В приведенном выше высказывании Маркса поднята проблема чрезвычайной важности – проблема человеческого сознания. Главное утверждение таково: «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание». В «Немецкой идеологии» Маркс обрисовал эту проблему подробнее:

«Итак, дело обстоит следующим образом: определенные индивиды, определенным образом занимающиеся производственной деятельностью, вступают в определенные общественные и политические отношения. Эмпирическое наблюдение должно в каждом отдельном случае – на опыте и без всякой мистификации и спекуляции – вскрыть связь общественной и политической структуры с производством. Общественная структура и государство постоянно возникают из жизненного процесса определенных индивидов – не таких, какими они могут казаться в собственном или чужом представлении, а таких, каковы они есть в действительности, т. е. как они действуют, материально производят и, следовательно, как они действенно проявляют себя в определенных материальных, не зависящих от их произвола границах, предпосылках и условиях.

Производство идеи, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь еще непосредственным порождением материального отношения людей. То же самое относится к духовному производству, как оно проявляется в языке политики, законов, морали, религии, метафизики и т. д. того или другого народа. Люди являются производителями своих представлений, идей и т. д., – но речь идет о действительных, действующих людях, обусловленных определенным развитием их производительных сил и – соответствующим этому развитию – общением, вплоть до его отдаленнейших форм. Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни. Если во всей идеологии люди и их отношения оказываются поставленными на голову, словно в камере-обскуре[148], то и это явление точно так же проистекает из исторического процесса их жизни, – подобно тому как обратное изображение предметов на сетчатке глаза проистекает из непосредственно физического процесса их жизни»[149].

Итак, следует отметить, что Маркс – как Спиноза и позднее Фрейд – полагал, что превалирующая часть человеческих мыслей есть «ложное» сознание, есть идеология и рационализация, что истинные мотивы человеческих действий остаются неосознанными. Согласно Фрейду, они коренятся в либидозных побуждениях человека; согласно Марксу, они коренятся во всей социальной организации человеческого общества, которая и направляет мышление человека в определенную сторону и препятствует осознанию некоторых фактов и имеющегося опыта[150].

Важно понять, что эта теория не утверждает, будто идеи и идеалы – не реальны и не действенны. Маркс говорит об осознании, а не об идеалах. Именно слепота сознания не дает человеку понять свои истинные потребности и идеалы, в них коренящиеся. Только если ложное сознание трансформируется в истинное, – т. е. если мы осознаем действительность, а не будем искажать ее рационализацией или фикциями, – мы сможем осознать наши реальные человеческие потребности.

Следует также отметить, что для Маркса сама наука и все внутренние ресурсы человека являются частью производительных сил, взаимодействующих с силами природы. Тем более Маркс ни в коей мере не отрицал влияния идей на эволюцию человека, как это изображает популярная интерпретация его работ. Он отрицал не влияние идей, а влияние тех из них, которые не коренятся в человеческой и социальной реальности и не могут быть, по словам Гегеля, «реальной возможностью». А главное – Маркс никогда не забывал, что не только обстоятельства создают человека, но и человек создает обстоятельства. Следующий пассаж должен показать, насколько ошибочно заявлять, – как это делали многие философы и делают многие современные социологи, – будто Маркс отводит человеку роль пассивного объекта в историческом процессе, видит в нем жертву обстоятельств.

«Материалистическое учение [в отличие от теории самого Маркса] о том, что люди суть продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно, изменившиеся люди суть продукты иных обстоятельств и измененного воспитания, – это учениезабывает, что обстоятельства изменяются именно людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан. Оно неизбежно поэтому приходит к тому, что делит общество на две части, одна из которых возвышается над обществом (как, например, у Роберта Оуэна).

Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только какреволюционная практика»[151].

Последняя формулировка – эта самая революционная практика – подводит нас к одному из наиболее спорных понятий в философии Маркса, понятиюнасилия. Прежде всего следует отметить странность того, что западные демократии обнаруживают такое возмущение по поводу теории, утверждающей, что общественный строй может изменяться путем насильственного захвата политической власти. Идея политической революции, прибегающей к насилию, вовсе не принадлежит Марксу; ею руководствовалось буржуазное общество на протяжении последних трех столетий. Западная демократия является дочерью великих английской, французской и американской революций; русская Февральская революция 1917 года и германская 1918 года приветствовались на Западе, несмотря на то что они прибегали к насилию. Совершенно ясно, что возмущение применением силы в современном западном мире зависит от того, кто и против кого прибегает к насилию. Любая война – это насилие; даже демократическое правление основано на принципе силы, который позволяет большинству использовать насилие против меньшинства, если это необходимо для поддержания status quo. Неприятие насилия аутентично только с точки зрения пацифистов, утверждающих абсолютную недопустимость насилия или считающих, что за исключением самообороны при нападении применение силы никогда не приводит к добру.

Впрочем, недостаточно показать, что идея насильственной революции (которую Маркс не считал возможной для Англии и Соединенных Штатов) соответствует традиции среднего класса; следует подчеркнуть, что теория Маркса представляет собой важный шаг в развитии самосознания среднего класса, представляет собой естественный вывод из его теории истории.

Маркс считал, что политическая сила не может достичь ничего такого, что не было бы подготовлено социальным и политическим развитием. Следовательно, насилие, если оно вообще необходимо, способно, так сказать, дать только последний толчок развитию, которое фактически уже произошло, но оно никогда не сможет породить чего-то по-настоящему нового. «Насилие является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым»[152]. Величайшее прозрение Маркса заключалось в том, что он вышел за пределы традиционных представлений среднего класса: он не верил в креативную силу насилия, в то, что политическая сила сама по себе способна создать новый общественный порядок. По этой причине, согласно Марксу, насилие в лучшем случае может иметь лишь преходящее значение, но не способно играть роль мотора трансформации общества.