И, возвращаясь к фильму «Матильда», третье, что существенно влияет на ситуацию, это то, что остается, так немного прикровенно, и, казалось бы не видно в публичном поле в информационном, это – то, что конфликт вокруг «Матильды» говорит о неком конфликте внутри элиты. И я тоже это покажу дальше на примерах. Здесь очень интересно, что пересекаются три очень больших проблемы, как некая общая точка наложения: потеря символического капитала государством, потеря символического капитала Церковью, что очень близко, потому что речь идет об интерпретации истории, о том, как мы понимаем прошлое. И здесь Церковь и государство уже сливаются и трудноразличимы. И третье – это некий конфликт, который все это подогревает.

Теперь, в чем проблема с этим символическим капиталом. Поскольку в последние пятнадцать, без малого двадцать лет взят курс на реконструкцию империи, то сформировалась очень интересная историософская парадигма: можно ли примирить историю Российской Империи и историю Советского государства? Это был сложный вопрос, и, вроде бы в девяностые, да, в общем, наверное, даже и в восьмидесятые и семидесятые, в советский период, ответ был бы довольно внятным: «нет, нельзя». «Мир до основанья мы разрушим, мы наш, мы новый мир построим» Водораздел жесткий. Российская Империя – это одно, а государство рабочих и крестьян – это что-то совсем другое. Но когда стала возрождаться империя, возник вопрос: империя – это что-то очень большое. Может ли исчезнуть империя? Ну, конкретно, Российская империя? И ответ сформировался такой: нет, империя исчезнуть не может. Да, есть большой проблемный период – первые годы большевиков, и Ленин, как глава государства. Но дальше все гораздо проще, потому что идеи мировой революции были оставлены, Сталин начал строить многонациональное государство, как империю. И имперский народ – это советский народ, и соответственно, советская империя является преемницей Российской Империи.

Есть в этой концепции проблемы? Есть огромные. Что делать с Церковью? Если Церковь была государственной в Российской Империи, то что делать с гонениями на Церковь, практически с уничтожением Церкви в конце тридцатых годов, в годы Большого Террора. Ну, оказывается, ничего страшного, потому что в 43-м году все-таки Сталин встретился с тремя оставшимися на свободе православными иерархами, и новый отсчет Церкви начинается с этой встречи. И дальше Церковь довольно благополучна. Я вам излагаю вот эту новую парадигму. Какое это имеет отношение к фильму «Матильда» и к тому, что мы сейчас обсуждаем? Самое непосредственное. Потому что сначала, соответственно, здесь тоже это связано с культом победы, о котором я говорил. Соответственно, если есть культ победы, если победа – это главное смыслообразующее событие истории России XX века, то она должна быть как-то персонифицирована. Но как персонифицируются победы? Конечно главнокомандующим. Поскольку Сталин был генералиссимус, безусловно, победа – это, конечно, победа народа, мы это тоже не забываем. Но Сталина совсем отложить, вынуть из этой картинки невозможно. Поэтому есть рассуждение о том, что: «Семинарский опыт Сталина все-таки дал ему некой, так сказать, православной духовности. Он, конечно, ее извратил, но она была ему не чужда, он был с ней знаком…». Есть великолепная книжка Игоря Курляндского, которая это все опровергает. Да, некоторые риторические приемы он, безусловно, использовал, из своего семинарского опыта, но, в общем, не более того.

Но что интересно. Сталин в этой картинке XX века не единственная фигура. Есть два правителя XX века, которые несут некий сверхисторический, если угодно, мистический смысл. Сталин, как герой, возродивший империю, и Николай II, как жертва павшей империи, олицетворяющий собой смерть, падение Российской Империи. Именно поэтому я поставил две карточки рядом. И подобрал так, чтобы они были стилистически близки. Действительно, они выстраиваются в один ряд. И этот особый сакральный смысл Николая II, который, в общем, по большому счету сформировался тоже, я бы сказал, в последние пять-семь, может быть восемь лет. Когда новая Россия, как новая империя стала себя осознавать. Вот в это время как раз и формируется новое отношение к Николаю II. В некотором смысле, я думаю, это исторически неизбежно. Но удивительно, пожалуй, что возник довольно большой круг людей, для которых эта концепция святости, «Святой Империи», это же империя, как концепт, она, казалось бы, теоретически может довольно нейтрально восприниматься православными. Но не воспринимается. Империя воспринимается, как нечто сакральное. Как часть некого священного устройства мира. И эту империю необходимо беречь. Если мы ее не сбережем, опять будут жертвы. Если мы от нее, пусть даже внутренне откажемся, мы не смеем больше называться православными. То есть этот филетизм, я бы даже сказал гипертрофированный филетизм нашего нынешнего российского православного сознания, он, безусловно, ведет к, если не обожествлению, то приданию какого-то совершенно особого религиозного статуса Российской государственности.

Безусловно, это выгодно, потому что после падения Советского Союза мы мучительно искали какую-то идентичность. Нигде ее не смогли найти. И поиск идентичности, как идентичности православной, все эти многолетние разговоры о том, что православие лежит в основе российской государственности, и т.д., в общем, привели к такому радикальному пониманию этой самой государственности, и места человека внутри. То есть по сути дела, родилось нечто новое. Когда мы нигде в Священном Писании не найдем в Новом Завете такой жесткой связки между исповеданием веры, личной верой и государством. Богу Божие – это на первом месте, кесарю – кесарево, это на втором. Богу Божие, запятая, кесарю кесарево. Мы это как-то вроде бы должны разделять. И вдруг оказывается, что не получается. Что запятая исчезла. И все слова написаны даже без пробела: Богубожиекесарюкесарево, нечто такое собранное вместе. И, на мой взгляд, получилось что-то другое. Мы ушли от православия в нечто новое. Я это называю «постсоветской гражданской религией», где тесно переплелось с одной стороны, православное, православные традиции, а с другой стороны традиции, которые относятся к советскому периоду жизни. В самом широком смысле слова. В общем, это естественно, потому что Церковь не смогла провести катехизацию. В общем, это, наверное, было и невозможно, когда миллионы ломанулись в Церковь в начале 90-х, провести катехизацию можно было только в каких-то очень маленьких кружках, больше нигде. А все остальные пришли в Церковь, крестились остались такими же, как были советскими людьми, жили в этой Церкви, а лет через 10-15-20 они сказали: «Постойте, мы двадцать лет в Церкви! Мы же настоящие православные! Нас двадцать лет никто не обвинял ни в чем, не говорил, что мы в чем-то неправы, поэтому, то, что мы говорим, это и есть православие». С одной стороны.

С другой стороны оказалось, что советское обладает силой и притягательностью по очень понятной причине. Потому что советское – это живое, это то, что связано с нашим личным опытом, нашим детством, нашей юностью, формированием нас, как личности. А православное – это что-то внешнее, привнесенное, реконструированное. И в соревновании живого, основанного на личном опыте, и искусственно усвоенного, и в общем, обладающего скорее статусом исторической реконструкции побеждает живое. То есть, конечно, внешнее наносное тоже остается, но наносным оказывается православие, а подлинно нутряным оказывается вот эта советская традиция. И с этим связано очень многое. Нынешнее раболепие всех перед церковным начальством, и барское поведение всех церковных начальников, пренебрежение священниками, общиной, приходской жизнью…. Конечно, не повсеместное, я скорее описываю некую общую ситуацию. Цинизм и лицемерие, которые в этой церковной системе сегодня воцарились. Это все на самом деле копирует советское.

Когда вопросы можно будет задавать?

Давайте я еще, наверное, минут 15-20, дойдем до конца презентации, а потом вопросы и обсудим.