать, что животное испытывает голод и потому дей­ствует, то это ровным счетом ничего не прибавляет к нашему знанию и, главное, никак научно, операционально не может быть учтено. Так что в эксперименталь­ном мышлении Б.Ф. Скиннера не имеется в виду, что есть самостоятельная сущность — «потребность в пище», которая в данном эксперименте количественно выража­ется «семидесятипятипроцентным весом животного». Есть просто эти 75% веса, и, если угодно, можете называть это потребностью, но не вкладывайте в это слово ваших привычных ассоциаций, за ним ничего не должно сто­ять, кроме указанных процентов и соответствующих про­цедур взвешивания.

Так «организм» в онтологии радикального бихевиориз­ма последовательно очищается от всех внутренних содер­жаний. Что касается понятия среды в этой онтологии, то его удобнее обсудить несколько позже.

2. Основной идеальный объект радикального бихевиоризма — оперантный рефлекс

Б.Ф. Скиннер так же, как и И.П. Павлов, полагает, что жизнь организма осуществляется за счет безусловных и условных рефлексов, но в отличие от русского исследо­вателя он выделяет два типа обусловливания — классическое, или респондентное, изучавшееся в павловской школе, и оперантное обусловливание. Рассмотрим основ­ные различия между этими типами. Б.Ф.Скиннер так схе­матизирует их(Skinner,1935):

[31]

Схема 1.Различия оперантного и респондентного обус­ловливания (приводится с несущественными изме­нениями по изданию —Skinner,1959, р. 367)

Центральное различие между этими типами приходит­ся на результаты обусловливания. В первом случае проис­ходит изменение силы рефлекса (S0— R0), которая измеряется частотой или вероятностью появления ответа R0при наличии стимула S0; во втором типе устанавлива­ется условная связь S0y— R1б, то есть возникает новый рефлекс. Иначе говоря, оперантное обусловливание не по­рождает новых рефлексов, оно только увеличивает или уменьшает (в зависимости от того, положительное под­крепление или отрицательное) их силу, при респондентном же обусловливании возникает новый рефлекс, в котором ранее безразличный раздражитель S1бзанимает место безусловного S1би обретает способность вызывать соответствующую безусловную реакцию R1б.

Чрезвычайно важны для характеристики обоих типов временные условия подкрепления. Чтобы произошло оперантное обусловливание, подкрепление S1должно появиться после того, как произошла реакция R0. Во втором типе для обусловливания существенным является времен­ное отношение подкрепления S1бне с реакцией R0у, а с безразличным раздражителем S0у. Чтобы стать условным, стимул S0удолжен предшествовать или появляться одно­временно с безусловным раздражителем (подкреплени­ем) S1б.

В статье «Два типа условных рефлексов и псевдотип»(Skinner,1935) Скиннер проводит еще целый ряд разли­чий между R- и S-обусловливанием, но для целей наше­го методологического анализа достаточно и только что описанных.

Коснемся вкратце вопроса о возможности сведения двух типов обусловливания друг к другу. К чести Скиннера надо сказать, что он избегает соблазна сводить классическое обусловливание к оперантному(Skinner,1935). Правда, он утверждает, что чистый условный рефлекс эмпирически получить невозможно ввиду того, что во время подкрепле­ния на животное действует не один только предназначен­ный стать условным раздражитель (например, свет), но вся совокупная стимульная ситуация. Поэтому для образо­вания условного рефлекса на данный стимул требуется введение дополнительных условий, в самой схеме клас­сического обусловливания не учитываемых, которые обес­печивали бы выделение S0уиз стимульного поля, что экспериментально достигается его неожиданным появле­нием(Skinner,1935). С точки зрения павловской теории условных рефлексов это просто недоразумение, основан­ное на игнорировании роли ориентировочной реакции: сначала Скиннер принимает, что для образования «чисто­го» условного рефлекса респондентного типа не существен­на первичная реакция R0уна безразличный стимул, то есть ориентировочная реакция(там же),а затем, исходя из того, что для установления условной связи S0у— R1бтре­буется некоторая активность организма по выделению S0уиз стимульного поля, он утверждает, что «чистого» ус­ловного рефлекса не существует. Скиннер почему-то от­казывается допустить возможность, что та самая реакция R0у, которой он пренебрег в схеме образования клас­сического условного рефлекса, как раз и берет на себя функцию выделения стимула[32]. Почему же? Ведь экспери­ментально, в чисто бихевиористской манере не так уж трудно зафиксировать, например, снижение порогов вос­приятия объекта, который стал стимулом ориентировоч­ной реакции. Но тем не менее придание должного функционального значения ориентировочной реакции привело бы Скиннера к недопустимым для радикального бихевиоризма выводам о наличии перцептивного взаимодействия животного со средой, изменяющего эту сре­ду не материально, а идеально — приданием тем или иным объектам особого статуса в жизненном пространстве жи­вотного.

Что касается обратной возможности — сведения оперантного обусловливания к респондентному, то павловс­кая школа вообще отказывается признать, что Скиннером (точнее, Миллером и Конорским) был открыт новый тип обусловливания, утверждая, что он без остатка сводим к закономерностям образования классического условного рефлекса[33]. Ход рассуждения базируется при этом на отож­дествлении оперантной реакции Rg с безразличным сти­мулом Sg": собственное движение животного может явиться для него точно таким же стимулом, как и любое другое событие, и, следовательно, может быть рассмотрено как раздражитель. А раз этот раздражитель предшествует по­явлению подкрепления, то со временем он становится условным, то есть начинает вызывать соответствующую подкреплению безусловную реакцию. Ни логически, ни фактически это рассуждение не противоречиво: если нажа­тие на рычаг точно так же, как и появляющийся незави­симо от животного звонок, сопровождается кормлением, и то, и другое в равной мере могут вызвать слюноотделе­ние. Но тем самым просто усматривается функциониро­вание классического обусловливания в ходе и во время оперантного обусловливания. А это вовсе не означает све­дение последнего к респондентному, поскольку основ­ной факт оперантной теории — увеличение вероятности оперантной реакции R при положительном подкрепле­нии здесь не объясняется. Этот факт в стандартной схеме павловского эксперимента был бы равнозначен — смеш­но сказать — увеличению вероятности зажигания лам­почки по той причине, что свет от нее стал для животного условным раздражителем.

По-видимому, разумнее всего признать (как это и де­лает Скиннер —Skinner,1935), что работают всегда оба механизма, и усмотрение функционирования одного во время действия другого не устраняет ни тот, ни другой.

Рассмотрим теперь само понятие оперантного реф­лекса безотносительно к его сопоставлению с респондентным.

Как изменяется оперантный рефлекс в результате подкрепления?

Существенной особенностью оперантного обусловли­вания является отсутствие подкрепления до тех пор, пока не произойдет оперантная реакция(Skinner,1935), то есть последняя — это реакция на биологически нейтральный раздражитель и может быть названа поэтому «безразлич­ной» реакцией по аналогии с понятием безразличного раздражителя у Павлова. Другими словами, до первого подкрепления оперантная реакция осуществляется, не «имея в виду» своих биотических последствий, вне ка­кой-либо данности животному жизненно важного объек­та и, соответственно, вне данности связи между его движениями и каким-то их будущим значимым результа­том. Однако и после того, как произошло обусловлива­ние, ошибочно утверждать, что животное «прозрело» относительно последствий подобного движения в сход­ных условиях и что оно будет осуществлять его в следую­щий разпотому,что «предвосхищает» или, того хуже, — «надеется» на получение такого же результата. Все это, — говорит Скиннер, — не более чем менталистские домыс­лы. Обученная крыса нажимает на рычаг в скиннеровском ящике вовсе не потому, что «ожидает», будто это приведет к появлению пищи... Просто в результате под­крепления увеличивалась вероятность такой реакции при наличии подобного стимула. Человек в таком изменив­шемся состоянии может переживать, что он нечто «предвосхищает», «ожидает», но это эпифеномен, необ­ходимости в таком переживании нет, психическая дея­тельность не существенна для оперантного поведения(Skinner,1974).

В результате оперантного обусловливания нового реф­лекса не появляется, а в старом не происходит никаких содержательных преобразований, никаких качественных перестроек, изменяется лишь его сила, или вероятность его появления(Skinner,1935).

Какова связь между стимулом и ответом в рефлексе?

Стимулом Скиннер называет некоторое воздействие среды, «вызывающее энергетическое изменение на пе­риферии»(Skinner,1931). Реакция (ответ) тоже есть некоторое внешнее событие, движение, доступное на­блюдению. Естественно, что стимул не может рассматри­ваться какпричинареакции, ибо наблюдение непрерывной причинной цепи в организме прерывается, и Скиннер не считает необходимым или даже полезным для анализа по­ведения знать о том, что происходит внутри, за кожей. Ссылаясь на Э. Маха, он заменяет понятиепричинениястимулом реакции понятием функционального отноше­ния между ними(там же)и ставит задачу выявления корреляций: связь между ними в рамках радикального би­хевиоризма не онтологизируется, она, как уже говори­лось, отдается на откуп физиологии, которая, по мнению Скиннера, и должна заполнять брешь, оставляемую ей бихевиоризмом(Skinner,1974), «стремясь к описанию рефлексов в терминах физико-химических событий»(Skinner,1931, р. 336).

Итак, стимул рассматривается Скиннером не как при­чина, а как фактор (если дать понятию фактора опреде­ление детерминанты, про которую известно, что она влияет на наблюдаемые события, но содержательный ха­рактер действия которой не является ни известным, ни искомым). «...Стимулы, — утверждает Скиннер, — не вы­зывают оперантных ответов, они просто изменяют веро­ятность того, что эти ответы произойдут»(Skinner,1974, р. 223). Они обладают этой способностью не сами по себе, а в силу того, что присутствуют во время действия под­крепляющих обстоятельств.

Какова должна быть связь между оперантной реакцией и подкреплением для того, чтобы произошло обусловливание?

Исходя из здравого смысла можно было бы сказать, что подкрепление данного акта поведения происходит потому, что он производит некоторые преобразования среды или положения тела животного в среде так, что этим обеспечивается удовлетворение той или иной по­требности. Однако такое рассуждение в корне противо­речит духу скиннеровской теории. Во-первых, «ошибочно говорить, что пища оказывает подкрепляющее действиепотому,что мы чувствуем голод, илипотому,что мы чувствуем потребность в пище»(Skinner,1974, р. 50). Чув­ство голода есть лишь ощущение некоторого условия, участвующего в процессе подкрепления, причем это ус­ловие действует вне зависимости от того, ощущается оно или нет. Во-вторых, — и это главное — связь между ре­акцией и возникающим после нее безусловным стиму­лом, подкрепляющим ее, является не предметной, содержательной связью, а отношениемвременного сле­дования.Они могут быть, конечно, связаны и содержа­тельно-предметно, когда оперантная реакция является предметной причиной возникновения в стимульном поле животного подкрепления, но таковой эта связь будет лишь по совпадению, а не по существу. С точки зрения скиннероаской схемы оперантного обусловливания ре­альный характер связи между реакцией и подкреплени­ем (и формы чувственной данности животному этой связи) несущественен, то есть теоретически не разли­чим (хотя эмпирически он, конечно, вполне может быть зафиксирован). Реакция в этой схеме будет подкреплена потому, что безусловный стимулпоследовалза ней, а не потому, что она еговызвала.

Оперантная реакция (ответ)

Центральным звеном, сердцем радикального бихевио­ризма является представление об оперантной реакции. Если в результате подкрепления оперантный рефлекс S—R не появляется, не исчезает и никак не перестраивается, а лишь увеличивается или уменьшается вероятность его появления, значит и часть его, реакция R, в прижизнен­ном опыте животного не испытывает никаких преобразо­ваний. Оперантная реакция есть, таким образом, врожденное, твердое, не изменяющееся в онтогенезе дви­гательное образование. В этом своем готовом виде она вре­мя от времени «выбрасывается» организмом в среду и затем, как пружина, вновь возвращается в исходное по­ложение. Она, так сказать, предлагает процессам приспо­собления принять себя такой, как она есть, и только назначить ей ту или иную частоту своего проявления при наличии определенной стимульной ситуации. Подобно герою авантюрного романа (см.Бахтин,1975), она воз­вращается после столкновения с предметным миром в том же виде и состоянии, в котором ушла, ни на йоту не изменившись, а только испытав и удостоверив в этом столкновении свой неизменный состав. Реакция не де­формируется и не преображается, в ее фактуре не остает­ся никаких осадков, примесей и следов от ее выхода в свет. Это представление мы будем условно называть абст­ракцией«чистого движения»[34].

Если пренебречь некоторыми тонкостями, можно ска­зать, что наблюдать «чистые» движения мы могли бы толь­ко имея оптический прибор, вычитающий все влияния, которые оказываются на эти движения со стороны вне­шних предметов. В реальном же эмпирическом наблюде­нии мы имеем дело всегда с «фенотипом» данной реакции, который есть равнодействующая его врожденного соста­ва и сил внешней среды.

Здесь, в этом пункте своей концепции, Скиннер стал­кивается с самой, вероятно, сложной теоретической и методической проблемой —проблемой идентификации данного оперантного ответа.Она должна рассматриваться в двух аспектах — во-первых, как проблема отождествле­ния нескольких в разное время происходящих реакций, во-вторых, как проблема временных границ, начала и конца данной оперантной реакции.

На идентификации разновременных реакций осно­вывается весь массив экспериментальных исследований радикального бихевиоризма. В самом деле, если экспери­ментатор должен оценить изменение вероятности появ­ления реакции, он должен быть уверен, что наблюдаемая им сегодня реакция животного есть та же самая реакция, которую животное осуществляло вчера. Предположим, в эксперименте исследуется оперантная реакция нажатия на рычаг, причем подкрепляются только нажатия с оп­ределенной силойF.Такая реакция и будет искомым оперантным ответомRf.Если самописец, фиксирующий силу нажатия, достигает отметкиF,значит произошла данная реакцияRf.Но все дело в том, что животному доступно практически бесконечное число движенийR1,R2R3, ... Rn,с помощью которых можно произвести одинаковое нажатие экспериментального рычажка. Схематически в векторном виде это можно изобразить так:

R —реакция, производящая Множество реакций, которые действуют

нажатие на рычаг с силойF- на рычаг с вертикальной силойF

Схема 2.Идентификация реакции по силе нажатия на рычаг

Что считать подкрепляемой реакциейRf—операционально ли фиксируемыйрезультатнажатия с определенной си­лой на рычаг или теконкретные движенияживотногоR1,R2R3, ... Rn[35],которые приводят к этому результату? После­дние не могут считаться подкрепляемыми реакциями, по­скольку мы просто не знаем, какие (или какая) из них имели место во время данного эксперимента, и потому не можем судить, увеличилась ли их вероятность в результате подкрепления. Значит, за подкрепляемую реакцию следует принять некоторое гипотетическое движениеRf,относи­тельно которого невозможно утверждать, происходило оно в действительности или нет. Иначе говоря, об оперантной реакции мы судим только по ее результату, а не по ее ре­альному двигательному составу, и отождествляем в рамках данной экспериментальной ситуации все реакции, имею­щие один и тот же результат. Следовательно, когда дело до­ходит до эмпирического наблюдения, оказывается, что оно не дотягивается до тех теоретически постулированных сущ­ностей — оперантных реакций, которые представляют собой неизменные именно со стороны своего двигательного состава образования, изменяющие лишь вероятность свое­го возникновения в результате подкрепления. Мы никогда не можем быть уверены, что действительно произошла та же самая реакция, что и в прошлый раз, поэтому то, что мы экспериментально фиксируем в качестве оперантной реакции, ни в коем случае нельзя онтологизировать. И Скиннер, действительно, отказывается от попытки онтологизи­ровать реакцию, а вслед за ней и рефлекс(Skinner,1931)[36].

Нормальное функционирование научной теории пред­полагает постоянное сличение теоретически выводимого и эмпирически наблюдаемого, а здесь между ними про­водится непреодолимый барьер: как теоретик, Скиннер желает свести реакцию к определенному, фиксирован­ному материальному составу; как экспериментатор, он получает нечто совсем другое. Вот и приходится, чтобы не рисковать исходными теоретическими убеждениями, отказываться сопоставлять эти две сферы, отказываться от онтологического толкования полученных эксперимен­тальных данных, то есть от того, ради чего эксперимент, собственно говоря, и существует.

Однако без онтологии в положительной науке не обой­тись, гони ее в дверь, она влетит в окно. И Скиннер вынуж­ден жертвовать казавшейся такой надежной позитивистской приземленностью и пускаться, хоть и не в далекие, но от того не становящиеся более операциональными, метафи­зические путешествия в поисках предустановленной гармо­нии между поведением, существующим само по себе, и его оперантным анализом: «При описании поведения обычно предполагается, что поведение и окружающую среду мож­но разбить на части и что они будут сохранять свою иден­тичность от эксперимента к эксперименту. Если бы это предположение не было бы в некотором смысле оправдан­ным, наука о поведении была бы невозможна... Анализ по­ведения не является актом произвольного подразделения, и мы не можем полностью определить понятия стимула и реакции просто как частей поведения и окружающей сре­ды, не принимая во внимание тех естественных линий, вдоль которых поведение и окружающая среда действительно членятся»(Skinner,1935а,р. 347).

Но посмотрим, в какой мере метод оперантного обус­ловливания способен членить поведение по имманентным поведению «естественным линиям». При этом мы перехо­дим к рассмотрению второго, временного аспекта пробле­мы идентификации оперантной реакции. Точнее, здесь следует говорить не о самой реакции, а о рефлексе, ибо вне рефлекса реакции нет, «вне отнесенности к своей корреля­ции со стимулами, поведение есть просто часть тотального функционирования организма»(Skinner,1931, р. 346).

Если бы «тотальное функционирование организма» со­стояло из точечных атомарных реакций с нулевой длитель­ностью, и если бы события окружающей среды также оказывали бы точечные, моментальные воздействия на орга­низм, да к тому же, чтобы стать «стимулами», выстроились бы в колонну по одному и действовали бы друг за другом в строгой очередности, тогда в мире оперантного бихевио­ризма можно было бы ожидать законосообразности и по­рядка: стимул — реакция, стимул — реакция, стимул — реакция. Однако существует два простых факта, которые вносят смуту в этот упорядоченный стимул-реактивный марш организма от рождения до смерти. Первый из них со­стоит в том, что множество стимулов возникает и действует на организм одновременно, равно как одновременно мо­жет осуществляться и множество реакций. Второй заключа­ется в том, что и реакция, и стимул — не моментальные события, они имеют длительность.

Каким образом можно с учетом этих фактов иденти­фицировать определенный оперантный рефлекс Si— Ri, по крайней мере, установить начало и конец данного реф­лекса и его составных частей? Условимся обозначать бук­войаначало действия стимула, а буквойb—окончание. Обозначим также начало и конец реакции буквамихиусоответственно. При таких обозначениях началом рефлекса является событиеа,а концом — событиеу.Идеальной для теоретических схем радикального бихевиоризма яв­лялась бы ситуация, когда сразу же послеbследуетх,и тогда весь рефлекс в проекции на временную ось склады­вается из двух интервалов — (a—b) +(х—у).Изобразив «поле стимулов» выше оси времени, а «поле реакций» — ниже, получим следующую схему (см. схему За).

Однако все оказывается не так просто. Поскольку Скиннер, верный махистскому принципу отказа от категории причинности, утверждает, что «стимулыне вызываютоперантных реакций; они просто изменяют вероятность, что эти реакции произойдут»(Skinner,1974, р. 223), то кроме стимула S любой из имевших место до или/и во время реакции стимул S1, S2, S3, ... Snможет считаться стимулом данной реакции (см. схему 36).

Бессмысленно ставить вопрос о том, какой именно стимул является «настоящим» — мы можем принять за него любой из них и в результате получим ряд рефлексов (S1— Ri), (S2—Ri), (S3—Rn), … (Sn—Ri), вероятность которых изменится после подкрепления. Другими словами, точкаb,мо­мент окончания стимульного события, отнюдь не обяза­тельно совпадает с точкойх,моментом начала оперантной реакции, точка жеa,с которой следует отсчитывать начало рефлекса, из-за множественности стимулов и вовсе являет­ся неопределенной. Единственное, что возможно сделать для придания большей определенности началу оперантного реф­лекса, — это ограничить временную область, в которой мо­жет начаться оперантная реакция, зафиксировав момент исчезновения последнего имевшего место безусловно-рефлекторного стимула (подкрепления). Все, что произошло в окружающей среде после последнего безусловного стиму­ла, может претендовать на статус Si, — стимула оперантного рефлекса. Это ограничение, впрочем, тоже страдает нео­пределенностью, поскольку вызванная подкреплением бе­зусловная реакция может продолжаться и после того, как подкрепление исчезнет из стимульного поля, а как опреде­лить, где кончается эта безусловная реакция?

Схема За.Идеальные временные отношения между сти­мулом и реакцией в оперантном рефлексе

Схема 36.Проблема идентификации временных границ начала оперантного рефлекса и начала оперантной ре­акции. На схеме над временной осью изображено мно­жество стимулов разной длительности. Их объединяет лишь то, что любое а < х, то есть что начало стимула предшествует началу реакции

Не намного большей определенностью, чем начало, обла­дает и конечная точка оперантного рефлекса. По крайней мере здесь начисто отсутствует какая-либо внутренне конституиро­ванная целостность реакции, задающая присущую ей границу. Оперантный ответ может быть прерван в любой произвольно взятой точкеупоявлением подкрепления — безусловного сти­мула, в ответ на который сразу же (впрочем, и это «сразу же» — отнюдь не очевидная вещь) начнет развертываться уже дру­гая, безусловная, реакция. Появление подкрепления подво­дит черту под осуществляющейся оперантной реакцией. Но так как экспериментатор волен вводить подкрепление в лю­бой момент, то тем самым он может прервать реакцию в любой произвольно выбранной точке, нисколько не счита­ясь с «естественностью» такого обрыва. Если поведенческая «речь» будет застигнута подкреплением на «полуслове» или даже посредине недописанной двигательной «буквы», опе­рантной реакцией будет считаться вовсе не это «слово» и не «буква», а искусственно оторванное подкреплением их начало. Что же остается тогда не только от благих намерений Скиннера «принимать во внимание те естественные линии, вдоль которых поведение действительно членится»(Skinner,1935а,р. 347), но и от самих этих линий?

Можно, конечно, было бы попытаться спасти природ­ную целостность реакции как единицы поведения, если предположить, что, несмотря на появление подкрепления, реакция еще продолжается вплоть до присущей ей «есте­ственной границы» и только там останавливается. Но на такой шаг Скиннер пойти не может, ибо в этом случае придется признать, что кроме фундаментальной схемы оперантного обусловливания S0—R0=> S1—R1| (где S0—R0— оперантный рефлекс, скажем, нажатие на рычаг при виде рычага, S1— R1— безусловный рефлекс, например, появление пищи и реакция ее поедания, а стрелкой обозначено отношение временной последовательности) существует такой вариант отношений между оперантной реакцией R0и подкрепляющим стимулом S1, когда действие S1, начинается до того, как завершилась реакция R0. В проекции на временную ось эти отношения можно изобразить таким образом.

Схема Зв.Вариант временных отношений между оперант­ной реакцией R0и подкреплением S1. На схеме S0—R0— оперантный рефлекс; S1— подкрепление (безусловный стимул); R1— безусловная реакция

В этом случае совершенно непонятно, что же именно «подкрепляется» в начале действия стимула S1. Может быть, только тот фрагмент реакции(х—1), который успел осу­ществиться доt0,начала действия подкрепления? А что подкрепляется в точкеt1— фрагмент ли реакции (1—2) или фрагмент(х— 2)?Словом, степень неопределенности становится так высока, что рассыпается краеугольный ка­мень радикального бихевиоризма — фундаментальная схе­ма оперантного обусловливания с ее основным принципом следования подкрепления за оперантной реакцией. Понятно, что это была бы слишком дорогая цена за указанную попытку спасти естественную целостность реакции как еди­ницы поведения.

Итак, вопреки декларациям Скиннера, эксперимент оказывается не прибором, с помощью которого можно объективно наблюдать естественные части поведения, а ножницами, кроящими это поведение как заблагорассу­дится. И остается только слепо верить, что ножницы эксперимента по какому-то мистическому стечению об­стоятельств точно попадают на швы между отдельными поведенческими актами.

Таким образом, и при рассмотрении временного ас­пекта обсуждаемой проблемы оказывается, что скиннеровский эксперимент не способен улавливать и идентифицировать теоретически постулируемые едини­цы поведения. Следует только оговориться, что эта неспособность метода строго очертить временные рамки реакции и решить таким образом стоящую перед ним те­оретическую проблему в какой-то мере компенсируется достаточным для многих технических целей резким суже­нием зоны протекания оперантной реакции за счет силь­ного уменьшения интервалов между следующими друг за другом подкреплениями. Поэтому, кстати сказать, в ка­честве положительного подкрепления при дрессировке жи­вотных Скиннер рекомендует пользоваться не пищей, поскольку ее невозможно быстро предъявить и посколь­ку придется ждать окончания безусловного реагирования, а условным сигналом о пище(Skinner,1951).

Резюмируем сказанное относительно понятия оперантного рефлекса. Зона протекания оперантной реакции огра­ничивается (но не очерчивается) двумя следующими друг за другом безусловными стимулами. Это другая формули­ровка того положения, что оперантная реакция осуществ­ляется в условиях отсутствия безусловного стимула и вне данности животному связи его реакции с возможным по­явлением подкрепления. То есть оперантная реакция не осу­ществляется«ради чего-то»,иначе говоря, не подлежит действиюцелевойпричинности. Не происходит она и«пото­му что»появился некоторый стимул или возникла опреде­ленная потребность[37], то есть за ней не стоит идействующая[38]причина.Материальныйсостав реакции (то есть те конкрет­ные движения, которые вызвали наблюдаемое перемещение рычажка или другое действие) является неопределенным, а ее конкретнаяформазадается случайно, внешним обра­зом — прерывающим реакцию появлением подкрепления, то есть оматериальнойиформальнойпричине оперантной реакции говорить тоже не приходится. Итак, понятие операн­тной реакции ни в одном пункте не несет причинного ха­рактера. Оперантный рефлекс только вероятностен, это — поведенческая случайность.

3. Предмет исследования — оперантное приспособление организма к среде

В современной методологии уже стало общим местом, что предмет научного исследования — это не просто не­которая область действительности, а содержательная аб­стракция, выделяющая и описывающая определенный аспект этой области и задающая форму и характер ставя­щихся в ней проблем.

Чтобы определить предмет исследования радикально­го бихевиоризма, нужно описать, как в этой теории пред­ставляется основной механизм приспособления организма к среде и каково представление о самой этой среде.

Из предыдущего изложения ясно, что центральный вопрос, который стоит перед Скиннером, заключается в объяснении того, как из случайных движений, являющих­ся частями «тотального функционирования организма», из движений, которые содержательно никак не связаны с условиями среды, не меняются в процессе жизни особи и являются, так сказать, двигательными «выбросами» организма, как из этих движений возникает поведение, поддерживающее существование животного и внешне кажущееся «целесообразным».

Рассматривая понятие оперантного ответа, нетрудно заметить его сходство с биологическим понятием мутации. Оперантный ответ так же относится к онтогенезу, как му­тация к филогенезу. И Скиннер действительно считает, что процесс индивидуального приспособления следует мыс­лить по образцу приспособления видового (а последнее — как процесс случайный, строго по Дарвину). Движение точно так же, как мутация, может случайно оказаться выгодным организму и будет в этом случае подкреплено, так что вероятность его осуществления в будущем пове­дении возрастет. Процесс индивидуального приспособле­ния превращается в «естественный отбор» случайных движений организма (а процесс обучения, соответствен­но, в «искусственную селекцию» этих до и независимо от всякого обучения и тренировки сложившихся движений). В функциональном плане поведение в каждый данный момент будет представлять собой слепую пробу, которая при благоприятном стечении обстоятельств может слу­чайно (хотя, быть может, и с очень большой вероятнос­тью) оказаться целесообразной.

Какой должна быть среда животного, чтобы такой ме­ханизм приспособления был необходимым и достаточ­ным для обеспечения его жизнедеятельности?

Условием, задающимнеобходимость,является такая организация среды, при которой отсутствует всякая дан­ность животному в какой-либо чувственной форме жиз­ненно важных для него объектов («подкреплений») и способа их возникновения в стимульном поле. А раз так, раз появление этих объектов всегда является непредви­денной случайностью — либо «чудесным даром», либо «иррациональной карой», появляющимися из некоторой трансцендентной реальности принципиально не просле­живаемым образом, то, естественно, животное вынуждено действовать «наобум», производить слепые пробы. Соль скоро приходится действовать в абсолютной темное, когда невозможно наблюдать за тем, как именно твои действия приводят к хорошим или плохим результатам, ничего другого не остается, как превратиться в суеверное существо[39], действующее не на основе знания и опыта, а на основе случайных совпадений.

Что касаетсядостаточности«случайного» приспособ­ления, то она могла бы быть гарантирована двумя усло­виями. Первое из них состоит в том, что среда должна обладать конечным набором ситуаций, а животное — равнопорядковым этому набору репертуаром движений. Вто­рое — в том, что среда должна обладать стабильностью, хотя бы временной. Тогда во время очередного стабиль­ного периода перераспределением вероятностей входящих в репертуар организма оперантных рефлексов можно было бы достичь приспособления к среде.

И последнее: «Чтобы быть эффективным, подкрепле­ние должно предлагаться почти одновременно с желае­мым поведением»(Skinner,1951, р. 413). Если мы наблюдаем некоторое развертывающееся движение, то, по логике Скиннера, преимущественно подкрепляется завершающая его часть, непосредственно предшествующая появлению подкрепления; а значит, если это движе­ние достаточно долговременно, то начальные его части не подкрепляются, и «возникающее в результате угаса­ние аннулирует влияние подкрепления»(Skinner,1938). Каким образом? Например, первая часть движения со­ставляет необходимое звено для осуществления заверша­ющей части, и тогда рост вероятности последней, который является следствием подкрепления, будет ограничен низ­кой вероятностью начального этапа.

Отсюда следует, что для того, чтобы приспособление на основе оперантного обусловливания было эффектив­ным, среда должна предоставлять животному подкрепле­ние очень часто, разбивая его поведение на мелкие участки.

При этом, разумеется, предполагается, что поведение — это либо цепочка рефлекторных актов, либо недиффе­ренцированный поток «тотального функционирования», то есть что отсутствую внутренний механизм, стягиваю­щий для животного все это долговременное движение в нечто единое.

Так, из позитивистского пуризма отбросив идею ин­станции, внутренне конституирующей целостность пове­денческого акта (будь то потребность, цель, «модель потребного будущего» и т.п.), Скиннер загнал свое мыш­ление в необходимость метаться между идеей атомарной дискретности поведения, состоящего из врожденных дви­гательных атомов, и идеей недифференцированной кон­тинуальности поведения, произвольно разделяемого на любые доли очередными подкреплениями.

Итак, среда в онтологии радикального бихевиоризма представляется как

а) перенасыщенная подкреплениями, состоящая по­чти сплошь из кнутов и пряников, которые ведут живот­ное на коротком поводке, не дают ни минуты передышки, не доверяя его нюху, ориентировке, инстинкту, опыту, хитрости и прочим несуществующим вещам;

б) состоящая из стандартного набора положений, к каждому из которых в поведенческом арсенале животно­го имеется подходящий ключик — врожденная, готовая и неизменная реакция;

в) трансцендентная опыту животного, закрытая не­проницаемой завесой от перцептивного и действенного исследования и в этом смысле абсолютно иррациональ­ная, непредсказуемая, откликающаяся в лучшем случае вероятностно на обращенные к ней поведенческие «реп­лики». Словом, не только животное рассматривается ради­кальным бихевиоризмом как «черный ящик», но и мир, с которым имеет дело животное, — тоже оказывается «чер­ным ящиком». Так собственный позитивистский гносео­логический образ проецируется в онтологию.

4. Объект исследования

Однако реальные условия среды обитания и характер поведения в ней животного[40]существенно отличаются от только что описанных. Во-первых, поведение в большин­стве случаев развертывается при чувственной данности животному жизненно важного объекта. Поведение стро­ится, «имея в виду» (часто — в буквальном смысле слова) искомый объект и предметные условия его достижения, и в столкновении с этими условиями перестраивает свои характеристики так, чтобы движение достигло цели. По­ведение вовсе не представляет собой цепочки бессмыс­ленных, наугад, как в лотерее, выпадающих друг за другом двигательных проб, рано или поздно «наталкивающихся» на счастливый номер — безусловный раздражитель (под­крепление).

Во-вторых, как отчетливо показал Н.А. Бернштейн, животные, ведущие подвижный образ жизни, сплошь и рядом имеют дело с уникальными ситуациями. Напри­мер, при преследовании жертвы все многочисленные ха­рактеристики ее движения, рельефа местности, различных помех и препятствий, многочисленные инерционные силы в теле хищника как сложной динамической системе со­здают для последнего настолько особенную ситуацию, что подкрепление всего комплекса произведенных им дви­жений было бы не только биологически бесполезным, но даже вредным, поскольку вероятность точного повто­рения данной ситуации практически равна нулю, а зак­репление только самого последнего поведенческого отрезка привело бы к тому, что хищник при появлении соответствующих стимулов с очень большой вероятнос­тью совершал бы точно такие же, как и в предыдущем случае, движения заключительной фазы погони и, есте­ственно, в новой ситуации неминуемо промахивался бы.

В-третьих, в большинстве случаев среда не предостав­ляет животному ежесекундных подкреплений.

Вот три принципиальных отличия реального объекта исследования поведенческих дисциплин (реального по­ведения в реальной среде) от того представления о нем, которое характерно для радикального бихевиоризма.

5.Метод

Скиннер справедливо обвинял Павлова в создании «концептуальной» нервной системы, а сам, как мы ви­дим, создал «концептуальную» среду. Впрочем, он нахо­дился в гораздо более выгодном положении, потому что вполне мог воплотить и воплотил эту концептуализацию в реальный материал экспериментального метода.

Для того, чтобы эмпирически исследоватьоперантное приспособление организма к среде(предмет радикального би­хевиоризма), необходимо былоестественную жизнедеятель­ность животного(то есть реальный объект исследования) уложить в прокрустово ложе идеального объекта —обусловли­ваемого в результате подкрепления оперантного рефлекса.Для этого достаточно произвести два «усечения»: во-первых, устранить всякую возможность целеустремленного поведения, во-вторых, создать «стабильную среду». Оба эти условия до­стигались помещением животного в знаменитый скиннеровский ящик. Набор предметных ситуаций таким образом резко ограничивался, а возможность целенаправленности поведения устранялась сокрытием подкрепления во время осуществления движения и случайным (для животного, но произвольным для экспериментатора) его предъявлением.

При этом экспериментальное разрешение основной теоретической проблемы — как из отдельных случайных реакций образуется многосоставное, внешне кажущееся целесообразным, приспособленное к среде поведение — не составляло никакого труда: всякое заранее задуманное экспериментатором поведение могло быть «построено» им (а не животным!) за счет подкрепления любого движе­ния, развертывающегося в желательном направлении. Так поле естественных причинных следствий поведения за­мещалось искусственными, «условными» связями.

Здесь уместно сказать несколько слов о трактовке про­блемы обучения у Скиннера. «Цель обучения он определяет как получение заранее намеченной (запрограммирован­ной) системы внешних реакций, в терминологии Скин­нера — набора поведений»(Талызина,1975). Единственный критерий обученности — правильность заданной внешней реакции{там же).Главный принцип созданного Скиннером варианта программированного обучения состоит в том, чтобы разбить учебный материал на как можно боль­шее число предельно малых шагов, максимально увели­чив таким образом частоту подкреплений и «...снизив до минимума возможные отрицательные последствия допус­каемых ошибок»{Скиннер,1968, с. 42). Идеальной с этой точки зрения была бы такая программа, где учащийся не испытал бы ни одного затруднения, не совершил бы ни одной ошибки. За идеей такого «безошибочного» обуче­ния лежит представление о врожденном репертуаре двигательных возможностей. Все отдельные ответные реакции предполагаются у обучающегося уже наличными (а если какой-то из них нет, значит, нужно продолжить дробле­ние учебного материала до тех пор, пока на каждый его фрагмент не найдется адекватная реакция, пусть даже придется довести дело до сокращения отдельных мышц — ведь никаких принципиальных ограничений здесь нет), он уже все умеет, единственная задача — сцепить данные реакции в заданные последовательности. Так младший школьник в принципе мог бы овладеть, скажем, курсом физики для средней школы, если программа этого курса будет достаточно раздроблена. Что лежит в основе такого «овладения» — бессмысленное запоминание или содер­жательное понимание, что образуется в результате — по­нятия или пустые вербализмы, лишь по внешней форме совпадающие с ними, — все это остается неизвестным, таких различий не существует в плоскости оперантной теории.

Нужно особо подчеркнуть показательность для скиннеровской методологии идеи минимизации шагов обучения и частого, так сказать, поточечного подкрепления. Хотя в реальной практике программирования дробление учебно­го материала проводится, конечно, до определенного пре­дела, диктуемого свойствами самого этого материала, но теоретически метод Скиннера содержит возможность бес­конечного членения поведения, ибо целостность единицы поведения конституируется здесь не предметной целью, а задается внешним образом появлением подкрепления.

Здесь снова и снова Скиннер оказывается в тупике перед решением главной проблемы поведенческих дисцип­лин — проблемы единиц поведения. Доведенная до абсурда идея неограниченного дробления поведения (а никаких принципиальных ограничений Скиннер не предлагает) выдает представление о деятельности животного и чело­века как об аморфном, гомогенном процессе, не имею­щем внутреннего строения. Ибо то, что закономерно структурировано, невозможно членить на произвольные части. Нельзя бесконечно дробить поведенческий процесс, не рискуя разрушить его.

Сравнительный методологический анализ теории условных рефлексов и теории оперантного обусловливания

Подобно тому, как за явным содержанием сновидения психоанализ обнаруживает скрытое его содержание, так и за сознательной онтологической картиной, имеющейся у данного исследователя, кроется некоторая «действительная» онтология. Ее составляют глубинные убеждения о строе­нии изучаемой области действительности, «самоочевид­ные» методологические постулаты и принципы. Явно же эксплицируемая онтология и теория являются результа­том их вторичной переработки, в которой вопроса об истинности этих постулатов даже не возникает, они как нечто само собой разумеющееся оказываются вне поля кри­тического обсуждения. Задача методологической критики как раз и состоит в выявлении содержания этого скрытого пласта научного мышления. И так же, как в психоанали­тической практике, результаты такого толкования могут показаться автору и адептам анализируемой теории неле­пым ее искажением, которое невозможно ни понять, ни принять. Но это непонимание относится уже действитель­но к области психологии личности, а не методологии и науковедения.

Хотя первичная онтологическая картина радикально­го бихевиоризма и учения о высшей нервной деятельно­сти одна и та же — это схема «организм—среда», —нореальная исследовательская практика обеих концепций свидетельствует о чрезвычайно непохожих понятийных образах как организма, так и среды.

Мы уже видели (см. главу 2.2), что И.П. Павлов ре­дуцирует живой организм до ЦНС, а реальную телесную деятельность животного до функционирования ЦНС (в осо­бенности до высшей нервной деятельности, которая по­нимается как функция коры больших полушарий). Фантазия, воплощенная в теории условных рефлексов, по­хлеще гоголевской: какой-нибудь вполне респектабельный господин Нос, разгуливающий по улицам, — детские ша­лости по сравнению с такими монстрами, как вышедшие на охоту Нервные Узлы. С бесстрашием настоящего нату­ралиста И. П. Павлов наблюдает, как нервные узлы «тонко и точноприспособляютсвою деятельность к внешним ус­ловиям, ищут пищу, где она есть, верно избегают опасно­сти». Да и как может быть иначе, если «последняя инстанция движения — клетки передних рогов спинного мозга»(Пав­лов,1951, т. 3, кн. 2, с. 141—142), а вовсе не соприкоснове­ние конечности с объектами и даже не сокращение мышц. Выходит, что действительным субъектом павловской онтологии является вовсе не «организм», а очищенная от мышц, сухожилий и прочего телесного состава центральная нервная система, даже — головной мозг по преимуществу. Итак, субъект павловской онтологии — «бестелесный мозг».

Б.Ф. Скиннер, в угоду своим позитивистским убеждени­ям, производит не менее радикальную чистку понятия «орга­низм»: как обыватель он, конечно, знает, что существует сложное анатомическое строение и физиологическое функ­ционирование организма, но как бихевиорист он принци­пиально отказывается видеть, что «за кожей» есть что-то, что существенно влияет на наблюдаемое поведение живот­ного. Если бы материализовалась гносеологическая абстрак­ция «пустого организма», мы стали бы свидетелями картины, не менее жуткой, чем разгуливающие по павловской онто­логии нервные узлы, — навстречу им из скиннеровского ящика вышли бы, как привидения, выпотрошенные голу­би и крысы.

Каков мир, в котором живут персонажи рефлексоло­гических и бихевиористских триллеров?

Ясно, что «бестелесный мозг» не может обитать среди реальных, материальных вещей — пищи, которую нужно добыть, хищников, столкновения с которыми нужно из­бежать, преград, которые нужно преодолеть. Все это в павловской онтологии замещается сигналами, условны­ми и безусловными, с материальными объектами субъект этой онтологии не взаимодействует, он имеет дело лишь с их информационным суррогатом[41]. На внешний, вещный мир (как и на телесное движение животного в этом мире) надевается шапка-невидимка павловского метода, делающая мир невидимым, прозрачным, как стекло, сквозь которое можно наблюдать за мозговыми процес­сами, не замечая самого стекла. Как и организм, среда подвергается гносеологической чистке, безжалостно осво­бождается от познавательно вредных, плотных, телесных, материальных, чувственно воспринимаемых компонен­тов. Ради «гносеологической прозрачности» (В. Набоков) среда по существу опустошается. То есть «бестелесному мозгу» как субъекту онтологии соответствует лишенный плотности, прозрачный и призрачный, «пустой мир» как среда обитания этого субъекта.

Но если, напротив, организм «пуст», как это постули­руется в онтологии радикального бихевиоризма, если все его интересные для исследователя процессы жизнедея­тельности локализованы не внутри, а вовне, по эту сторо­ну кожи, естественно было бы ожидать, что такой дорогой ценой отказа от внутреннего куплено обостренное вни­мание к конкретным внешним формам взаимодействия животного с окружающей средой и, значит, к самой этой среде в ее материальном, предметном, биологически зна­чимом виде. Но нет, научный взор Скиннера прикован к другому, к тому, дрогнет ли рычажок (или произойдет какое-либо иное заранее задуманное событие в экспери­ментальной установке) и как будет меняться частота сдви­гов этого рычажка, если экспериментатор станет по известному ему плану «вбрасывать» внутрь своего устрой­ства те или иные «подкрепления»[42].

Поэтому реальная поведенческая среда, место, где решается судьба поведенческих актов животного, есть... сознание экспериментатора, то есть экспериментальный замысел и план проводимого эксперимента, в котором заранее однозначно определены все заповеди поведения и расписаны награды и кары, сыплющиеся на животное за их исполнение и нарушение или даже вне всякой свя­зи с ними. Этот, может быть, вполне разумный с точки зрения самого бихевиориста мир, с позиции животного, конечно, является иррациональным, темным, непред­сказуемым[43], он скрыт от животного непроницаемой за­весой экспериментального ящика[44].

Итак, если среда павловской онтологии есть прозрач­ный, «пустой мир», то среда скиннеровской онтологии, напротив, — «непрозрачный», темный, непознаваемый мир.

Последний и основной пункт методологического со­поставления учения о высшей нервной деятельности и оперантного бихевиоризма — научные представления обеих систем о процессе жизни организма в среде, о по­ведении, о том, что обеими объявляется главным пред­метом исследования.

Павлов последовательно отождествил ВНД и внешнее поведение животного[45], и это тождество, возможное лишь при отвлечении от предметного характера двигательных актов животного, привело к тому, что поведение было ре­дуцировано до функционирования одного органа — коры больших полушарий. Зная законы функционирования моз­га, мы знаем законы внешнего поведения. Эта гносеологи­ческая редукция, воплощенная в павловском методе, свела живое, предметное, гибкое, преодолевающее среду пове­дение живого существа к поведению паралитика.

Если бы вся жизнь собак, участвовавших в павловских экспериментах, стала такой, какой она рисовалась на стра­ницах научных трудов, бедные животные погибли бы от зависти, глядя на живых псов, охраняющих дом, гоняю­щихся за настоящими кошками, разгрызающих настоящую кость, в то время как сами несчастные жертвы мозгового фетишизма — «условно-рефлекторные» собаки вынужде­ны довольствоваться только условными и безусловными сигналами об этих славных вещах, а из реального поведе­ния позволять себе только одно — пускать слюни.

Устанавливать условные связи между безразличными сигналами и сигналами безусловными, чтобы можно было отдать эфферентный приказ реагировать отныне и на этот, ставший теперь условным сигнал той же врожденной готовой реакцией, что и на сигнал безусловный, — вот и все «поведение», доступное «бестелесному мозгу».

Увы, не большеповедениядоступно существу, порож­денному радикальным бихевиоризмом. Да чего, собствен­но, ждать от «пустого организма», помещенного в темную непрозрачную среду, кроме хаотических слепых двига­тельных выбросов, лишенных даже, строго говоря, каче­ства «слепой пробы», ибо в понятие пробы включено пусть самое примитивное, но идеальное опережающее отраже­ние, готовность извлекать и накапливать опыт.

Итак, в павловской модели субъект поведения сведен к «бестелесному мозгу», в скиннеровской — к «безмозг­лой телесности», само же поведение сведено в первом случае к «зрячему параличу», во втором — к «слепому движению».

При всех различиях этих концепций, доходящих до противоположности, они чрезвычайно похожи, как по­хожи в фотографии негатив и позитив. Скиннер — Это Павлов наизнанку.

Но в чем же корень этого так явственно чувствуемого родства концепций? Он заключается, на наш взгляд, в игнорированиипредметного характера движения.

Ни та, ни другая теория не знают управляемого живот­ным телесно-предметного двигательного акта. Действитель­ныйпредметныйхарактер связи между реакцией животного и достижением биологически значимого результата (под­крепления) гносеологически игнорируется в обеих кон­цепциях. Обе они не видят, что движение животного контактирует с предметом, что текущие характеристики движения при этом изменяются, что предмет существенен для осуществления движения, что предмет и движение смыкаются в одно образование, не только физическое, но и психофизиологическое. Не видят, что движение может внутренне подлаживаться, подстраиваться под предмет, а не только вынужденно, физически подчиняться его гру­бой силе с тем, чтобы после окончания взаимодействия тут же вернуться к исходному состоянию. То есть не видят, что движение перестраивается и даже развивается в ходе и в результате своего взаимодействия с предметом.

Подобно тому, как Павлов смотрит сквозь реакцию на мозг, не замечая существенности влияния двигательных реакций на само функционирование мозга, так Скиннер смотрит сквозь предметы и их изменения на оперантные реакции, не замечая существенности предметов для осу­ществления и формирования реальных двигательных оперантных реакций. Как для Павлова реакция — не более чем индикатор «чистых» мозговых процессов, так для Скиннера предметное изменение (например, смещение рычаж­ка) — не более чем индикатор «чистой» оперантной реакции. Скиннер, как уже говорилось, обвинил Павло­ва в создании «концептуальной» нервной системы и был прав, но сам он создал «концептуальную» среду и «кон­цептуальное» поведение, состоящее из фиктивных реак­ций — «оперантов», врожденных двигательных актов, «химически» чистых поведенческих атомов, полностью готовых к жизни до и независимо от реальной встречи животного с миром. Павлов в любой момент готов отка­заться от реакций, от внешнего поведения животного, если ему предоставят возможность непосредственно на­блюдать мозговые процессы; Скиннер отдал бы все, что­бы хоть одним глазком взглянуть на те постулируемые им «априорные» двигательные атомы, на те «естественные» частички поведения, которые организм наобум «испус­кает» в среду, получая впоследствии подкрепление, и которые доходят до исследователя всегда в замутненном предметным миром виде. Если бы дано было им просить невозможного, Павлов попросил бы очищенный от тела, но(!) нормально функционирующий мозг, Скиннер по­просил бы очищенную от предметных сил среду, в кото­рой, тем не менее(!), животное могло бы осуществлять движения.

***

Пики славы обоих ученых пришлись на XX столетие, хотя и отстоят друг от друга на полвека[46]. Несмотря на это, оба они по философскому складу своего мышления — представители научного классицизма XIX века. В этом классическом мышлении организм и среда (движение и предмет, субъект и объект) сначала изображались в он­тологической картине как заведомо отдельные сущнос­ти, а лишь затем ставился вопрос о том, как организм устанавливает связь со средой. Обыденная «очевидность» отделенности живого организма от мира бралась за ис­ходное методологическое положение, которое в самом главном предопределяло дальнейшее развитие научной мысли. В первую очередь, из него вытекало представление о некоторых предданных относительно индивидуального опыта организма формах реагирования, образовавшихся до и независимо от всякого деятельного соприкоснове­ния со средой, которые в этом, уже готовом виде только запускаются определенной внешней стимуляцией, — о таких формах реагирования как о единственной основе, на которой строится все последующее поведение живот­ного. Это представление выражалось у Павлова в мечте иметь полную номенклатуру врожденных безусловных рефлексов, у Уотсона и Скиннера — в представлении о репертуаре элементарных реакций, из которых складывается любое самое сложное поведение. Такие готовые, твер­дые двигательные формы при объяснении того, как из них складывается целесообразное поведение, легко переходят в мышлении рефлексолога или бихевиориста в каком-то смысле в свою противоположность — в представление об изначально хаотических, недифференцированных двига­тельных реакциях, из подкрепления которых-де и склады­вается целесообразное поведение. Абстракции, с которыми мы встретились на этих страницах, — абстракции «готово­го движения», «простого движения», «слепого движения» сходны всего лишь в одном, но главном: в них нет инстан­ции, способной придавать движению внутреннюю цель­ность и структурированность, нет механизма, способного гибко подстраивать эту целостность под реальную пред­метную ситуацию, то есть нет того, что, собственно, и превращает движение в поведенческий акт, — субъектив­ной мотивированности и объективной предметности.

Только движение, страстно направляемое живым су­ществом и внутренне просветленное отражением текущих встреч с предметной реальностью, заслуживает имени поведения. Не случайно само слово «поведение» несет в себе идею управления на основе знания: вести и ведать.