В СССР государственно обязательна определенная философская система, именно материализм Маркса и Энгельса, называемый диалектическим (сокращенно — диамат). До 1925 г. многие советские философы и особенно натуралисты, подчеркивая свою верность марксизму, не особенно ясно отдавали себе отчет в различии диалектического и механистического материализма. В 1925 г. впервые была напечатана рукопись Энгельса «Диалектика природы» (написана в 1873, 1878—1882 гг.), которая вызвала резкий раскол советских марксистов на «диалектиков» и «механистов». Разгорелась фанатическая борьба «на два фронта» — против «меньшевиствующего идеализма и механи-

25

стического материализма». Очертания диалектического материализма определились ясно. *)

Рассмотрим сначала, что разумеют под словом материализм сторонники диалектического материализма. Энгельс говорит и Ленин вслед за ним сочувственно повторяет, что философы делятся на материалистов, идеалистов и агностиков. Для материалистов, говорит Ленин, материя, природа (бытие физическое) есть первичное, а дух, сознание, ощущение, психическое — вторичное. Для идеалистов, наоборот, дух есть первичное. Агностики отрицают познаваемость мира или существенных основ его. **)

«Вмире нет ничего, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени» (Лен., 143). Основные формы всякого бытия суть пространство и время: бытие вне времени представляет столь же великий абсурд, как и бытие вне пространства» (Энг., Анти-Дюринг, 4 русское изд., стр. 39).

На основании сказанного до сих пор может показаться, что диалектический материализм полагает в основу своей системы такое же ясное и определенное понятие материи, как и материализм механистический: материя есть протяженное, непроницаемое бытие, движущееся, т. е. перемещающееся в пространстве. Сейчас мы увидим, однако, что это не так.

«Понятие материи употребляется в двух смыслах», говорит Быховский. «Мы различаем философское понятие материи и ее физическое понятие. Это

*) В своем изложении диалектического материализма я буду иметь в виду преимущественно следующие книги и статьи: Энгельс «Диалектика природы», со вступит. статьей Д. Рязанова «Маркс и Энгельс о диалектике природы», 4 изд. 1930 г.; Ленин «Материализм и эмпириокритицизм», Собр. соч., т. X; Деборин «Гегель и диалектический материализм», вступит. статья к переводу собр. соч. Гегеля, т. I, 2 изд. 1929 г.; Б. Быховский «Очерк философии диалектического материализма»; И. Луппол «На два фронта», 1930 г.; В. Познер «Диалектический материализм — философия пролетариата», 1933 г. Цитируя эти книги, я буду указывать заглавия их очень сокращенно.

**) Ленин «Материализм и эмп.», 118,18; Энгельс «Людвиг Фейербах».

26

не два противоречащие понятия, а определение единой материи с двух различных точек зрения» (78). Следуя Гольбаху, Плеханову и цитируя Ленина, он определяет материю с философской, теоретико-познавательной точки зрения, как то, «что, действуя на наши органы чувств, производит ощущение; материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении» (Ленин, 117). В этом определении содержится лишь признание объективной реальности, т. е. независимого от нашего сознания существования материи и «чувственное происхождение знания о ней» (Бых., 78), но не указано, каковы свойства ее. Мы ждем, что определение материи с точки зрения физики даст ответ на этот вопрос. Не тут-то было! «Что значит дать определение?» спрашивают Ленин, Быховский и др. Это значит подвести понятие под более общее родовое понятие, как один из видов его, и указать видовой отличительный признак его (напр., в определении «квадрат есть равносторонний прямоугольник» — прямоугольник — родовое понятие, а «равносторонний» — видовой отличительный признак). Но «материю невозможно определить через ее род и видовое отличие, так как материя естьвсесуществующее, самое общее понятие, род всех родов. Все, что есть, является разными видами материи, сама же материя не может определяться, как частный случай какого-то рода. Потому же нельзя указать и видового отличия материи. Если материя естьвсесуществующее, то немыслимо искать ее отличительные признаки от другого чего-либо, так как этим другим может быть лишь несуществующее, т. е. его не может быть».*

Итак, диалектики-материалисты очень упростили свою задачу обоснования материалистического мировоззрения. Без всяких доказательств они утверждают: «материя естьвсесуществующее», «бытие по самому существу своему есть категорияматериальная» (Деборин, XLI). Теперь можно будет, следуя требованиям современной науки и философии, приписы-

*) Бых., 78; Лен., 118.

27

вать «бытию» самые разнообразные проявления, свойства и способности, весьма далекие от материальности, и тем не менее называть свое учение материализмом, ссылаясь на то, что ведь «материя естьвсе существующее». Энгельс в своей «Диалектике природы указывает путь, идя которым можно узнать, что такое материя: «раз мы познали формы движения материи (для чего, правда, нам не хватает еще очень многого ввиду кратковременности существования естествознания), то мы познали и самое материю, и этим исчерпывается познание* (Энг. 17). Это заявление зву чит очень материалистически, если под словом движение разуметь то, что общепринято в науке, именно перемещение в пространстве. Однако, уже на следующей странице он поясняет, что диалектический материализм обозначает словом движение «изменение вообще» (18, 163). Все диалектики-материалисты принимают это словоупотребление: словом движение они обозначают не только перемещение в пространстве, но и всякое качественное изменение. Таким образом, до сих пор мы знаем о материи лишь следующее: материя есть все существующее и изменяющееся. Не будем, однако, отчаиваться: знакомясь с борьбой «диалектиков» против механистического материализма исдругими их учениями, можно получить некоторое определенное представление о характере их философии.

Метафизическая философия, говорит Энгельс, подразумевая здесь также и механистический материализм, имеет дело «с неизменными категориями», а диалектическая — «с текучими» (Энг., стр. 1с.). Так напр., согласно механистическому материализму, мельчайшие частицы неизменны и одинаковы. Но, говорит Энгельс, «естествознание, стремящееся отыскать единую материю как таковую, стремящееся свести качественные различия к чисто количественным различиям состава тожественных мельчайших частиц, поступает так, как оно поступало бы, если бы вместо вишен, груш, яблок оно искало плод как таковой, вместо кошек, собак, овец и т. д. искало млекопитающее как таковое, газ как тако-

28

вой, металл как таковой, камень как таковой, химическое соединение как таковое, движение как таковое». «Эта односторонняя математическая точка зрения, согласно которой материя определима только количественным образом, а качественно исконно одинакова, является именно точкой зрения французского материализма XVIII столетия» (Энг. 103; Луппол, 146 с.). Диалектический материализм свободен от односторонностей механицизма, так как руководится следующими тремя законами диалектики, которые отвлечены «из истории природы и человеческого общества»: «Закон перехода количества в качество, и обратно; закон взаимного проникновения противоположностей; закон отрицания отрицания» (стр. 157).

Второй и третий закон были изложены выше в главе о диалектическом методе Гегеля, а первый состоит в том, что количественные изменения на определенной ступени приводят к скачкообразному изменению качества. К тому же, вообще «качества нет без количества и количества нет без качества» (Деб. XX).

Движение, т. е. всякое изменение, насквозь диалектично. «Основная, главная черта всякого изменения, как нам известно, заключается в том, что некоторая вещь в своем движении отрицается, что она перестает быть тем, чем она была, приобретает новые формы существования». «При переходе в новое качество, в процессе возникновения нового, прежнее качество не бесследно и безвестно уничтожается, а входит в новое качество, как подчиненный момент» Отрицание есть, пользуясь обычным в диалектике термином, «снятие». Снятие чего-либо есть такое отрицание вещи, при котором она оканчивается и, вместе с тем, сохраняется на новой ступени». «Так усваивается пища или кислород организмом, претворяясь в нем; так сохраняет растение питательные соки почвы; так история науки и искусства поглощает наследие прошлого. То, что остается от предыдущего, старого, подчиняется новым законам развития, оно попадает в орбиту новых движений, впрягается в колесницу нового

29

качества. Превращение энергии есть, вместе с тем, и сохранение энергии. Уничтожение капитализма есть, вместе с тем, и поглощение технических и культурных итогов развития капитализма. Возникновение высших форм движения есть не уничтожение низших, а их снятие. Механические законы существуют в пределах высших форм движения, как побочные, подчиненные, снятые».

«Как протекает дальнейшее развитие вещи? После того, как некоторая вещь превратилась в свою противоположность и «сняла» предшествовавшее состояние, развитие продолжается на новой основе, причем на известной ступени этого развития вещь снова, во второй раз, превращается в свою противоположность. Значит ли это, что при втором отрицании вещь возвращается к своему первоначальному состоянию». «Нет, не значит. Второе отрицание, или, пользуясь обычной у диалектиков терминологией, отрицание отрицания не есть возвращение вспять к первоначальному состоянию. Отрицание отрицания означает снятие как первой, так и второй стадии развития, возвышение над обеими» (Бых. 208 с.). «Здесь совершается не движение по кругу, а по винту (209), или по спирали». *)

Противоположность, в которую превращается вещь в своем развитии, есть «нечто большее, чем простое различие», поясняет Быховский. Противоположность «есть квалифицированное различие», «внутреннее, существенное, необходимое, непримиримое различие в определенном отношении». «Весь мир представляет собой ни что иное, как единство таких противоположностей, раздвоенное единство, содержащее в себе полярности». «Электрические и магнитные процессы являют собой единство противоположностей». «Материя — единство протонов и электронов, единство непрерывной волны и прерывной частицы. Нет действия без противодействия. Всякое возникновение есть необходимое вместе с тем и уничтожение чего-нибудь». «Выживание более

*) Ленин, Карл Маркс, собр. соч., 2 изд., т. XVIII, стр. 11.

30

приспособленных есть вымирание менее приспособленных. Классовое общество есть единство противоположностей». «Пролетариат и буржуазия являются социальными категориями, в которых различие находится на уровне противоположности». (Бых. 211). Таким образом, «движущийся мир есть противоречивое в себе единство» (Бых. 213). Основной принцип диалектического миропонимания гласит, что «мир есть раздвоенное в себе единство, единство противоположностей, носитель внутренних противоречий».*) «Объективная диалектика», т. е. движение путем противоположностей, «царит во всей природе», говорит Энгельс. **) Усмотрение единства противоположностей в природе, говорит Ленин, есть «условие познания всех процессов мира в ихсамодвижении, в их спонтанейном развитии, в их живой жизни». ***)

Здесь обнаруживается глубокое отличие диалектического материализма от механистического. «Для механиста», говорит Быховский, «противоречие есть механическое противоречие, противоречие сталкивающихся вещей, противоположно направленных сил. При механическом понимании движения противоречие может быть только внешним, а не внутренним, оно не является противоречием, содержащимся и совершающимся в единстве, между его элементами нет внутренней необходимой связи». «Отчетливо выраженным образцом методологии, основанной на подмене диалектического принципа единства противоположностей механическим принципом столкновения противоположно направленных сил, может служить «теория равновесия» (А. Богданов, Н. Бухарин). Согласно этому учению, «равновесием называется такое состояние вещи, когда она сама по себе, без извне приложенной энергии, не может изменить данного состояния». «Нарушение равновесия есть результат столкновения противоположно направленных сил», именно

*) Бых., 213; Познер, 59.

**) Энг., 42; Деб., LXXXI, СІ.

***) Ленин. К вопросу о диалектике «Под знаменем марксизма», 1925, № 5—6, стр. 14с.

31

сил какой-либо системы и сил окружающей ее среды. Основные различия между этою механистическою теорией равновесия и диалектическою таковы: Во-первых, «с точки зрения теории равновесия, не существует имманентного возникновения различий, раздвоения единого, взаимного проникновения противоположностей». «Противоположность отрывается от единства, антагонистические элементы внешни, чужды друг другу, независимы друг от друга, их противоречие является случайным. Во-вторых, внутренние противоречия, как движущая сила развития, заменяются внешними противоречиями, столкновением системы и среды. Самодвижение заменяется движением в силу внешнего воздействия, толчка. Внутренние отношения в системе низводятся до степени производных, зависимых от внешних отношений. Внутренние закономерности качественно-определенных вещей из движущей силы развития превращаются в функцию внешних связей предметов. В-третьих, теория равновесия сводит все многообразие форм движения к механическому столкновению тел. Заимствованная из механики схема равновесия поглощает богатство высших надмеханических (биологических, социальных) видов развития. В-четвертых, в теории равновесия взаимоотношения между движением и покоем становятся наголову. Она есть учение о равновесии, хотя и подвижном, относительном. Движение в теории равновесия есть форма покоя, а не наоборот. Не движение несет в себе покой, равновесие, а равновесие является носителем движения. В-пятых, теория равновесия есть теория абстрактного количественного изменения». «Бóльшая сила определяет направление меньшей». «Переход в новое качество, возникновение новых форм развития, иных закономерностей, — все это не укладывается в плоскую дубоватую схему равновесия. Наконец, в-шестых, отрицание отрицания, снятие положительного и отрицательного моментов развития, возникновение нового механисты заменяют восстановлением равновесия между системой и средой».*)

*) Быховский, 213 сс.

32

Поскольку изменение есть диалектическое самодвижение на основе внутренних противоречий, оно заслуживает названия развития, оно, как сказал Ленин и повторяет вслед за ним Деборин, имеет характер имманентный. «Предмет необходимо развивается в определенном направлении и может развиваться в другом направлении, благодаря его имманентной природе, благодаря его сущности» (Деб. ХСѴИ).

Теперь мы не удивимся, найдя у Ленина указание на творческий характер развития. Ленин различает «две концепции развития (эволюции): развитие, как уменьшение и увеличение, как повторение. И развитие, как единство противоположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противоположности и взаимоотношение между ними). Первая концепция мертва, бедна, суха. Вторая жизненна. Только вторая дает ключ к самодвижению всего сущего; только она дает ключ к скачкам, к «перерыву постепенности», к «превращению в противоположность», к «уничтожению старого и возникновению нового». *)

В статье «Карл Маркс» Ленин указывает следующие черты диалектического учения о развитии: «развитие, как бы повторяющее пройденные уже ступени, но повторяющее их иначе, на более высокой базе (отрицание отрицания), развитие, так сказать, по спирали, а не по прямой линии; развитие скачкообразное, катастрофическое, революционное; перерывы постепенности; превращение количества в качество; внутренние импульсы к развитию, даваемые противоречием, столкновением различных сил и тенденций, действующих на данное тело или в пределах данного явления, или внутри данного общества, взаимозависимость и теснейшая неразрывная связь всех сторон каждого явления (причем история открывает все новыя и новые стороны), связь, дающая единый закономерный мировой процесс движения, — таковы некото-

*) Ленин, к вопросу о диалектике, «Под знаменем марксизма», 1925 г.. № 5—6, стр. 15.

33

рые черты диалектики как более содержательного (чем обычное) учения о развитии». *)

Если эволюция, согласно Ленину, имеет творческий характер, если она при этом есть имманентное, содержащее «внутренние импульсы», «спонтанейное» (самопроизвольное) самодвижение, то понятно, что о переходе от одних ступеней бытия к другим можно говорить не только как о факте, но и как о ценности. «Всякий процесс развития», говорит Деборин, «есть восхождение от низших форм или ступеней к высшим, от абстрактных, более бедных определений к определениям более богатым, содержательным, конкретным. Высшая ступень содержит в себе низшие, как «снятые», т. е. как бывшие самостоятельными, но ставшие несамостоятельными. Низшая форма развилась в высшую; тем самым она не исчезла бесследно, а сама превратилась в иную, высшую форму» (Деб. ХСV). Далее, отсюда понятно, что диалектическое самодвижение может быть названо историческим процессом. «Высшая форма связана с нисшей», продолжает Деборин, «и поэтому результата не существует без пути развития, приведшего к нему. Всякое данное явление, или всякая данная форма должна рассматриваться, как развившаяся, как ставшая, т. е. мы должны их рассматривать, как исторические образования». Маркс и Энгельс, говорит Рязанов, «устанавливают историчность явлений природы и общества». **)

Даже неорганическая природа находится в состоянии развития, превращения. Рязанов ссылается на следующие слова Маркса: «Даже элементы не остаются в спокойном состоянии, — пишет Маркс. — Они непрерывно превращаются друг в друга, и превращение это образует первую ступень жизни земли, метеорологический процесс. В жизни орга-

*) Ленин, «Карл Маркс», собр. соч. изд. ‘2, т. XVIII, стр. 11с.

**) Деборин, ХСV с.; Рязанов, XVIII. О понятии исторического развития, как такой системы, в которой настоящее возникает под влиянием самого прошлого, а не только следствий его, непосредственно примыкающих к настоящему, см. мою брошюру «Интуитивная философия Бергсона», гл. I.

34

низма исчезает всякий след различных элементов как таковых». *) В этих ловах достаточно ясно выражено убеждение Маркса, что высшие ступени мирового бытия качественно глубоко отличны от низших и потому не могут быть поняты, как только все более усложняющиеся агрегаты низших, простейших элементов. Эта мысль особенно подчеркнута в современном Советском диалектическом материализме. Она резко отграничивает его от механистического материализма. «Сводить сложное к простому, значит — отказаться от понимания сложного», говорит Быховский. «Сводить все многообразие закономерностей мира к механическим закономерностям, значит — отказаться познать какие бы то ни было закономерности, кроме простейших механических, это значит ограничить познание пониманием только элементарных форм движения». «Атом состоит из электронов, но закономерности существования атома не исчерпываются законами движения отдельных электронов. Молекула состоит из атомов, но не исчерпывается закономерностями жизни атомов. Клетка состоит из молекул, организм — из клеток, биологический вид — из организмов, но они не исчерпываются законами жизни своих элементов. Общество состоит из организмов, но его развитие нельзя познать из законов жизни организмов». «Существуют три основные, главные области действительности: неорганический мир, органический мир (в котором возникновение сознания в свою очередь образует первостепенной значимости перерыв) и мир социальный. Формы движения каждой из этих областей являются несводимыми к другим, качественно своеобразными и в то же время возникшими из других». Механист сводит органические законы к механическим, «а вместе с тем и социальные законы, сведенные к биологическим, тоже растворяются в закономерностях механики». Для него социология превращается в коллективную

*) Рязанов, XVII; цитату он берет из статьи Маркса «О сословных комиссиях в Пруссии».

35

рефлексологию (Бехтерев). Между тем, в действительности, каждая высшая ступень подчинена своим особым законам, эти «специфические закономерности, надмеханические виды развития не противоречат механическим законам и не исключают их наличия, а возвышаются над ними, как второстепенными, подчиненными». *)

Энгельс говорит: «каждая из высших форм движения связана всегда необходимым образом сь реальным механическим (внешним или молекулярным) движением, подобно тому, как высшие формы движения производят одновременно и другие виды движения; химическое действие невозможно без изменения температуры и электричества, органическая жизнь невозможна без механических, молекулярных, химических, термических, электрических и т. д. изменений. Но наличие этих побочных форм не исчерпывает существа главной формы в каждом случае. Мы, несомненно, «сведем» когда-нибудь экспериментальным образом мышление к молекулярным и химическим движениям в мозгу; но исчерпывается ли этим сущность мышления?» (Энг., стр. 18). Таким образом, все подчинено законам механики, но не только им одним.

Учение о невозможности безостаточного разложения законов высших форм бытия на законы низших ступеней его широко распространено в философии. Так, оно входит в состав позитивизма Конта; в германской философии оно стоит в связи с учениями о том, что высшие этажи бытия обоснованы (фундированы) на низших, но качественно своеобразны; в английской философии оно имеет характер учения об emergent evolution, т. е. о творческой эволюции, создающей новые ступени бытия, качества которых не суть только результаты качеств входящих в них элементов. **)

*) Быховский, 202—204; Егоршин, «Естествознание, философия и марксизм», 1930, стр. 188; Познер, 62, 64.

**) См., напр., Lloyd Morgan, »Emergent Evolution»; S. Alexander, Space, Time and Deity», и др.

36

Кто утверждает, что «материя есть все существующее», и вместе с тем признает творческую эволюцию, тот должен наделить материю способностью к творческой активности. «Материя», говорит Егоршин, «чрезвычайно богата и имеет множество форм. Свои качества материя получает не от духа, а она сама обладает свойством создавать их, в том числе и самый дух» (168).

Что же такое эта таинственная материя, столь богатая возможностями и способностями, но оставленная в диалектическом материализме без всякого онтологического определения? Поставим вопрос, существенный для онтологии (для науки об элементах и аспектах бытия), есть ли материя субстанция, или она есть только комплекс событий, т. е. временных и пространственно-временных процессов. Если она есть субстанция, то она есть носитель и творческий источник событий, именно такое начало, которое само уже не есть только событие.

Материалисты-революционеры, занимающиеся философией не из любви к истине, а ради узко практической цели, именно для выработки орудия, разлагающего старую общественную жизнь, не занимаются такими вопросами, требующими углубленного анализа. Однако, у Ленина, в связи с его нападениями на эмпириокритицизм и махизм, которые отрицают субстанциальные основы бытия, можно найти данные для ответа на интересующий нас вопрос.

Возражая Авенариусу и Маху, устраняющим понятие субстанции, Ленин говорит, что у них получается «ощущение без материи, мысль без мозга» (138), и считает нелепым учение, в котором «вместо мысли, представления, ощущения живого человека берется мертвая абстракция: ничья мысль, ничье представление, ничье ощущение» (225). Но, может быть, Ленин думает, что материя, которая ощущает (мозг), сама есть только совокупность движений? Нет, в параграфе, озаглавленном «Мыслимо ли движение без материи?» он резко выступает, ссылаясь, между прочим, на Энгельса и Дицгена, против всяких попыток мыслить движение без материи

37

(223). «Диалектический материалист не только считает движение неразрывным свойством материи, на и отвергает упрощенный взгляд на движение» (226), т. е. тот взгляд, согласно которому движение есть ничье движение: «движется» и баста (224). Правильно поэтому поступает Деборин, когда вводит термин субстанция: «в материалистической системе логики центральным понятием должна являться материя, как субстанция», и сочувственно истолковывает спинозовское понятие субстанции, как учение о «творящей силе» (ХС, ХСI). Сам Ленин не пользуется термином субстанция: он говорит, что это слово гг. профессора любят употреблять «для ради важности» вместо более точного и ясного материя» (138); однако, из приведенных цитат видно, что его толковый ум различал два важные аспекта строения бытия —  события, с одной стороны, и творческий источник событий, с другой стороны. Отсюда следовало бы ему понять, что термин субстанция нужен не для «важности», а для ясности и точности.

Перейдем теперь к важнейшему и для защиты, и для опровержения материализма вопросу о месте сознания и психического процесса в природе. К сожалению, диалектические материалисты, говоря об этих вопросах, не разграничивают столь различные предметы исследования, как сознание, психический процесс и мышление. К этому ряду они еще прибавляют ощущение, как низшую форму сознания. Следует сказать несколько слов об отличии этих предметов друг от друга, чтобы легче было разобраться в учениях диалектического материализма. Сначала займемся анализом человеческого сознания.

Сознание всегда двусторонне: некто сознающий и нечто сознаваемое; назовем эти две стороны терминами — субъект сознания и объект (предмет) сознания. В случае человеческого сознания субъект сознания ест я человека. Сущность сознания состоит в том, что сознаваемое (чувствуемая радость, слышимый звук, видимый цвет и т. п.) некоторым интимным образом существуют не только в себе, но и для субъекта. В современной философии и психологии

38

широко распространено учение о том, что для сознавания, кроме субъекта и объекта, необходим еще особый психический акт сознавания, направленный субъектом на объект (на радость, звук, цвет). Такие психические акты называются интенциональными: они направлены на объект и без объекта не имеют смысла, они не изменяют объекта, но вводят объект в состав сознания и знания субъекта. Сознавание объекта еще не есть знание о нем; член футбольной команды, только что одержавший победу, может бурно радоваться вовсе не наблюдая в себе это чувство, будучи занятым живыми рассказами о подробностях состязания. Если же он психолог, он может сосредоточить внимание на своем чувстве радости и опознать его, напр., как ликование с оттенком торжества над побежденным противником; он имеет тогда не только переживание чувства, но и представление этого чувства и даже суждение о нем; для этих знаний о чувстве необходимо совершить, кроме акта сознавания, еще ряд дополнительных интенциональных актов, напр., акт сравнения данного чувства с другими психическими состояниями, акт различения и т. п.

Согласно теории знания, которую я называю интуитивизмом, опознание моего чувства мною в форме представления о нем или даже суждения, не есть замена чувства образом его, копией, символом и т. п.: мое знание о моем чувстве радости есть непосредственное имение в виду самого этого чувства в подлиннике (интуиция, направленная на это чувство), но так, что, благодаря сопоставлению его с другими состояниями и прослеживанию соотношений его с ними, я могу дать себе и другим отчет о нем, различить в нем разные его стороны (мысленный анализ) и указать его связи с миром.

Психическое состояние можно сознавать, не направляя на него интенциональных актов сравнения, различения и т. п.; тогда оно остается только сознанным, но не опознанным. Мало того, возможно еще большее упрощение душевной жизни: иногда психическое состояние осуществляется без направленного

39

на него акта сознавания, тогда оно остается подсознательным или бессознательным психическим переживанием. Так, певица, слушая свою соперницу, может высказывать критические замечания о пении ее под влиянием бессознательного чувства зависти, которое собеседник ее улавливает по выражению ее лица и интонациям голоса. Сказать, что бессознательное психическое есть на деле вовсе не психическое состояние, а чисто материальный процесс в центральной нервной системе, никоим образом нельзя. Даже такой простой акт, как бессознательное стремление, во время живой беседы за столом, взять лежащий передо мною кусок хлеба и сесть его, нельзя рассматривать, как чисто материальный процесс, лишенный внутренних психических состояний и состоящий только из центробежных токов в нервной системе: выше было уже показано, что даже и в неорганической среде всякое отталкивание и притяжение может осуществиться не иначе, как на основе предшествующего ему внутреннего состояния, психоидного стремления к отталкиванию или притяжению в определенном направлении. Осознавая и опознавая такое внутреннее состояние, как стремление, и такой внешний процесс, как перемещение частиц вещества в пространстве, мы с абсолютною достоверностью видим, что это два глубоко отличные друг от друга события, хотя они и тесно спаяны друг с другом.

Итак, сознание и психическое не тожественные понятия: возможно бессознательное (или подсознательное) психическое. Сейчас мы увидим, что различие этих понятий идет еще дальше. Согласно учению интуитивизма, познающий субъект способен направлять непосредственно свои акты сознавания и познавания не только на свои душевные состояния, но и на свои телесные процессы и даже на внешний мир в подлиннике: падение камня, горько плачущий ребенок, прищемивший палец дверью, могут быть непосредственно сознаны и познаны мною так, как они существуют, независимо от моих актов внимания и т. п., направленных на них. Человеческое я так

40

тесно спаяно с миром, что может заглядывать прямо в состав чужого бытия.*)

Согласно этому учению, когда я наблюдаю падение камня, этот материальный процесс становится имманентным моему сознанию, но остается трансцендентным мне, как субъекту сознания, он не становится моим психическим процессом. В случае сознавания и знания этого предмета к области психического относятся мои акты внимания, различения и т. п., а само различаемое — форма и цвет камня, его перемещение и т. п. есть материальный процесс. В составе сознания и знания нужно различать субъективную и объективную сторону: только субъективная сторона, мои интенциональные акты, есть непременно психический процесс, а объективною стороною может быть любое бытие из состава мира: материальный процесс, чужое психическое, мое психическое, социальное, идеальное (невременное и непространственное) и т. п.

Отсюда ясно, что психическое и сознание не тожественны: психическое может быть бессознательным; в сознании могут быть элементы непсихические.

Мышление есть важнейшая сторона познавательного процесса: это интенциональный психический акт, направленный на мыслимое (нечувственное), именно на идеальную (т. е. невременную и непространственную) сторону предметов, напр., на отношения. Мыслимое, напр., отношения, наличествует в познающем сознании в подлиннике, и, как сказано, оно не есть ни психический, ни материальный процесс: оно идеально.

Что представляет собою ощущение, напр., красного цвета, музыкального тона lаз, тепла и т. п.? Яв-

*) Ответ на вопросы, возникающие в связи с теорией интуиции, как способности субъекта непосредственно созерцать предметы внешнего мира в подлиннике, напр., на вопрос о роли органов чувств, см. в моих книгах и статьях, особенно в статье «Интуитивизм и учение о транссубъективности чувственных качеств», Зап. Русского Научн. Инст. в Белграде, вып. 5, также в гносеологическом введении в «Логику*, в «Обосновании интуитивизма* и т. п.

41

ным образом цвета, звуки и т. п. суть нечто, коренным образом отличное от психических состояний субъекта, от его чувств, желаний, стремлений. Они суть физические качества, связанные с механическими материальными процессами, напр., звук с воздушными волнами или вообще колебаниями материальных частиц. Только акты сознавания, акты, так сказать, ощущения, направленные на них, суть психические процессы.

После этого длинного отступления можно попробовать разобраться в неясных учениях диалектического материализма о психической жизни.

«Ощущение, мысль, сознание», говорит Ленин, есть высший продукт особым образом организованной материи. Таковы взгляды материализма вообще и Маркса-Энгельса в частности» (39). Ощущение Ленин считает мыслью, сознанием, психическим состоянием (см., напр., стр. 33, где он называет ощущение мыслью). Он утверждает, что «ощущения суть образы внешнего мира» (81), именно копии его, Abbild или Spiegelbild по Энгельсу (77). «Иначе, как через ощущения, мы ни о каких формах вещества и ни о каких формах движения ничего узнать не можем; ощущения вызываются действием движущейся материи на наши органы чувств». «Ощущение красного цвета отражает колебания эфира, происходящие приблизительно с быстротой 450 триллионов в секунду. Ощущение голубого цвета отражает колебания эфира с быстротой около 620 триллионов в секунду. Колебания эфира существуют независимо от наших ощущений света. Наши ощущения света зависят от действия колебаний эфира на человеческий орган зрения. Наши ощущения отражают объективную реальность, т. е. то, что существует независимо от человечества и от человеческих ощущений» (254).

Казалось бы, отсюда следует, что Ленин придерживается учения механистов, согласно которому ощущения и вообще психические состояния причинно обусловлены механическими процессами движения, совершающимися в органах чувств и мозговой ткани

42

(см., напр., стр. 38 с.). Это учение всегда считалось сомнительным пунктом материализма. Диалектики-материалисты понимают это и отвергают его, но ясного и определенного положительного учения по этому вопросу мы у них не найдем. Ленин говорит, что настоящие взгляды материалистов состоят не в том, «чтобы выводить ощущение из движения материи или сводить к движению материи, а в том, что ощущение признается одним из свойств движущейся материи. Энгельс в этом вопросе стоял на точке зрения Дидро. От вульгарных материалистов Фохта, Бюхнера и Молешотта Энгельс отгораживался, между прочим, именно потому, что они сбивались на тот взгляд, будто мозг выделяет мысль так же, как печень выделяет желчь» (32).

Будучи логически последовательным, вслед за этим нужно признать, что вместе с движением также и ощущение или некоторое другое состояние, более простое, но аналогичное ощущению, понимаемое, как внутреннее состояние или психический процесс, есть тоже изначальное свойство материи. Эту именно мысль мы и находим у Ленина: «Материализм в полном согласии с естествознанием берет за первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи (органическая материя), и «в фундаменте самого здания материи» можно лишь предполагать существование способности, сходной с ощущением. Таково предположение, напр., известного немецкого естествоиспытателя Эрнста Геккеля, английского биолога Ллойда Моргана и др., не говоря о догадке Дидро, приведенной нами выше» (30). Явным образом Ленин имеет в виду здесь то самое, что мы назвали выше психоидными процессами. Ссылаясь на Ленина, также и В. Познер говорит, что «способность ощущать» есть свойство высоко организованной материи, но и неорганизованная материя имеет внутренние состояния (46 с). Сторонники метафизического и механистического материализма не видят, говорит он, что сознание, т. е. «способность отражения не может быть

43

попросту сведена к внешнему перемещению материальных частиц», «она связана с внутренним состоянием движущейся материи» (64). В то же время, однако, он выступает против Плеханова, как сторонника гилозоистического учения о всеобщей одушевленности материи (64); при этом он вовсе не заботится показать, чем отличается от плехановского учения утверждение Ленина, повторяемое им, что даже и неорганизованная материя имеет внутренние состояния, аналогичные ощущению.

Аналогичную недоговоренность находим мы и у Быховскаго. Он говорит, что «сознание есть свойство определенного вида материи, материи определенным образом организованной, весьма сложной по своему строению материи, возникшей на очень высоком уровне эволюции природы». «Сознание, присущее материи, делает ее как бы двусторонней: физиологические, объективные процессы сопровождаются их внутренним отражением, субъективностью. Сознание есть внутреннее состояние материи, интроспективное выражение некоторых физиологических процессов». «Какой же здесь тип связи между сознанием и материей? Можно ли сказать, что сознание находится в причинной зависимости от материальных процессов, что материя воздействует на сознание, в результате чего происходит изменение сознания? Материальное изменение может вызвать только материальное же изменение». Признав, следовательно, что механический процесс не есть причина, порождающая сознание и душевные состояния, Быховский решает вопрос так: «сознание и материя не являются двумя разнородными вещами». «Физическое и психическое — один и тот же процесс, но только с двух сторон разглядываемый». «То, что с лицевой, объективной стороны представляет собою физический процесс, то же изнутри, самим этим материальным существом воспринимается, как явление воли, как явление ощущения, как нечто духовное» (Бых. 83—84). Далее он прибавляет: «сама эта способность, сознательность, есть свойство, обусловленное физической организацией, подобное остальным ее свойствам»

44

(84). Эта прибавка противоречит его утверждению, что «материальное изменение может вызвать только материальное же изменение». Избежать непоследовательности можно только путем следующего истолкования его слов. Материальная основа мира, оставшаяся, как мы знаем, у диалектических материалистов неопределенной, творит первоначально свои механические проявления, а затем на определенной ступени эволюции, именно в организмах животных, творит, в дополнение к внешним материальным процессам, еще и внутренние, психические процессы. В таком случае отличие учений Ленина и Познера от учения Быховского таково: согласно Ленину и Познеру, материальная основа мира творит с самого начала, на всех ступенях эволюции не только внешние материальные процессы, но еще и внутренние процессы, ощущения или, по крайней мере, нечто сходное с ощущениями; согласно Быховскому, материальная основа мира присоединяет внутренние процессы к внешним только на сравнительно высокой ступени эволюции. Но все равно, держаться ли учения Ленина и Познера или принять учение Быховского, перед нами встает следующий вопрос: если начало, лежащее в основе мировых процессов, творит два ряда событий, образующих единое целое, но не сводимых друг на друга, именно внешние материальные и внутренние психические (или сходные с психическими), то какое право имеем мы называть этот творческий источник и носитель событий материей? Точное выражение того, что мы нашли, дано учением, которое утверждает, что это начало стоит выше обоих рядов, это — мета-психофизическое начало. Истинное учение о мире есть не односторонний материализм и не односторонний идеализм, а идеал-реализм — подлинное единство противоположностей. Недаром Энгельс и Ленин, говоря об основном бытии, называют его нередко словом природа, обозначающим нечто более сложное, чем материя (см., напр., Ленин, 18,118 и др.).

Настаивать на том, что основное бытие все же следует называть материей, можно было бы путем

45

учения, что психическое всегда есть нечто вторичное в том смысле, что оно всегда есть копия, «отражение» материального процесса, т. е. всегда служит для целей знания о материальном изменении. Однако, такая интеллектуалистическая теория психической жизни явно несостоятельна: первенствующее место в психической жизни занимают чувства и волевые процессы, которые явным образом не суть копии, не суть «отражения» связанных с ними материальных изменений. Вышеприведенный анализ показал, что стремление есть исходный пункт всякого взаимодействия, даже и такого простого, как толчок.

Диалектики-материалисты понимают, что психический процесс есть нечто своеобразное, отличное от материального процесса. Интересно теперь узнать, имеет ли психический процесс влияние на дальнейшее течение мировых изменений или он есть вполне пассивное явление, так что для объяснения развития мира незачем ссылаться на психические процессы. Ленин говорит, что материализм вовсе не утверждает «меньшую реальность сознания» (235). Следовательно, психический процесс, сознание есть в такой же мере бытие, как и материальные процессы. Казалось бы, отсюда следует, что они могут иметь значение для течения материальных процессов так же, как материальные процессы имеют значение для возникновения психических явлений. Однако, согласно Марксу, не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание. И вот все диалектики-материалисты неизменно повторяют это положение, разумея при этом под словом сознание все психические процессы. Если признать это положение законом природы, то оно обязывает считать все высшие проявления душевной и духовной жизни, религию, искусство, философию и т. п., пассивную надстройкой над общественным материальным процессом. Сущность исторического и экономического материализма, проповедуемого марксистами, состоит именно в учении, что история общественной жизни обусловливается развитием производительных сил и производственных отношений. Экономические отношения, говорят марксисты, суть

46

реальный базис общественной жизни, а государственные формы, право, религия, искусство, философия и т. п. есть только надстройка над этою основою, зависимая от нее. *)

Маркс, Энгельс и подлинные социал-демократы могли придерживаться этого учения, полагая, что социалистический переворот произойдет в странах с высоким развитием промышленности, где диктатура пролетариата возникнет, так сказать, самотеком, вследствие огромного численного преобладания рабочих и служащих над небольшим количеством собственников. Но в России, стране промышленно отсталой, коммунистическая революция произведена сравнительно небольшою партией большевиков. Этот переворот привел к развитию в СССР страшной формы деспотического государственного капитализма; государство-собственник, сосредоточив в своих руках и военно-полицейскую силу, и мощь собственности, подвергает трудящихся людей такой эксплуатации, о какой не смели и мечтать буржуа-капиталисты. Теперь, когда эта природа власти явно обнаружилась, особенно когда крестьяне из мелких собственников стали батраками в колхозах, коммунистический строй в СССР очевидным образом поддерживается небольшою кучкою партийцев против воли огромного большинства населения, и сохранение его требует от власти чрезвычайного напряжения воли, искусной пропаганды, рекламы, воспитания молодежи и т. п. приемов, явно свидетельствующих о существенном влиянии идеологии и обдуманной волевой деятельности человека на сохранение и развитие общественной жизни. Поэтому большевики начинают теперь определенно говорить о влиянии идеологии даже на экономическую основу. Политические, правовые отношения, философия, искусство и прочее идеологическое развитие, говорит Познер, «основаны на экономике, но все они оказывают влияние друг на друга и на экономическую основу». Замечательно, что на этой же странице он

*) Подробнее об экономическом материализме см. мою книгу «Типы мировоззрений».

47

говорит: «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» (68). И тут же он продолжает: «когда громадные производительные силы создадут бесклассовое общество, тогда осуществится «планомерное сознательное руководство процессом общественного производства и всей общественной жизни»; тогда произойдет, согласно Энгельсу, прыжок из царства необходимости в царство свободы (68). Луппол говорит, что Ленин признавал реальность и познаваемость «конечных причин», т. е. утверждал целестремительный, телеологический характер некоторых процессов (186).

Быховский, более систематичный, чем Познер, в этом вопросе оказывается столь же сбивчивым: «Материалистическое понимание общества», говорит он, «считает, что не общественное сознание, во всех его формах и видах, определяет общественное бытие, а само оно определяется материальными условиями существования людей». «Не разум, не воля людей, народа, расы, нации определяет ход, направление и характер исторического процесса, а сами они являются ни чем иным, как продуктом, выражением и отражением условий существования, звеном объективного хода исторических событий, т. е. результатом того, как складываются от воли независящие отношения между природой и обществом и отношения внутри самого общества» (Бых. 93). Далее, однако, он заявляет: «злостной и ложной карикатурой на марксистское понимание общества является утверждение, что оно сводит всю общественную жизнь к экономике, отрицает всякое историческое значение государства, науки, религии, превращает их в тени, сопровождающие экономические преобразования». «Материализм не отрицает обратного влияния надстройки на ее основание, а он объясняет направление этого влияния и его возможные пределы». «Так, религия — не только порождение определенных общественных отношений, но и обратно воздействует на них, сказываясь, допустим, на брачном институте». «Более удаленные от производственного основания проявления

48

общественной жизни не только зависят от менее удаленных, но и, в свою очередь, воздействуют на них». «Ha основе данного способа производства и вокруг соответствующих ему производственных отношений разрастается сильнейшая система взаимодействующих и переплетающихся отношений и представлений. Материалистическое понимание истории отнюдь не благоволит мертвому схематизму» (106).

Находя у других социологов (Бельфорт-Бакс, Жорес, Кареев) «утверждение, что бытие воздействует на сознание, но и сознание влияет на бытие», он оценивает его, как эклектизм (93), а самому себе разрешает то же самое учение потому, что его материализм «объясняет направление» влияния сознания и «его возможные пределы». Как будто его противники упускают из виду направление влияния сознания и воображают, что оно может быть беспредельным!

Сбивчивость диалектиков-материалистов в учении о сознании обусловлена не только тем, что им хочется во что бы то ни стало подчинить нематериальные процессы материальным, но еще и тем, что они не разграничивают понятий «сознание» и «психический процесс». Сознание есть всегда существование какого-либо бытия для субъекта, оно есть осознание бытия. В этом смысле, всякое сознание всегда определяется бытием. Точно так же всякое знание и мышление имеет своим предметом бытие и, согласно интуитивизму, даже включает его в себя, как непосредственно созерцаемое; следовательно, всякое знание и мышление всегда определяется бытием. Психическая сторона сознания, знания и мышления состоит только из интенциональных психических актов, направленных на бытие и не меняющих его; поэтому, действительно, сознание, знание и мышление, как таковые, определяются бытием и не определяют его. Но другие психические процессы, именно связанные всегда с эмоциями волевые процессы стремления, влечения, хотения мощно воздействуют на бытие и определяют его. Мало того, поскольку волевой акт опирается на знание и мышление, через его посредство и знание

49

содействует глубокому преобразованию действительности.

Учение о влиянии душевной жизни на материальный процесс, признанное современными марксистами, особенно ясно показывает, что диалектический материализм в действительности не есть материализм. Из истории философии известно, что вопрос, как может материальный процесс влиять на течение психических процессов и, наоборот, как возможно, чтобы психическая жизнь влияла на течение материальных процессов, всегда был одною из самых трудных головоломок. Монистические и дуалистические системы философии не могут решить этой проблемы вследствие глубокой разнородности физического и душевного процесса. Понять, как они связаны друг с другом и как возможно, чтобы они влияли друг на друга, не будучи в отношении друг к другу причиною и действием, можно только найдя третье, творящее и объединяющее их начало, не материальное и не психическое. Согласно изложенному мною выше учению идеал-реализма, это третье начало есть конкретно-идеальное бытие, сверхвременные и сверхпространственные субстанциальные деятели. *)

Борясь против механистического материализма, диалектики-материалисты не согласны заменить философию естествознанием. Энгельс говорит, что естествоиспытатели, браня философию и отказываясь от нее, незаметно для себя оказываются в плену у плохой доморощенной философии (25). Для развития способности теоретического мышления он считает необходимым изучение истории философии. Мало того, цель этого учения состоит не только в изощрении теоретического мышления, но и в разработке особой науки, именно теории знания (гносеологии). Быховский говорит, что «философия есть теория науки» (9). Согласно Ленину, именно «диалектика и есть теория познания». **)

50

Понятно, почему материалисты-диалектики проявляют интерес к теории знания. Они борются против скептицизма, агностицизма, релятивизма, настаивая на том, что подлинное бытие доступно знанию. Чтобы защитить это утверждение, необходимо разработать теорию знания.

Ссылаясь на Энгельса, Ленин говорит: «человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин. Каждая ступень в развитии науки прибавляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания».*)

Источником истинного знания Ленин считает ощущения, именно данные опыта, истолкованного как «действие движущейся материи на наши органы чувств» (254). Такую теорию познания Луппол правильно характеризует, как материалистический сенсуализм (182) (sensus — ощущение). Казалось бы, отсюда необходимо следует солипсизм, т. е. учение о том, что мы знаем только свои субъективные состояния, вызванные неизвестною причиною и, может быть, вовсе непохожие на нее. Однако, Ленин этого вывода не делает. Он уверенно утверждает, что «наши ощущения суть образы внешнего мира» (81); вместе с Энгельсом он уверен в их соответствии, согласии с действительностью, существующей вне нас (90). Он резко отвергает утверждение Плеханова, что ощущения и представления человека суть «иероглифы», т. е. представляют собою «не копию действительных вещей и процессов природы, не изображение их, а условные знаки, символы» (193). Он понимает, что «теория символов» логически последовательно ведет к агностицизму (196) и настаивает на том, что прав Энгельс, который «не говорит ни о символах, ни о иероглифах, а о

*) Ленин, 108; сходные рассуждения у Энгельса в «Анти-Дюринг».

51

копиях, снимках, изображениях, зеркальных отображениях вещей» (193). Во всех своих сочинениях Энгельс говорит «о вещах и об их мысленных изображениях или отображениях (Gedanken-Abbilder), при чем само собою ясно, что эти мысленные изображения возникают не иначе, как из ощущений» (26).

Итак, теория знания Энгельса и Ленина есть сенсуалистическая теория копирования, отображения вещей. Без сомнения, однако, если бы истина была субъективною копией транссубъективных вещей, то никогда нельзя было бы найти ни в одном частном случае строгого доказательства того, что мы обладаем точною копией вещи, т. е. истиною о ней, и сама теория копирования никогда не могла бы быть строго доказана. В самом деле, согласно самой этой теории, мы имеем в сознании всегда только копии, и нет никакой возможности наблюдать вместе копию и подлинник, чтобы непосредственным сличением установить точное соответствие их, вроде того, как можно это сделать, сличая бюст и лицо живого человека. Для материализма сюда присоединяется еще следующее затруднение: как может психический образ быть точной копией материальной вещи? Чтобы избежать этого бессмысленного утверждения, нужно стать панпсихастом, т. е. признавать, что весь внешний мир состоит из психических процессов, и что мои представления, напр., о чувстве гнева, о стремлении и т. п. суть точные копии чужого гнева, чужого стремления.

Приводимый Лениным пример ощущения, как «отражения» действительности, с головою выдает его. «Ощущение красного цвета», говорит он, «отражает колебания эфира, происходящие приблизительно с быстротой 450 триллионов в секунду. Ощущение голубого цвета отражает колебания эфира с быстротой около 620 триллионов в секунду. Колебания эфира существуют независимо от наших ощущений света. Наши ощущения света зависят от действия колебаний эфира на человеческий орган зрения. Наши: ощущения отражают объективную реальность, т. е. то, что существует независимо от человечества и

52

от человеческих ощущений» (264). Красный и голубой цвет ни в каком смысле слова не похожи на колебания эфира; а если теперь отдать себе отчет, что, согласно Ленину, и сами эти колебания известны нам только, как «образы» в нашем уме, сложенные из наших ощущений, то спрашивается, какие основания есть у нас утверждать, что эти образы соответствуют внешней действительности. Плеханов понимал, что теории отображения, символизирования и т. п. не могут строго установить не только свойства внешнего мира, но даже и существование его. Поэтому он решился сослаться на акт веры в существование внешнего мира и утверждать при этом, что «такая вера составляет необходимое предварительное условие мышления критического в лучшем смысле этого слова». *)

Ленин, конечно, понимает комический характер заявления Плеханова, что критическое мышление основано на вере, и не согласен следовать ему. Как он сам выходит из затруднения, сейчас увидим, а теперь доведем до конца рассмотрение его сенсуализма. Неужели все наше знание состоит из ощущений? Отношения, напр., единство свойств вещи, причинная связь и т. п., никоим образом не могут быть ощущениями: **) сказать, что желтизна яблока, твердость и холодность его даны нам в трех ощущениях (зрительном, осязательном и термическом), а единство этих свойств есть четвертое ощущение, — нелепость. Лица, более обстоятельно занимающиеся философией, чем Ленин, даже и среди диалектиков-материалистов понимают, что в знании, кроме чувственных элементов, есть и нечувственные. Быховский, напр., говорит: «в распоряжении человека имеется два основных орудия, при помощи которых осуществляется познание — его опыт, совокупность данных, приобретаемых через его органы чувств, и разум, упорядочивающий данные опыта и перера-

*) Плеханов, примеч. к русскому переводу книги Энгельса о Фейербахе (1918), стр. 86 (женевское изд. 1905 г., стр. 111).

**) См. об этом мою книгу «Мир, как органическое целое».

53

батывающий их» (13). «Данные наблюдения и эксперимента должны быть осмыслены, продуманы, увязаны. При помощи мышления должны быть установлены связи и взаимоотношения фактов, они должны быть систематизированы и оценены, должны быть вскрыты их законы и принципы». «При этом мышлении пользуются многочисленными общими понятиями, при посредстве которых выражаются и определяются связи между вещами, дается им научная оценка. Эти понятия и логические категории являются совершенно необходимым элементом во всех отраслях знания при всяком познавательном процессе». «Значение их для науки трудно переоценить, их роль в формировании познания огромна (18—19).

Опознание этих сторон мира, конечно, получается путем отвлечения из опыта; «формы бытия мышление никогда не может почерпать и выводить из себя самого, а только из внешнего мира», сочувственно цитирует Ленин Энгельса.*) Это верно, но из этого следует, что опыт вовсе не состоит из одних только ощущении, и что природа, из которой абстрагируются принципы, содержит в своем строении идеальные начала. Деборин правильно говорит, что категории «являются ни чем иным, как отражением, результатом и обобщением опыта. Но наблюдение и опыт вовсе не сводятся к непосредственному ощущению и восприятию. Без мышления нет научного опыта» (XXIV).

Из приведенных слов Быховского и Деборина видно, что, зная Канта, Гегеля и современную гносеологию, они не могут придерживаться чистого сенсуализма, не могут отвергнуть наличия нечувственных элементов знания, но открыто разработать теорию их они не в силах. Привычки механистического материализма покоряют себе также и материалистов диалектиков. В самом деле, для материалиста механиста мир состоит из непроницаемых движущихся частиц, единственное взаимодействие которых есть толчок; органы чувств реагируют на эти

*) Ленин, 26; Ф. Энгельс «Анти-Дюринг», § 1.

54

толчки ощущениями; все знание, согласно такой метафизике, получается из опыта, как результата этих толчков (см. у Ленина на стр. 80 совершенно то же учение, что и у механистов), и состоит только из ощущений.

Согласно диалектическому материализму, истинное знание состоит из субъективных психических процессов, которые должны копировать внешнюю действительность. Почему они надеются, что это чудо о копирования материальных вещей посредством психических образов осуществимо? На этот вопрос Энгельс отвечает так: «наше субъективное мышление и объективный мир подчинены одним и тем же законам, поэтому они не могут противоречить друг другу в своих конечных результатах, а должны согласоваться между собой» (94). Это положение он называет «предпосылкой» нашего теоретического мышления (94). Диалектика есть закон объективной действительности и вместе с тем закон познания, говорит Познер (34), ссылаясь на Ленина.

Учение о том, что субъективная диалектика соответствует объективной, не может быть доказано, если принять теорию знания диалектического материализма. В самом деле, согласно этой теории мы имеем в сознании всегда только субъективную диалектику; следовательно, соответствие ее объективной диалектике навсегда должно оставаться недоказуемою гипотезою. Надобно к тому же прибавить, что гипотеза эта не объясняет, как возможна истина о внешнем мире. Ведь закон диалектического развития имеет всеобщее значение, по учению диалектического материализма. Следовательно, ему подчинено не только мышление, но и все остальные субъективные процессы, напр., фантазирование. Если субъективный процесс фантазирования не копирует внешней действительности, хотя и подчинен одному с нею закону, то и субъективный процесс мышления, может быть, тоже не копирует его.

Пытаясь установить критерий согласия субъективного знания о внешнем мире с действительным

55

строением этого мира, Энгельс, следуя Марксу, нашел его «в практике, именно в эксперименте и в индустрии». «Если мы можем доказать правильность нашего понимания данного явления природы тем, что сами его производим, вызывая его из условий, заставляем его, к тому же, служить нашим целям, то кантовской неуловимой «вещи в себе» приходит конец. Химические вещества, производимые в телах животных и растений, оставались такими «вещами в себе, пока органическая химия не стала приготовлять их одно за другим; тем самым «вещь в себе» превращалась в «вещь для нас», как, напр., ализарин, красящее вещество марены, которое мы получаем теперь не из корней марены, выращиваемой в поле, а гораздо дешевле и проще — из каменноугольного дегтя».*)

Диалектикам-материалистам очень понравился аргумент Энгельса; они с восхищением повторяют и развивают его (напр., Ленин, 80,110—115; Быховский 69 с.). И в самом деле, успешная практическая деятельность и все возрастающее усовершенствование ее дают право утверждать, что мы способны иметь истинное знание о мире. Однако, отсюда получается вывод, неблагоприятный для сенсуалистической теории копирования мира. Необходимо выработать такую теорию знания и теорию мира, которая толково объяснила бы, как возможно, чтобы субъект имел истинное знание не только о своих переживаниях, но и о самом внешнем мире в его подлинной сущности, независимой от наших субъективных актов познавания. Теория знания диалектического материализма, утверждающая, что в сознании непосредственно даны только наши субъективные психические процессы (образы, отражения и т. п.), не может объяснить, как возможно истинное знание о внешнем, особенно о материальном мире. Она не может даже объяснить, как, исходя из своих субъективных психических процессов, человече-

*) Цитата Ленина на стр. 78 из Энгельса «Л. Фейербах», 4 нем. изд., стр. 16.

56

ское я вообще могло придти к мысли о том, что существует материя.

Современная гносеология может прийти на помощь к материалисту, неспособному объяснить возможность нашего знания о материи, однако, под условием, чтобы он отказался от односторонности материализма и признал, что мировое бытие сложно, и что в его составе материя, правда, существует, однако, не представляет собою основного начала. Такова, напр., теория знания интуитивизма, соединенная с метафизикою идеал-реализма, в состав которой входит, между прочим, и пансоматизм (т. е. утверждение, что всякое конкретное событие имеет также и телесную сторону).

Ленин, допустивший «в фундаменте самого здания материи» существование «способности, сходной с ощущением», по-видимому, близок к такому идеал-реализму. Он говорить: «Философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизичного. Наоборот, с точки зрения диалектического материализма философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное überschwängliches (Дицген) развитие (раздувание, распухивание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, обожествленной» (17). *)

Надобно лишь прибавить, что точное выражение истины, свободное от одностороннего «раздувания» какого-либо одного из элементов мира, осуществлено не идеализмом, но также и не каким-либо из видов материализма (хотя бы и диалектического), а только идеал-реализмом.

Традиционную логику с ее законами тожества, противоречия и исключенного третьего диалектические материалисты отвергают и хотят заменить ее диалектическою логикою, которую Быховский называет «логикою противоречий», потому что «противоречие является ее характерным принципом» (32). Выше

*) К вопросу о диалектике «Под знаменем марксизма», 1925, № 5-6, стр. 17.

57

было уже показано, что нападки на традиционную логику обусловлены неправильным толкованием закона тожества и противоречия. *)

Несмотря на свою философскую несостоятельность, материализм привлекает к себе очень многие умы. Следует предположить поэтому, что в основе его есть какое-то зерно истины, которая трудно выразима в точной форме и, при недостаточно глубоком анализе, легко может быть перетолкована в духе материализма. Эта истина заключается в следующем. Все деятели в составе мира осуществляют не только внутренние духовные и душевные действия, но также и внешние действия, пространственно оформленные, т. е. имеющие характер телесности. Таким образом, все духовное и душевное воплощено. Это учение можно назвать пансоматизмом (soma — тело). Конечно, истина пансоматизма глубочайшим образом отличается от материализма: все существующее имеет телесную сторону, но не исчерпывается ею; мало того, эта телесная сторона есть не основное проявление бытия, а производное, осуществляемое под руководством внутренних, духовных и душевных процессов. На низших ступенях эволюции в неорганизованной природе внутренние процессы столь упрощены, что установить наличность их очень трудно. По недоразумению, истина пансоматизма может быть выражена в такой форме, что будет по внешности казаться материализмом; такова напр., метафизика стоиков, по внешнему выражению материалистическая, а в действительности представляющая собою один из видов идеал-реализма. **) Идеал-реализм, разрабатываемый мною и вкратце намеченный выше, также включает в себя пансоматизм в том смысле, как я только что определил это понятие.

Многие лица, особенно под влиянием профессиональной деятельности, напр., рабочие, врачи, инженеры, приучаются односторонне сосредоточивать свое внимание на телесной стороне бытия и таким обра-

*) См., напр., у Быховского, стр. 218—242.

**) См. об этом в моей книге «Типы мировоззрений».

58

зом приобретают склонность к материалистическому миропониманию.

Таким образом, можно найти психологические мотивы, склоняющие некоторых лиц к материализму, но логических оснований в пользу истинности этого мировоззрения найти нельзя. Мы видели, что в основе диалектического материализма лежит голословное утверждение: материя есть все, что существует. На деле при дальнейшем развитии своего учения диалектики-материалисты наделяют основное бытие такими свойствами, как «способность, сходная с ощущением», творческая активность, способность к имманентному, спонтанному развитию, которое осуществляется в определенном направлении и создает все более ценные ступени бытия, подчиненные законам, которые неразложимы на законы предшествующих, низших ступеней эволюции. Прав Бердяев, говоря, что «диалектический материализм марксистов-ленинистов» наделяет материю божественными свойствами.*) Непонятно поэтому, по какому праву они называют такое основное бытие словом материя.

Не будучи в действительности материалистами, марксисты придают своему мировоззрению вид материализма посредством недоговоренностей, неясностей, неточностей. Не малую помощь оказывает при этом слово движение, употребляемое для обозначения не только перемещений в пространстве, ко даже и творческих актов, создающих новые качества. Большую пользу приносит также слово природа, ставимое часто вместо слова материя. Специфическое учение диалектического материализма, заимствованное из диалектики Гегеля, о тожестве противоположностей и, следовательно, реализации противоречий на самом деле есть неточное выражение мысли о единстве противоположностей, нисколько не отменяющем закон противоречия. Сами диалектики-материалисты близки к тому, чтобы это понять. Ленин говорит: «тожество противоположностей («единство их», может быть,

*) Бердяев, «Генеральная линия советской философии и воинствующий атеизм», стр. 16, YMCA, Paris, 1932.

59

вернее сказать?)» *) Неудивительно поэтому, что очень часто диалектики ставят рядом оба эти термина: «тожество или неразрывность» (напр., Энгельс, 24), «тожество или единство».

Похвально стремление диалектического материализма освободиться от скудости механистического материализма и вскрыть богатое содержание каждого явления, как это указано, напр., Лениным в приведенной выше цитате из его статьи «Карл Маркс». Однако, диалектичность, обязывающая к сложности, и материализм, влекущий за собою скудную односторонность, как вода и масло, разделяются. Боязнь утратить материализм обязывает марксистов цепляться за догматы материализма, неизбежно обедняющего мир. Укажу следующие из их числа: миропонимание должно быть монистическим (Быховский, 32 с.); всякое бытие должно быть понимаемо, как пространственно-временное; состав сознания должен быть истолкован в духе сенсуализма, т. е. сведен к ощущениям; сознание должно считаться пассивным (бытием определяется сознание, а не сознанием определяется бытие); обязателен детерминизм, свобода должна быть отвергаема.

Вследствие этих связей с материализмом получаются следующие односторонности, кроме перечисленных выше, или непоследовательности в случае желания достигнуть всесторонности.

1. Диалектики-материалисты проповедуют монизм, тогда как истина о мире есть синтез монизма и плюрализма: единство основных принципов и смысла бытия при множественности качественных содержаний его. Попытка диалектиков признать творческую эволюцию, создающую качественно различные ступени бытия, не согласима с учением, что основное бытие есть материя.

2. Временной процесс предполагает сочетание временного и невременного; пространственный процесс предполагает сочетание пространственного и

*) К вопросу о диалектике, «Под знаменем марксизма", 1925 г., № 5-6, стр. 14.

60

непространственного; иными словами, односторонний реализм (признание только пространственно-временного бытия) есть заблуждение; истина о мире есть идеал-реализм.

3. Признавая на словах богатство и разнообразие мира, диалектики-марксисты в то же время хотят свести весь состав опыта к чувственным данным (сенсуализм); между тем, истина об опыте есть учение о сочетании в нем чувственных и нечувственных данных. Но диалектики-материалисты боятся малейшего упоминания о нечувственном аспекте мира: признание нечувственного связано с признанием духовного, а духа большевики-марксисты боятся, как черт ладана.

4. Энгельс и современные диалектики-материалисты говорят, что диалектика Гегеля была абстрактной идеалистической, а они заменяют ее конкретной диалектикой, так как имеют в виду чувственное бытие (см., напр., Деборин, стр. XXVII с.). В действительности чувственные данные цвета, звука и т. п., даже и взятые в их единичной «этой данности», но без взаимопроникнутости их со всем остальным богатым и сложным составом мира, суть такие же тощие абстракции, как и рассудочные понятия, напр., математики. Материалисты-диалектики видят только две крайности, которые обе суть абстракции: с одной стороны, рассудочные общие понятия, с другой стороны, единичные чувственные данности; глубин, духовного и душевного бытия они не видят, так как, говоря о нем, они обыкновенно имеют в виду не все богатство духовной и душевной жизни, а только одну не особенно существенную функцию, именно мышление в отвлеченных понятиях. О подлинной конкретности, которая есть полнота духовного и душевного творчества, эмоционального переживания своих и мировых ценностей, волевого целестремительного вмешательства в жизнь мира и воплощения всех этих функций в телесной жизни они не имеют ни малейшего понятия. Гегель, который был, в действительности, не идеалистом, а идеал-реалистом только плохо выразившим этот характер своей

61

системы, был бесконечно ближе к истине, чем диалектики-материалисты *).

5. Свою скудость и односторонность диалектический материализм обнаруживает особенно неприкрыто в исследовании самых сложных процессов, именно исторических. На словах они уже признали, что «более удаленные от производственного основания проявления общественной жизни не только зависят от менее удаленных, но и, в свою очередь, воздействуют на них». «На основе данного способа производства и вокруг соответствующих ему производственных отношений разрастается сложнейшая система взаимодействующих и переплетающихся отношений и представлений. Материалистическое пони мание истории отнюдь не благоволит мертвому схематизму» (Бых. 106). В действительности мы находим них повсюду скучищу не только мертвого, но еще и легкомысленно-поверхностного схематизма: самые разнообразные и глубочайшие течения духовной жизни, имеющие непреходящее значение, объясняются в их литературе влиянием «феодального» порядка, «буржуазного» строя, «дворянства», развития «торгового капитала» и т. п.

Образцом их мышления может служить следующее использование психоаналитических теорий Познером: «мещанский характер немецкой буржуазии, ее трусливость, неспособность к решительной борьбе с феодализмом привели к пышному расцвету литературы и философии, в которых она как бы старалась наверстать то, чего не могла достичь в политической области» (16). Итак, достаточно быть трусливым, чтобы создать расцвет литературы и философии; как-будто из отрицательного условия можно вывести явления творчества, требующие сложных положительных способностей.

Материализм — философия, столь явно несостоятельная и поверхностная, что объяснить упорство, с которым главные представители русского больше-

*) См. мою статью «Гегель, как интуитивист», Зап. Русск. Научн. Института в Белграде, вып. 9, 1933 г.

62

визма держатся за него, и фанатическую нетерпимость, проявляемую ими при защите его, можно только какими-либо глубокими психологическими мотивами и страстями, держащими их в плену. Главный из этих мотивов тот, что материализм всего прочнее и прямее связан с атеизмом; он наиболее пригоден для разрушения всех христианских религиозных представлений и чувств, и потому особенно привлекателен для большевиков, бешено ненавидящих христианство. В самом деле, христианство проповедует любовь, бережное отношение к человеческой личности даже и в борьбе с нею, оно воспитывает в обществе уважение к традиции, к старшим, к авторитету, здравый консерватизм, не отвергающий движения вперед, но избегающий болезненной ломки прошлого. Большевизм характеризуется свойствами, прямо противоположными христианской культуре. Большевики проповедуют ненависть к прошлому. Эта связь их души не с будущим, а с прошлым прекрасно выяснена в произведениях Бердяева: они живут ненавистью к прежнему обществу и притом не к отрицательным установлениям его, а к самим живым людям — ненавистью к буржуа, к дворянину, к священнику, к философу идеалисту. Ненависть к живой индивидуальной личности есть сатанинское чувство: оно, по меткому замечанию Шелера, сопутствуется печалью при наблюдении добрых свойств противника и злою радостью при обнаружении дурных черт его. Такое чувство никогда не руководится высокими мотивами. У революционеров в основе его лежат личные обиды, глубоко оттесненные в область подсознания: социальные, семейные и т. п. травмы, оскорбленное самолюбие, гордыня, тщеславие, властолюбие. Особенно ясно выражены эти мотивы поведения у большевиков: разрушение старого они производят, не стесняясь средствами самого жестокого насилия и проявляя полное презрение к человеческой личности; новый порядок, которым они хотят облагодетельствовать человечество, они вводят против воли «благодетельствуемых», в горделивой уверенности, что они лучше знают, кому что полезно.

63

В поведении своем они руководятся убеждением, что «все позволено ради достижения поставленной ими цели. Мировоззрение, развязывающее им руки, есть именно материализм и атеизм.

Диалектический материализм для большевиков более удобен, чем механистический. Сосредоточив все свое внимание на социально экономических проблемах, они хотят быть в своей области независимыми от естествознания (см., напр., Рязанов, стр. XI с.). Убеждение в изменчивости всех ступеней бытия, опирающееся на принципы диалектики, делает из этого мировоззрения хорошее оружие для революционного разрушения действительности (Познер, 30), Особенно удобна свобода от запрета нарушать закон противоречия. Как бы нелепы ни были результаты большевицкого хозяйничанья, как бы ни расходилась их политика с их собственными идеалами, стоит назвать противоречие «жизненным», и деятельность их оказывается оправданною. Так, напр., большевики дробят СССР на множество автономных национальных республик, искусственно культивируя язык и литературу у народностей, совершенно не склонных к обособленному от России национальному раз витию (по-видимому, в основе этой политики лежит цель: «divide et impera!»). Сталин в одной из своих речей говорит по этому поводу, что национальным культурам необходимо развиться, чтобы слиться «в одну общую культуру с одним общим языком». О государстве, которое согласно марксизму есть всегда эксплуататорская форма организации общества, подлежащая совершенной отмене, тот же Сталин говорит: «высшее развитие государственной власти в условиях подготовки условий для отмирания государственной власти — вот марксистская формула... противоречие это жизненно и оно целиком отражает марксову диалектику» (см. Познер, стр. 50).

Не истины ищут большевики в философии, а только удобного оружия для достижения своих революционных целей. Поэтому они, вслед за Лениным, восхваляют «партийность» в философии. «Маркс и Энгельс», говорит Ленин, «от начала и до конца

64

были партийными в философии, умели открывать отступления от материализма и поблажки идеализму и фидеизму во всех и всяческих «новейших» направлениях» (287). Под влиянием партийности отмирает самостоятельное наблюдение и исследование, развивается только интерес к защите окостенелых догм во что бы то ни стало. Самые средства этой защиты становятся все более наивными: это или ссылка на авторитеты, или брань, доносы, угрозы. Луппол в своей книге «На два фронта», направленной против «меньшевиствующего идеализма» и «механистического материализма», называет эти отступления от марксизма «вредительством», которое надо ликвидировать; сторонников их он называет «скрытыми вредителями» (стр. 9). А мы знаем, как большевики ликвидируют «вредительство»: посредством расстрела или концентрационного лагеря. Торнштейн еще более ядовита: она говорит, что игнорирование ленинизма, как высшей ступени диалектического материализма, есть «плановое вредительство» (стр. 4).

Стиль писаний большевиков поражает своей грубостью. В их литературе чаще всего встречается не тот язык, которым говорят крестьяне или рабочие, а тот, который распространен в некультурных, озлобленных мещанских семьях: он так и пестрит словами, оканчивающимися на -щина (поповщина, богдановщина и т. п.), -ка и т. п.; в нем не редкость такие тошнотворные сравнения, как «сто тысяч читателей Геккеля означают сто тысяч плевков по адресу философии Маха и Авенариуса» (Ленин, 299).

Еще отвратительнее, чем злобность, весьма распространенная в современной большевицкой литературе угодливость, желание не отстать от генеральной линии и каждым словом засвидетельствовать свою правоверность. Так, во всем строе жизни СССР и во всех теориях выдвинута на первый план общественность в противовес индивидуальному личному бытию. И вот Познер, говоря, вслед за Лениным, о том, что ощущение есть «образ» соответствующего внешнего явления, продолжает: диалектический

65

материализм идет дальше, он учит, что ощущения «возникают не просто, как пассивный результат воздействия внешних предметов на наши органы чувств, а как результат активного воздействия общественного человека на природу, в результате обратного воздействия на окружающую действительность» (47). Приходится думать, что воспринять желтый цвет песка может не отдельный человек, а только, напр., член артели, копающей пруд.

Данное выше изложение диалектического материализма и анализ его дает право на следующий общий вывод. Подлинный материализм, т. е. учение о том, что основное бытие суть движущиеся в пространстве непроницаемые частицы материи, а психические явления суть пассивное производное от движений материи скуден и неспособен к дальнейшему развитию. Диалектический материализм, говоря о материи или о природе, как основном бытии, наделяет первооснову мира богатыми качествами и способностями, но называть ее материей он не имеет никакого права. Видимость материализма он придает себе отчасти своею терминологией, отчасти непоследовательною связью с некоторыми остатками догматов подлинного материализма, отчасти посредством недоговоренностей и неясностей. В СССР диалектический материализм есть философия партийная, служащая не целям искания истины, а практическим надобностям революции. Пока в СССР господствует власть, подавляющая всякое свободное исследование, диалектический материализм не способен ни к какому плодотворному философскому развитию. У свободных мыслителей диалектический материализм быстро переродился бы в какую-либо сложную систему идеал-реализма.

66