Фиатира расположена на границе с Фригией, была одним из центров Катафригии (имеется в виду катафригийская или монтанова ересь, монтанизм, названная так, поскольку основатель ереси Монтан и его первые последователи происходили из Фригии. Возможно, автор смешивает понятия Фригии и катафригии –прим. ред.). Подобно Команам в Каппадокии (город, знаменитый в античное время благодаря храму сирийской богини Луны Ма–Энио –прим. ред.) это был жреческий город, совершенно не похожий по своим бытовым особенностям ни на какой из прочих городов седмисвещника. Под влиянием такого соседства оргийный культ Кибеллы составлял здесь главный предмет притяжений славы и общественного влияния. Культ этот служил источником, подымавшим тёмные бури ложного воодушевления, и держал над городом никогда не рассеивающийся удушливый мистический туман, где естественно, здешнее и потустороннее сливалось воедино.

Возглавляемый жрецами культ опирался главным образом на истерических женщин. Некоторые из них здесь приобретали культовое иератическое значение: они почитаемы были за одержимых божественными откровениями. Жена, восседающая на разъярённом звере – таков был символ этого культа. Софокл называет Кибеллу «великой матерью богов», «блаженной», «сидящей на льве, пожирателе быков».

С древних времён Кибелле поклонялись в рощах и дубравах, жертвы сопровождаемы были игрой на флейтах и ударами тимпана и в бубен. Великие же радения под разными именами происходили весной, экстазы человекобожия, переживаемые в этих оргиях, сопровождались плясками дико–языческими. Причём жрецы, надышавшись испарений волшебных трав, блуждая в потёмках сознания, со скошенными глазами и сверкая белками, выкрикивали с пеною у рта имя Великой Матери, поражая себя острыми орудиями, проливая свою кровь в жертву ей, доходя иногда до самооскопления. А девушки в полумраке капища приносили Кибелле в жертву своё целомудрие, отдаваясь под надзором жрецов чужестранцам, посещавшим культ. И в иступлённом трепете слияния плоти, при разобщении незнакомых языков, казалось, находили какие‑то залоги будущих беспредельных побед богини, ибо телом своим они тут уловляли не только тело, но и души пришлецов. Скопчество сацердотов (священник – пер. ред.) и половая сексуальная жертвенная готовность женщин – вот два полюса этой воинствующей мистики. В противность прочим языческим божествам, которые все были связаны с определённым городом и местным и странствующим народом, Кибеллане была божествомгорода какого‑либо или государства.

В III веке при Северах странствующие труппы «безбородых галлов», этих кастрированных нищих, с лихорадочно запекшимися губами, были известны везде. Их хриплые выкрики о продаваемых амулетах и чудесах, то угрюмо сосредоточенные, то мечтательно усмехающиеся чему‑то невидимому лица пляшущих спутниц, виляющих бедрами, распространявших под дребезжание sistrum–а (систр, трещотка – пер. ред.), судорожно дёргаясь, чувственный дурман, –были знакомы почти в каждом большом городе Италии и принимаемы за теофанию, т. е. явление божества на земле. Во многих местах культ этот сумел слиться с культом Митры–Диониса, и в начале III века оба они могли насчитывать адептов не меньше, чем Христианство.

Культ её был чрезвычайно заразителен, со своими блуждающими гинекеями легко переходил из страны в страну. В Риме величественнейший пантеон, построенный Агриппой, посвящен был Кибелле, как «матери всех олимпийцев». Изображение Кибеллы было поставлено посреди арены в Circus Maximus (Большой цирк, самый обширный ипподром в древнем Риме –прим. ред.) для возбуждения ристалищного пафоса.

В религиозном поклонении Юпитеру у Римлян не было ничего мистического. Это были акты, выражавшие почтение, но религиозного энтузиазма вовсе не было. Даже служение авгуров и гаданий было холодно, размеренно и ограничено правилами строгой обрядности. Поклонники держались вдали от божества и не входили с ним в общение.

Не то культ Великой Матери: тут душа стремится к общению с божеством, жаждет получить то счастие, о котором она тоскует.

Такая роль женщин в Катафригии была подготовлена и политическим прошлым этой страны. Когда за 550 лет до Р. Х. основатель персидской мировой империи завоевал Фригию, то поставил себе задачей уничтожить до корней воинственный дух в этом народе. Он воспретил мужчинам носить оружие; военные упражнения заменил обучению пляскам и пению, и, оттеснив мужчин на задний план, положил таким путём начало тому малодушию и изнеженности их, которая составила потом дурную славу этого края.

С другой стороны, οίκοσ–ная, т. е. домашняя, промышленность Фиатиры – наследственный источник благосостояния города – выдвигала на первый план женщин. Погружая все гинекеигорода в монотонные занятия, которые как нельзя больше умерщвляли впечатления внешнего мира, она тем развивала в ткачихах ещё большую склонность к опьянению мечтой. Тут чуть ли не в каждом доме жужжали веретёна, гремели ткацкие станки. А по канавам со дворов струилась на улицы пурпурно–красная жидкость, выливаемая из красильных чанов. В цвете том странные были чары: казалось, будто весь город захлёбывается в крови. Торговля же багряницами составила славу Фиатир, как некогда Вавилона. И если принять во внимание высокую цену пурпура в те времена и огромное потребление его для всякого рода публичных празднеств, – а с распространением Империи на весь мир число начальствующих лиц, облекавшихся в toga praetexta (тога с пурпурной полосой, знак аристократии, жрецов, должностных лиц –прим. ред.), значительно умножилось, то потребность в багряницах стала подавляющей. Это ещё выше подняло промышленность Фиатир, и вместе с тем значение фиатирских женщин – мастериц и одержимых.

Замечательно, что книга Деяний сохранила нам известие, что также и Христианство впервые было принято из жителей Фиатир – женщиной, некоей Лидией (Деян. XVI, 14). Эта Лидия вдали от родины, в военном городе Филиппах занимается поставкой произведений своего города – багряниц для римских легионов. Она смело приглашает к себе апостола Павла. Крестилась сама, обращает в Христианство близких и предоставляет свой дом подавдиторий апостольства. И потом этот дом делает сборным местом первых Фригийских христиан, с одинаковым усердием управляя торговлей, а, может быть, вместе с другими женщинами, Евдокией и Синтихией, тоже вероятно фригиянками, оказывает влияние на дела и распространение учения Церкви (Деян. XVI, 40; Флп. IV,2).

Что это так, видно из того, что Павел другим женщинам советует молчать в Церкви.

Эти резкие особенности Фиатиры в тот век великих религиозных катастроф языческого политеизма и кризисов, конечно, должны были создать совершенно своеобразные условия и для восприятия Христианства, когда оно здесь было проповедано. Фиатирская Церковь поставлена Христом в центре таинственногоседмисвещника, как подымающая свой огненный язык выше других. О ней и сказано Господом больше глаголов, чем о каждой из прочих.

После того, как примитивное Христианство выдержало борьбу с лже–апостольством в Ефесе, устояло против гонений в Смирне, тщетно попыталось явиться осуществившимся государственно, т. е. как Царство Божие, в Пергаме и на земле, – то здесь в Фиатире Христианству, имевшему столь великие обетования о своих судьбах, в поисках путей к осуществлению этих обетований, угрожала иная опасность–быть подхваченным на крылья оргийного лже–пророчества скопческих жрецов и истеричных женщин, которые склонны были выдавать своё дикое и обманчивое предвкушение победы над всем и вся за просветы, выдавать за исполнение обетований Евангельских о «едином стаде и едином пастыре».

{На обороте листа:

Христианство чувствовало себя обманутым, разбитым, запряжённым в какое‑то ярмо законности и обрядов. Оно обещало осуществление нового общества. Где оно?

Многим казалось, будто победная колесница Христианства остановилась. Такое впечатление, конечно, было обманчиво по существу.

Брожение святой закваски продолжало свою работу где‑то глубоко, и в этом заключалась его огромное органическое значение.

Но на поверхности открытия, для наблюдения, – эта обманчивая тишина, отсутствие ярких проявлений. Благодать вызывала нечто вроде ужаса при мысли, что жизнь так и замерла в своих наличных уродливых формах.

Странные надежды на счастье

Здесь Христианство точно помолодело от какой‑то страсти.

Всё Христианство страдало от неутолённого желания. Души требовали новой судьбы.

Зачаток счастия оказался слишком хрупким.

Верующим хотелось бы побежать быстрее, кинуться вперёднавстречу этому обетованному будущему.

Восторженность, доверчивость…

Образ Града Божия они носили в своём сердце, как семечко в плоде.

Христианство всех касалосьсвоейбольшой усталой души, обессиленной тем, что ей приходилось ожидать и без конца ожидать.

Они привычным усилием возносили душу из глубины своего тела и развевали её вокруг себя и над собою подобно дыму. Они чувствовали, как подымаясь, она остывает и слабеет.

И это нежное облако, истощавшееся в своём восхождении, опускалось и заставляло людей дышать по–новому.

Фанатичная склонность к оргиям.}

Годы беспощадно тянулись за годами. Медлительность Господа была тайной болью всего примитивного Христианства, и всё оно было в смущении и муке.

И вот для пылких христиан Фиатирских видеть Церковь Вознёсшегося Господа столь долго не достигающей победы на земле стало невыносимым испытанием и начало порождать мучительные сомнения в достаточности сил Самого Христа для задуманного Им дела, сомнения в Его твёрдом стоянии. И они, «жалея» Его, свою зоркость, свою силу, своё умение захотели (решили) придать Ему, нас ради человек распятому при Понтийском Пилате. Вот какой смерч религиозных искушений закружился над этой Церковью.

И как бы предостерегая Фиатирян от этого, Христос открывает Себя:

ТАК ГОВОРИТ СЫН БОЖИЙ, У КОТОРОГО ОЧИ, КАК ПЛАМЕНЬ ОГНЕННЫЙ, И НОГИ ПОДОБНЫ ХАЛКИЛИВАНУ…

Это значит, что дело Голгофского Мученика стоит не на просто–человеческой добродетели Его и не на талантах учеников, а на чуде Его богочеловечества. Вот ноги Его, не касаясь земли, клубятся, как ладан, уносимый к небу, ибо Он нравственно победил тяготение и вознёсся. И они же, как медь, чуждаясь усталости, несокрушимее всяких человеческих мышц. Ни для какой химии неслиянны эти два вещества. Так и Божество, и Человечество в Нём! Только в чуде Духа Святого эти две природы, столь несоизмеримые, могли быть соединены в Его Личности. Неопалимая купина! Вот на чём стоит и возрастает Его дело.

И путь Свой Он избирает не в помрачении ума, а верою, ибо у Него очи – как пламень огненный: ими Он пожирает цель, поставленную Себе. Все дела человека, не только те, что сам человек готов о себе открыть, но все мысли и намерения, которые пугливо прячут от постороннего взгляда и которые типичны для фиатирян и чрезвычайно важны в картине, бессознательные помыслы и склонности Он до корней видит: оценивая их, как самоцветные камни, годные или негодные к отшлифовке для возводимого Им здания. И если Он, столь неистово жаждущий исполненияСвоей Церкви, медлит, так что нам, слепым и малоумным, мнится иногда, что нет нигде никаких следов Его шествия, то это только кажется, потому что Своё домостроительство Он закладывает на таких глубинах душ и возводит в тайне такого множества сердец, что уследить за этим Фиатирянам нет возможности. А Он, и по человечеству ставший всевидящим, может. Его дело и путей они не знают, а Он знает их дела и пути и говорит:

ЗНАЮ ДЕЛА ТВОИ, И ЛЮБОВЬ, И СЛУЖЕНИЕ, И ВЕРУ И ТЕРПЕНИЕ ТВОЁ

{На обороте листа:

Суровые отвергатели государства

Жреческая тирания

Великие римские тени населяли пустынные камни развалин.

Вместо повышения настроения и бдительности многие попали в русло обольстительского благодушия и эсхатологической беспечности. Впали в самоуспокоение и самодовольство, которые должны быть чужды христианам.

Христианство внесло в мир совершенно новые идеалы человеческого общежития, подлежащие всё более и более полной реализации, и государствотак или иначе должно поступиться своим верховным значением.

Ум их всегда склонный к единству

Исконная тайна католицизма, чаяние мистерии духовного брака с Иисусом}

Какие это дела? Что за служение? Какое терпение «твоё»?

Известно, что в эпоху гонений Фригия дала несчетное число исповедников–мучеников. Целые города со всем своим населением шли на мучения и были умерщвлены. В моменты спокойствия и отдыха она держалась старого до–пергамского воззрения, в силу которого церковный вопрос считали делом самой церкви, т. е. харизматиков и иерархии, а никак не государства.

Она сумела отстаивать свою религиозную самостоятельность против государственногочеловекобожия, утвердившегося в Пергаме. Ангел примитивного Фиатирского Христианства больше, чем кто‑нибудь, боролся против засилия «светской» власти в делах церковных и после так называемого «торжества Христианства», ибо власть часто бывала опутываема влияниями, идущими от престола сатаны. Такой обличительный подвиг сопряжен был с опасностью навлечь на себя гнев этой власти и новые гонения.

Поэтому в Фиатире Ангелу, парящему над Церковью, пришлось употребить немало любви и труда на то, чтобы победить религиозный индивидуализм и рознь верующих предыдущей эпохи. Чтобы христиане не затерялись в мутных волнах языческой толпы, связать их в организацию прочную и борющуюся на земле за свои права и цели, осуществить между ними благотворительность, взаимную защиту и самооборону. Для христиан, столь склонных отдаваться под покров государства, это было нелегко. Среди множества верующих, разъединяемых давлением власти и приручаемых соблазнами благ земных, от неё идущими, – такая задача пророчески требовала труда, настойчивости, терпения, любви и особенно вдохновенной веры в Церковь, а иногда и революционной смелости. Вот почему нежностью дышат дальнейшие слова Христа:

ЗНАЮ… ЧТО ПОСЛЕДНИЕ ДЕЛА ТВОИ БОЛЬШЕ ПЕРВЫХ…

Какие это «последние дела»? По–видимому, Господь придаёт им особенно важное значение, если из‑за них потом прощает этой Церкви столь многое. В своей первосвященнической молитве в гефсиманском саду Господь говорил: «да будут все едино, как и Мы», «чтобы мир познал, что Ты Меня послал» (Ин. XVII, 11, 21). И вот по мере того, как число христиан множилось, вопрос оединстве их становился главным. Поэтому единение – это главное, чего должны желать христиане, ибо только в факте единения весь мир и все народы будут находить убедительнейшее доказательства Божественности учения Христа.

И вот, по–видимому, примитивная церковь Фиатир больше всех прочих избранных церквей была чутка к этой сверх–городской задаче Христианства на земле и имела волю к её исполнению. Это она запечатлевала трудами и делами, которые по ценности своей были гораздо больше «первых», т. е. таких же, какие совершала и Ефесская Церковь, – дела по утверждению учения и нового быта христианского.

(Сколько раз ждали и ничего!)

Изумительная Церковь эта, особенно в δευτηροσις–е своём, одна верит, что история – нравственно–целесообразный процесс домостроительства, а не бесцельное томление и диаволов хаос, одна чует, что в истории действуют положительные силы Божии. Одна не спускает очей с последней и бесконечно славной, как солнце, цели домостроительства – мистерии духовного брака с Иисусом, едино стадо и един пастырь. Поэтому из семи примитивных Церквей Асии она одна как бы предваряла события далёким предварением, переносит главные цели пастырства к далёкому будущему и тем становится теологичной и как бы пророчественной. Потому она поставлена в середине Церквей, но тут была и своя опасность.

{На обороте листа:

Δίδαχή τῶνδώδεκα ἀποστόλων (Дидахе или Учение 12 Апостолов – пер. ред.) (гл. XIII) говорит: «Отдай начаток от точила и гумна, от быков и овец, отдай начаток пророкам, ибо они первосвященники ваши».

Пророческий дух есть необходимая черта первосвященника. Этот дух был у Фиатиры и сделал её первосвященником среди прочих Церквей.

Наступил момент, когда Христианство точно вошло в середину притяжения другой планеты, центр тяжести христиан переместился.

Папа Стефан I(253–257) пошел еще дальше Виктора (Виктор I, папа в 189–199 гг. –прим. ред.) по отношению к Африканской церкви: отказал в приёме посла её и отправил туда повелительное послание по вопросу о перекрещивании еретиков. (См. Иванов, стр.12)

С учением Монтан выступает спустя немного после обращения в Христианство.

Они жили в какой‑то радостной огненной сфере, в неустанном вихре, в неровном неистовстве, словно жизнь каждого из них и всех вместе только теперь должнабыла начаться.

Род человеческий должен быть прекращен целомудренным воздержанием.

Ибо дано право говорить заповедями.

Суровые отвергатели государства.

Не в помраченном уме эти экстазы.

Христианское население впало в апатию. Оно бессильно было сопротивляться.}

Везде Христианству грозило вырождение: в Ефесе – в отвлеченную философему; в Смирне – в блаженство, отрицающее землю; в Пергаме – в двухсмыслие христианской государственности. Здесь же в Фиатире иерархия, уверенная в своём заместительстве Христу, понимала всю грандиозность задач Христианства: перерождение не только своей Фиатиры, но и всех, преображение царства мирского сатанинского в Царство Христово, Божие, для исполнения чего Церковь эта устремилась к тому, чтобы стать властью над властями, и совершился подмен целей.

Эта пророческая дальновидность, впервые делавшая из мирного эллинского Христианства грозную религию меча и силы, высоко подняла Фиатирский светильник над другими и сделала её красой Церквей Асийских. Все прочие Церкви, робко прозябавшие в стенах своих городов и с поникшей головой, её мерой стали мерять добро и зло в своих внутренних делах, в её учительные доспехи облекались, когда надо было бороться против врагов у себя дома. Ей подражали.

И вот тут‑то на пути к столь великим задачам, эта Церковь–воительница становится приразима влиянию лже–пророчественных вихрей Кибеллы: мечты оргийные, идущие из тёмного и поганого капища, также летели к захвату власти над властями. Также рвались за стены Фиатиры и с триумфом на жизненном ристалище, ибо соблазнительный призрак владения миром здесь издревле витал над умами. И дико–языческий хмель чувственного мистицизма, который кружил головы жрецам и спутникам пророчиц Кибеллы, стал теперь опьянять и многих христиан Фиатирских.

Сопротивляемость этому соблазну у Церкви падала по мере того, как харизматические дары Св<ятого> Духа повсюду стали меркнуть.

Таким образом, Катафригия и Фиатира скоро действительно сделались исходным пунктом энергичнейшего монтанистского движения. К середине II века оно перекинулось далеко за стены Фиатирыи начало потрясать, волновать примитивные церкви Асии, Понта и даже Фракии ложными чудесами своего фригийского «Параклета» (Дух–Утешитель, обещанный в Евангелии Иоанна –прим. ред.), которые были принимаемы за харизмы не менее Божественные, чем ниспослание огненных языков в день Пятидесятницы. У главы же этой лже–харизматической секты – Монтана, кастрата, человека совершенно неучёного и, значит, не могущего корректировать себя Писанием, бывшего жрецом Кибеллы, и лишь недавно крестившегося в епископском одеянии, остались и в христианстве неразлучные спутницы женщины – свои Пифии, живые раздаятельницы таких лже–харизм (их звали Приска (Присцилла) и Максимилла –прим. ред.).

Это Катафригийское движение в бурном избытке принудительной воли к власти скоро впала в обольщение наместничестваХристу –Осуществить своими силами главный завет Евангелия: собрать и организовать якобы заблудших и рассыпавшихся христиан разных Церквей Асии в едино стадо. С фанатическинаглым пафосом и несравненным искусством симуляций и имитации, монтанисты ниспровергали в соседних церквах апостольские установления и больше всего старались «высвободить» христиан в каждом городе из якобы «малодушного прозябания» под властью местных епископов и гражданских властей и условий быта и образовать особое, подчиненное одному монтанистскому главе воинствующее общество, которое подымалось бы над границами городов и якобы приготовляло всех к пришествию «Иерусалима Небесного», которое откроется во фригийском городе Пепузе. Эти люди так решительно обманывали себя, что трудно было им не верить в тот век веры.

В Асии многие Церкви признали божественность Фиатирских пророков. В черных хламидах, измождённые постом и серьёзные, как смерть, эти «пророки» ни в чем не погрешали против догмы, но выступали, однако, в убеждении, что то Христианство, которое они оставляли позади, не было жизненно. Они учили, что «истинное» Христианство только в них начинает своё бытие, и декларировали и провозглашали самые чрезмерные обетования. Выдававший себя за мученика (симулируя) монтанист Фемизон обращается на подобиеверховных апостолов Петра и Иоанна ко всем Церквам мира с «соборным посланием» καϑολική έπιστολή.

{На обороте листа:

Суровыеотвергатели государств

Весь смысл этого переворота только в том, что он есть единственный способ обнаружения должного в жизни церквей.

Прогресс есть движение сущегопо направлению к должному, есть торжество должного в сущем

Оно превратило теорию развития и вскисания в теорию прогресса, внесши в него телеологический принцип, местный культ своим изуверством и преобладанием жреческой тирании

Религия и наука помогали их алчности.

Захватить вселенную это была мечта здесь (далее фраза не разборчива)

Много разных чудес были сочиняемы и рассказываемыфиатирянами для того, чтобы отбить охоту у других народов ездить и пускаться в далекие края.

Они умели молчать.

Они одни знали, что везде море как море, берег как берег, люди как люди

Торговая алчность их велаиз одной страны в другую, и они первыми узнали, что свет велик.

Эта истерическая женщина вся из нервов, вся из страхов, всегда в экзальтации.}

Считая себя последними и потому главнейшими носителями окончательных откровений, изрекали новые заповеди: осуждали брак и военную службу в защиту государства, но, разумеется, в нужную минуту готовы были благословить всякий меч в защиту себя, отвергали искусства, зрелища, всякие удовольствия. Эти самозванцы апостольства, ловко смущая умы бурным красноречием на перекрестках фригийских городов, приёмами религиозной демагогии сеяли новое и воинствующее суеверие там, где великое дело могла сотворить разоблачением только вера и терпение святых.

Замечательные учители Церкви смотрели на них, как на бесноватых, и указывали на то, что Монтан и одна из его спутниц кончили жизнь самоубийством. Мученики Церкви в темницах и на казнях держались в стороне от бывавших тут же монтанистских мучеников. На нескольких соборах в АсииМонтанизм был обличён и окончательно осуждён на соборе в Иераполисе в 173 году (собор был проведён под председательством местного епископа св. Апполинария Клавдия, присутствовали 26 епископов из других городов, точный год его проведения неизвестен –прим. ред.).

Но положительными заслугами святых фиатирян объясняется то, что Христос лишь «немного» имеет против них за грех попустительства этому лже–пророчеству ΚατάΦρύγας (катафригийский – пер. ред.). Обетование Божие – «И будет Едино стадо» есть святыня, но она же может стать и опасным идолом, требующим человеческих жертв и возбуждающим неистовую эсхатологию.

Теперь от Пепузы ничего не осталось, нельзя указать даже места, где она была располагаема. На месте греческой Фиатиры жалкие развалины, среди которых ютятся турецкие деревни с двумя–тремя христианскими храмами, прихожане которых ничего не знают о прошлом своей Церкви. Но дело Фиатиры этим не кончилось. Еще во II веке монтанизм из Малой Асии через Тертуллиана (†220) получил быстрое распространение в цветущих церквах Латинской Африки, и совершенно захватив их мышление, переплестнулся в донатизм. Оттуда он перекинулся в Рим, где был формально осуждён. Но, тем не менее, к неописуемому удивлению всего Христианства Папский secretarium (секретариат – пер. ред.) вдруг заговорил тем же нагло–повелительным тоном монтанистским, симулируя (неразб.), при уроженце латинской Африки папе Викторе (187–200) по вопросу о времени празднования Пасхи. С тех пор монтанистская психология с её избытком принуждающей воли и неистовства оказала самое решительное влияние на характер высшей Латинской иерархии. Предпосылками к тому можно найти творения Киприана, Минуция Феликса, Лактанция, Августина, Иеронима, папы Григория Великого и особенно в дальнейшемполупелагианский характер богословия. Позднее здесь монтанизм стал проявлять себя под другими именами: то клюнийского движения, то доминиканцев, то zelanti (термин, применявшийся с 13 в. к консервативным, охранительным членам католического духовенства– прим. ред.) всякого рода и ультрамонтантство (странное совпадение в словах!).

Теперь понятно, какую Церковь знаменовала Фиатира. Римскую!

Этой Церкви Христос, держа в руке звезду, говорит: «НО ИМЕЮ НЕМНОГОПРОТИВТЕБЯ, ЧТО ТЫ ПОПУСКАЕШЬ ЖЕНЕ ИЕЗАВЕЛИ, НАЗЫВАЮЩЕЙ СЕБЯ ПРОРОЧИЦЕЙ (т. е. высшим представителем Христа на земле), УЧИТЬ И ВВОДИТЬ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ РАБОВ МОИХ, ЛЮБОДЕЙСТВОВАТЬ И ЕСТЬ ИДОЛОЖЕРТВЕННОЕ.»

Из Библии известно, что Иезавель была финикиянка, дочь жреца Астарты в сатанинском городе Сидоне, который вёл тогда торговые дела мирового размаха. Вся земля и море, как добыча, расстилалась (лежала) пред ним, были носителем чувства реального широты земли. Сделавшись женою Ахава, царя Израильского, Иезавель, пользуясь своим положением, избивала истинных пророков Иеговы и ввела в Израиле в противность святой мистики Скинии, т. е. Плоти чаемого Мессии, свой свирепый культ чувственного мистицизма с блудом на высотах, для чего вызвала из Финикии до 1000 жрецов и жриц, предоставив им в стране все высоты для ритуальной проституции. Когда же и где повторилось это в Латинском Христианстве?

{На обороте листа:

Этот монтанизм в корне подрывал всю примитивную иерархическую организацию Церкви и выступал грозным её противником. Совершив подмену целей, антицерковную революциюмонтанизм пап поднимал ни во имя какого‑либо новшества, всегда отпугивавшего робкие умы, а во имя возврата к высокочтимой старине, к благодатной харизме апостольского века: «ТыПётр..». Вот откуда успех.

Рим – этот вечный тиран народов

Католичество с его презрением в светской власти Urbis et Orbis (города и мира – пер. ред.)

Папы сознавали свое призвание: вырвать Церковь из оков языческого государственного деспотизма и руководить независимым её духовным развитием. Право и титул Pontifex Maximusи исключительное обладание ими они должны были с бою взять себе у Императоров. Всё это стоило для пап тяжелой борьбы.

Папы решили освободиться от гнёта, налагаемого на них старинной тиранией Императорского права.

Фанатическая склонность к оргиям.

Древняя римская жажда беспредельного могущества охватила их, быть боготворимыми кумирами для народов…

Они составили себе слишком гордую идею о своей апостольской миссии. Они присвоили себе бесконечное могущество.

Они рождались с манией величия в душе. Страсть к вечной потребности быть главой, руководителем, центром, особенно чувствительно было в ту пору всеобщей анархии. Они нашли, в чём быть первыми, самым знаменитым, самым великим. Они хотели совершить нечтогигантское, великое, неслыханное, от чего преобразится лик земли и сердца людей и обращение варваров севера.}

Постепенно возвысившись, Иерархи Рима, млея пред кумиром былого величия Цезарей и с воображением, полным оргий властолюбия, гнева и мести, как новая Иезавель, захватила все высоты в Церквах: Южно–Италийской, Миланской, Галльской, Британской, Испанской, Сицилийской, Кельтской, Франкской и др. И везде вместо прежних епископов, якобы робких, без горизонтов и малодушно прозябающих, она посадила своих примасов, которые вдохновлялись её богочувствием, её страстями и руководились её стратегией. (Эти цари, засыпанные житейским мусором. Тихий полусонный покой обволакивал их.)Так на Западе над церквями, ведущим своё предание от эллинских общин Малой Асии, поднялся по–монтанистски связанный союз, и над славными честными епархиями и аббатствами на местах возвысился особый тиранический верх, облечённый в златотканые жреческие одежды и суеверные легенды.

Как же могло произойти это?

С тех пор для этого верха «добром» стало всё то, что помогает ему, а «злом» всё, что обличает его. На основании этого перестраивалась нравственная скала «добрых дел», где верхнее оказалось внизу, а нижнее наверху.

По единодушному учению апостолов происхождение «всякой» гражданской власти – божественно. Наличной властью даётся каждому народу Слово Божие о нём самом: слово кары или милости. И истинные христиане, испытывая себя, убеждаются, что власть всегда говорит языком, каким говорят его мысли. Повинуясь ей, хотя бы и с болью, мы познаём полно и опытно Христа промыслительную близость к нам, как судьи милосердного и спасающего. Приятие учения этогов страхе Божием и с покорностью заставляет каждого христианина совлекаться политического воображения и своеволия, но зато приоткрывает в глубине потрясённого сознания Coelumcordis (небесное сердце – пер. ред.) и выход из мира сего в иной высший план,–дверь к подлинной мистике плоти. Неприятие – закрывает эту дверь и оставляет человека прикованным к здешнему плану. И вот, когда папа Григорий I, вслед за Августином («О граде Божием», кн.4, гл.4 –прим. ред.), начал решительно учить, что «все земные царства суть в существе только magna latrocinia (большие разбойничьи шайки– пер. ред.), созидаются руками человеческими» и что «происхождение их постыдно и преступно»,–то это революционное учение, сделавшись преемственной динамикой Римской Кафедры, послужило для позднейших пап молотом, которым они сокрушали самых опасных своих врагов не меньше, чем учением о страшном суде. Но зато этим они навсегда закрыли для христианских народов Запададверь к Мессианской тайне о Плоти и бросили многие будущие поколения на путь анархии политического нигилизма и революций без конца.

После этого западные христиане могли служить государству, но уже только как скрытые враги и, во всяком случае, плохие слуги, ибо всё существо их с содроганием отступало пред заповедью: «всяка душа власть предержащих…». Лишение же мирян Чаши Евхаристийсной с целью выделить и возвысить служителей Алтаря обрекло эти западные народы на бесплодие внешнего подражания Христу, симуляции святынь и грех чувственного мистицизма.

Так после IX века на Латинском Западе у пап пора пастырского смирения и честного мышления миновала. То, что едва брезжило на пороге сознания прежних знаменитых епископов: Виктора, Григория Великого, Льва, Григория II, Григория III, Захария и Стефана, теперь окончательно овладело их преемниками. Пьянящая идея быть боготворимым кумиром для народов идревняя римская жажда беспредельного могущества охватила их и вспыхнула, как падшая звезда, на их челе. Если раньше эта иерархия томилась тем, что не находила арены достаточно обширной и свободной для своего властительского гения, то теперь в лице Папы Николая I (папа римский с 24 апреля 858 по 13 ноября 867 года, идеолог папоцезаризма, самый значительный понтифик эпохи Каролингов –прим. ред.) она нашла эту арену.

{На обороте листа:

Гордость и высокое мнение о себе не давалось папам легко. Им с ранних веков приходилось страстно бороться с сомнением по отношению к себе. Это доставляло им много страданий. Гордыня увеличивает чувствительность и побуждает надевать лицемерную маску для избежания уколов и неприятностей. Так Григорий В<еликий> именовал себя «раб рабов Божиих», отказывался от титула «Вселенский».

Он стал олицетворять тиранию латинского народа над всеми народами земли.

Везде они умели находить соумышленников и уловлять ту связь людей, которая создаётся общностью порока или преступлением.

Конспирация возникала…

Выбирая пап или генералов орденов, им надобен был сотоварищ ещё более решительный, ещё более преступный, чем они сами, для того, чтобы оправдаться пред самим собой.

Кровь стучала у него в висках при мысли, что когда‑нибудь он сможет исповедывать эту божественную женщину и чувствовать в интимной темноте исповедальни прикосновение её шелкового чёрного платья к своей потёртой люстриновой сутане.

Народы эти находились во власти того исторического недоразумения, будто…

Эти атеисты, красным плащом прикрывающие свою грязь и бессовестность…

Странная радость наполняла их, что их любят «святые»,

где кончается душа и где начинается тело, они не знали теперь.}

После же разрыва с Константинопольским патриархатом, открыто поставив себя выше Соборов и перенеся главные свои задачи в будущее, папство не видело больше пред собой никаких запретов канонических и вырвалось из подданства также и Императору Византийскому,–и, наконец, очутилось лицом к лицу пред волнующимся морем варварских народов по ту сторону Альпийских ледников. Пользуясь детским состоянием ума и религиозной впечатлительностью этих народов, папы стали проповедывать им своё новое воинствующее суеверие, ложную легенду о «княжестве» Симона Петра над прочими апостолами Христовыми и будто бы ап. Пётр был 25 лет епископом Рима. И это только для того, чтобы потом утвердить на этом другой, более нужный для себя догмат своего исключительного наместничества на земле и единовластия в Церкви. Наместничество сначала Петру, потом–Агнцу Христу и, наконец, Богу, Отцу Небесному. Теперь Богу уже не о чем заботиться на земле, незачем управлять. Мы заботимся! Мы управляем! А когда этого монтанистского самозванства было недостаточно, тогда в умы этих же новых народов были влиты другие яды, другие преступные вымыслы: будто первый христианский император Константин «подарил» всю Западную Половину Империи Папам, и что поэтому папы должны быть верховными главами и державцами вселенной. И это, якобы, и является исполнением обетования о «едином стаде и едином Пастыре» и т. п. и т. п. Варвары были взрослые дети, смелые в битвах и кулачных расправах, но чрезвычайно робкие умом. Они охотно верили этому: гордые короли и рыцари, только что зародившиеся ученые, забитые поселяне.

К этому времени на Западе от древних корней снова всплыл в душах народов призрак всеохватной принудительной государственности, хищной, кровожадной. На него‑то и воссела победившая иерархия, выдавая это за полноту Церкви. Как новая Кибелла, она почувствовала себя великой, как Бог, по сравнению с прочими церквами, древними апостольскими, и поставила себе задачу: воинствуя, расшириться далеко за Альпы, вечно окутанные манящим туманом. Туда уносилась её воля, жаждущая добычи. И решила сделаться религией все–светной. Однако, первое увлечение блудящими огнями «успеха» было непрочно. История свидетельствует, что карающей рукой Божией папство тотчас после Николая I с этой высоты было низвергнуто. Поддерживающая его клерикальная олигархия с Анастасием Библиотекарем (810—879 гг., антипапа в 855 г., церк. и полит. деятель, историк, переводчик –прим. ред.) во главе разбросана. Глубоко было падение это. Оно длилось почти два века. Папский престол в эту пору занимаем был самыми недостойными личностями, и они часто сменялись убиванием друг друга, погибали от ножа, верёвки или яда. Икак знамение, папство было игрушкой то в руках буйных анархических латинизированных баронов–варваров, то в руках фуриозных порочных женщин Иезавелина типа. Но, увы, причину такого посрамления ревнители папства усматривали не в отнятии Чаши у мирян, не в узурпации светской власти и не в анархическом отношении к государству, и не в своих обманах канонических, а в связанности клира апостольским таинством брака и узами семьи, и <в>происходящим отсюда равнодушии к смело поставленной папами сверкающей задаче.

И вот Папство, поднятое новой приливной волной монтанизма, в лице Григория VII (1020/1025 – 25 мая 1085, папа римский с 22 апреля 1073 г. –прим. ред.), вместо покаяния, пошло по прежнему пути ещё дальше. Окружив себя, как трубными звуками, красными мантиями своих приспешников, атеистов в рясах, он стал учить, что источником духовной власть был Христос, а светской–нечестивый Нимврод (или Нимрод, по родословию, приведённому вкниге Бытие, – сынКушаи внукХама–прим. ред.). И под предлогом высшей святостиГригорий VII решил ввести обязательный целибат для клира. Этим монтанистским аскетизмом священники на всём Западе отлучались от апостольской святыни брака клеветою на плоть и завистью, а от верующего народапропастью.

Вечно неудовлетворённые, они теперь за немногими исключениями вынуждены были делаться жрецами Иезавелиных страстей и её стремлений. А это, в свою очередь, на всём Западе потребовало и со стороны женщин половых жертв и жертв без конца, под внушением, что те, кто жертвует своим «Я», – так божественны, что не могут грешить. И вот под звуки грегорианских напевов и бархатный гул органа поднялся нескончаемый любодейный шепот у исповедален, а сакристии (ризницы –прим. ред.) стали подобны капищам, где опустошённые припадками чувственности тела жрецов и женщин, посвятивших себя этой новой религии, делались одержимы воинствующим мистицизмом, в котором под именем божественной любви скрывается плотская экзальтация. С тех пор над этою Церковью навис никогда не рассеивающийся мистический туманКатафригии.

{На обороте листа:

Они только посредством лжи имели возможность давать жизнь тому, что в них было, и что требовало своего права на жизнь.

Их душевное состояние делало ихпохожими (?)на Бога, у ног которого молится страждущее человечество о счастье, свободе, о спасении.

Это материалистическое и магическое превращение религии Христа в Финикийский <культ>.

Огонь фанатизма смешивался с ребяческим благочестием.

Мадонна становится фетишем. Она требует странного, иногда кровавого культа.

Все церкви, и национальные и местные, Запада подчинились её влиянию, как руководительнице целого христианства, носительнице конечного идеала его, который она призвана осуществить.

Эти святые нищие жили на земле, как в раю.

Фанатическая склонность к оргиям.}

Понятно, что сожитие с тою смиренной частью Латинского Христианства, которая осталась верна Евангельской чистоте, кротости и хилиастическим обетованиям, могло состояться только потому, что у этих приспешников Иезавели лица прятались под масками, они притворяются верующими, не уступают ни одной легенды, ни одного догмата, ни одного обряда, образовали из себя сплоченную олигархию, правящую курию и обращались к епископам местных церквей, к императорам и королям варварского мира, демагогичноподымая везде толпы народа и монахов против апостольского установления женатых священников. С безжалостною повелительностью и обличениями, имитируя сурового пророка, говорили о необходимости чистоты у алтаря, весьма искусно умея скрывать свои подлинные цели. Махая дымящим кадилом пред иконами Христа, они продолжали распевать по тем же нотамTe Deum (благодарственный молебен – пер. ред.); а обращались к мечте о своём человекобожии при возгласе oremus (помолимся – пер. ред.), в честолюбивом бреду распростирались пред образом своего превосходства над светскою властью унижаемых и низвергаемых императоров и королей. А при словах Gloria in excellis (слава в вышних – пер. ред.) помышляли об опьянении человеческой славой на мировом престоле в чертогах Латерана (дворец в Риме, резиденция пап –прим. ред.).

Так употребляя христианские имена для обозначения опыта совсем нехристианского, попадали в плен трёхмерного пространства и устанавливали у себя в Италии и везде за Альпами такие же отношения ко Христу и святым, как к идолам –кумирные, ставя раскрашенные истуканы их в храмах.

Естественно спросить: а детски верующие массы народные? Ведь были же между ними святые с сокрушённым сердцем, подлинно пророческие души. Неужели они не чувствовали этих подлогов? Чувствовали! Они давно уже жили со смутным сознанием совершаемого кощунства. Возвращаясь из Рима, все эти босые пилигримы со вздохами рассказывали на протяжении веков одно и то же: они видели там один «блуд на высотах», святокупство, любостяжание, роскошь, грабёж, интриги, адская политика и не целибат, а содом, вопиющий к небу. Но вместо огненных обличений и мужественной борьбы, чтобы сокрушить эту тиранию зла на столь высоком месте, с безнадёжным фатализмом склонялись перед этим понтификальным верхом, как перед Провидением, пути которого, мол, неисповедимы.

Так на Латинском Западе, в подобие асийскойФиатире примитивной, сложились под одним и тем же словесным покровом две религии, но в тайне с разными ликами и противоположной судьбой: одна – Иезавель, Жрица страсти, Кибелла, сидящая на Звере – чудовищная пародия на Христианство, и другая – подлинная Церковь святых, стыдливых душ, которые боятся споров и уступают старшим. Но эта Церковь отягощена грехом попустительства. Первая несёт с собой повсюду «железное иго древнего Рима» и чувственный мистицизм. Она имеет рост во зле и падении и кончает «глубинами сатанинскими», semper cadens (всегда падает – пер. ред.). У второй нет внутреннего саморазвития и роста в глубину. Имея тяжкую тень на сердце, она главные усилия должна употреблять лишь на то, чтобы едва сохранить обладаемое сокровище веры и нежно звучащиехилиастические предчувствия обо всем Христианстве.

Понятно, что это раздвоение скрыто для человеческого взора, а видимо только Его очам, которые как пламень огненный. Этот болезненный симбиоз не был бы возможен и не был бы так длителен, если бы у них не было какого‑то общего греха. В чём же грех этот?

И там и здесь люди снедаемы одной и той же идеей наместничества Христу, к которой так фатально всегда приразимочеловекобожие. И там и здесь мысли о Его страждущей человечности вырождаются, как когда‑то в азийскойФиатире, в молчаливую евионитскую (Евиониты— «эвьоним», то есть «бедные» —иудействующиехристиане, продолжавшие придерживатьсяМоисеева закона–прим. ред.) мысль о Его бессилии вывести свою Церковь, гонимую и обременённую, к торжеству на земле.

{На обороте листа:

Но можно ли вообразить себе очищение Бога, т. е. совершенствование совершенного? И кто решится на сострадание Богу?

Знаменитые и колоссальные монархии, лежавшие за Евфратом.

Исполинские формы Империй, которые давно уже прошли «по пути к своей гибели…»

Латинская Церковь не создавала Государей, не рождала, она ставила их, и только санкционировала их власть, которую они достигли захватным путем.

Жреческая тирания

И жертва готова рискнуть(?)

Не могло родиться глубокой привязанности к государству, т. к. оно не могло дать таких общественных привилегий, как Церковь, прелаты, епископы, генералы орденов, кардиналы.

От времён апостолов при совершении Таинств действие Св. Духа было на первом плане, дело же человеческое считали ни во что. Отсюда формула: «крещается», «причащается». Теперь же Дух Святой отодвинут, а выпятилось на первое место человеческое «Я», «Я», «Я» сацердотов. «Я крещаю», «Я отпускаю», «Я объявляю вас мужем и женой»… За завесой такого извращения и происходит подмена Евхаристии Христовойидоложервенной Иезавелью.

Нечистые таинства Кибеллы

Фанатическая склонность к оргиям

Женщины, подобные тигрице, с разъяренным воображением

Дело, доверенное женщине, идёт вернее

Ты хочешь совершить таинство, которое считаешь суеверием}

Основной принцип средневековогокафолицизма – это принцип принуждения. Легкомысленно думать, что этот принцип имел своим основанием лишь произвол (злобность) кафолического духовенства. Напротив, редко какой‑либо другой принцип имел такие широкие и глубокие идейные основания, а также высокие моральные оправдания, как этот принцип принуждения или насилия во имя осуществления Царства Божия на земле.

Ведь именно перво–христианский аскетизм не только оправдывал, но и предписывал жестокость, необходимую для умерщвления плоти и спасения души. Великая концепция «Града Божия» на земле, созданная бл. Августином и очаровавшая человека своим неземным превосходством над сокровищем мира, вдохновляла целые поколения людей на поиск путей для его осуществления.

Навстречу их томящемуся духу вышла Церковь. Она не могла не освятить величайшую жестокость, поскольку последняя «гостиная плоти» человека в то же время делает его рабом. Церковьопираетсяна человека, отрекшегося от мира и, следовательно, всецело отдавшегося Церкви. Последняя достигла необычайного могущества и уже во имя власти не останавливалась ни пред каким насилием, оправдывая его всё той же заповедью: «распятия плоти».

Отсюда среди подавленных низов народных в «подражание Ему» создались бесчисленные рати нищенствующих монахов с еретическим культом бедности, как совершенства. А наверху папы в наместническом пафосе также еретично решили Его святому неумению побеждать придать своё умение. Его милосердию – свою неумолимость; Его кротости – свою мощь; Его терпению – свои кары; Его победе над смертью – своё презрение к смерти; Его галилейски тесному кругу сердечных воздействий – свой мировладычный размах. И вот в Иннокентии III (папа римский с 8 января 1198 по 16 июля 1216 года, в его понтификат папство достигло вершины своего могущества –прим. ред.) древняя фиатирская мечта, теперь усиленная тысячеустными «amen!», «amen!», «amen!», идущими из всех стран Запада, шатала их, как пьяных.

Властительскую утопию этой лже–церкви нищенствующие монахи проповедывали как религиозный догмат, как канон канонов, коего каждая буква священна. Для круга же ответственных умов: пап, кардиналов, генералов орденов, докторов теологии, которые налитыми кровью глазами бросали терзающие взоры на греческий Восток и на partesinfidelium (края неверующих – пер. ред.), – для них началом жизненного совершения, высшей реальностью стал уже не Христос, а чаемое человекобожноеобъединение приспешников Иезавелиных – «Едино стадо и Един пастырь»! Но кто тут будет пастырь? Не князь ли мира сего?

Так Фиатирскиелже–харизмы – гнев Кибеллы и блуд Иезавели – сделавшие из уважаемейшего и смиренного некогда епархиота города Рима воинствующего первосвященника всемирного, были поистине вавилонским красящим веществом, в которое окрашивались теперь все одежды: и теология, и каноническое право, и понимание истории, и стратегии этой роковой религии в Христианстве.

Невольно хочется воскликнуть: но разве не «едино крещение» исповедывали обе эти части латинского Христианства? Не единого ли Тела и Крови причащались? Неужели благодать Христова перестала здесь врачевать немоществующия и дополнять оскудевающия? Какая из Церквей не впадала в ошибки и преступления? Ведь действенность таинств не зависит от чистоты совершающих литургов, – так охотно учила Иезавель.

Значит, есть какая‑то грань, когда дело идёт о чём‑то более существенном, нежели чистота литургов. Это когда самая система богочувствия разрушает или точнее исключает условия динамики таинства, тогда совершается лишь пустое подобие Евхаристии. Здесь Змей древний, овладев умами, подсказывает мысль о необходимости создания «великого кумира», который даст твёрдость и единство церковному стаду. ИИезавель учит рабов Христовых

ЛЮБОДЕЙСТВОВАТЬ И ЕСТЬ ИДОЛОЖЕРТВЕННОЕ…

Через эту ложную харизму атеистов в рясах и тиарах и подмен конечного идеала Евхаристия обращается в нечистое таинство Кибеллы, в «идоложертвенное», и ещё больше распаляла ристалищным пафосом и дряхлых старцев в тиарах, и сластолюбивых весельчаков гуманистов в красных мантиях, и сдержанных генералов орденов, и желчных докторов схоластической теологии, и бледных инквизиторов в церковных застенках пред Распятием, и везде женщин, женщини женщин, посвятивших себя религиозной страсти, (новых и (неразб.)важных монстров(?)). И те древние цели, которым поклоняться научал пап монтанистски исступлённый ум, они, облачившись в парчу и багрец, с трёхвенечной тиарой на головев знак того, что власть их должна обнимать небо, землю и чистилище (см. Discorsi di Pio IX, I, i33)(Выступления Пия IX – пер. ред.), старались всеми воздействиями своего иерархического авторитета и литургийной магии сделать идолами и для всех молодых народов Запада, вечно волнующихся и религиозно возбужденных. Пред этим изваянием мечты своей, показываемым сквозь дым кадильный в очертаниях мировладычества древнего Рима, они в течение столетий заставляли королей и императоров произносить обеты. К ногам этого кумира щедро текла от народов «лепта святого Петра», и совершались завещания умирающих. Во имя его увечился и сквернился пол и отдавались миллионы жизней.

{На обороте листа:

На таких мнимо–апостольских основаниях они построить хотели Империю.

Окруженный атмосферой восхищения, папа чувствовал себясловно в дыму курящегося ладана и богом.}

От имени этого идола преподаваемы были благословенияurbi et orbi (городу и миру –пер. ред.) и кощунственно, в облачениях и масках католицизма, шептались святые слова молений по церковному требнику. Что это было так – можно убедиться из того, что в эту «свою евхаристию» не раз и не два, и не три они всыпали друг другу яд. Для (ограждения от этого) предотвращения сего в чине литургии, на которой предстательствуют (которую совершают) папы, доныне удержался особый обряд испытания Остии (одна из семи субурбикарных епархий Рима –прим. ред.): из предлагаемых трёх опресноков ризничий на глазах у всех должен предварительно сам вкусить два и не по своему выбору. Равно и Кровь Христову папа всасывает через трубочку, чтобы не прикасаться к Чаше губами. Таковы знаки вечного и неистребимого подозрения, что они могут быть отравлены.

Я ДАЛ ЕЙ ВРЕМЯ ПОКАЯТЬСЯ В ЛЮБОДЕЯНИИ ЕЁ, НО ОНА НЕ ПОКАЯЛАСЬ

Этим Христос как бы хочет оправдать те суровые кары, которые вынужден будет принять против неё. Действительно, история Латинской Церкви до реформации представляла собой ряд нераскаянных ошибок и чудовищных преступлений пастырства. Но откуда мог взяться здесь этот финикийский культ Кибеллы? В мистике, как в химии, некоторые вещества действуют на другие не прямо, а лишь предварительно соединившись с третьим, и через это соединение вытесняют из первого менее стойкие элементы. Такую роль посредника (катализатора) играет здесь монтанизм на протяжении веков.

При каждом возвышении пап в лице Николая I, Григория VII, Иннокентия III, Григория IX происходила монтанизация Латинства, ибо эти папы так решительно обманывали себя, что все им верили, что их идеи и планы вплоть до инквизиции внушены Св. Петром. Та же бешеная похоть власти, как огненное вино лже–харизмы, бросалась им в голову и зажигала волю готовностью устранять со своего пути все препятствия: религиозные, политические, национальные, нравственные. Но каждое такое возвышение папства фатально оканчивалось новым падением, ещё горшим.

После БонифацияVIII, принимавшего германских послов сидя на троне с короной на голове, с мечом в руках и грозным возгласом: «Я, я император!», наступает долгое унижение Авиньонского плена. Но и это их не образумливало.

С непреклонной решимостью эта Иезавелина секта, мнящая себя едино спасающей Церковью, Una Sanсta! Semper eadem (одна святая, она всегда будет – пер. ред.), а потому ненавидящая все прочие независимые церкви, будто бы еретические, шла по пути падения дальше и дальше. Каждый раз, снова поднимаясь на баснословную высоту и жадно глотая сладкую отраву временного успеха, она, не внимая указаниям богословских факультетов, (Doctor Angelicus – {прозвище Фома Аквинского – прим. ред.})чтобы поддерживать в народах культ своего человекобожия, подтвердила отнятие у мирян права читать Библию и тем ослепила их; подтвердила отнятие Чаши и тем сделала непереходимою грань между Богом и человеком, что обрекло массы на бесплодие внешнего подражания Христу. Папство выработало неслыханные в апостольском Христианстве орудия прельщения: индульгенции, продаваемые за деньги, и тем внесло нравственное растление в народы. Отношение к Богу и Христу перестраивалось по типу торговых сделок: милость неба стала покупаться за плату, как товар, а пастырство Христово подменялось счётным искусством торгашей. Это произошло в совершенное подобие тем тарифам жертв, которые выставляемы были пред капищами в Финикии во времена Иезавели и в которых точно вычислены денежные цены каждой помощи Ваала–Сидона («Властелин Сидона», главный бог древнефиникийского города Сидона –прим. ред.).

И как некогда алчные финикийские купцы, для того, чтобы оградить себя от конкуренции, развозили (распространяли) по всем сторонам, отплывая в торговые путешествия, рассказы о чудовищах, великанах, циклопах, гидрах многоглавых, об ужасном царстве мёртвых и т. п. вещах, с которыми им якобы приходилось встречаться (бороться) за морем, притворяясь, будто сами в страхе, надолго отбили у других охоту пускаться в дальние плаванья. К подобным же приёмам прибегали теперь и папы, поддерживая в народе суеверия о загробных ужасах. Но, кроме того, посреди святынь поставили престол диаволу.

Сеяв своих целях среди народов бесчисленные суеверия и свирепые экстазы мятежа, и революционными обличениями подымая вассалов против власти императорской, королевской, герцогской, а в семьях –супружеской, оно (папство –прим. ред.) повсюду разнуздало и отравило политическую совесть мужчин и половое воображение женщин, ибо папы прекрасно понимали, что подчинённых целибатов можно держать в послушании лишь при том условии, если им давать индульгенцию на прелюбодеяние. Свою же власть поддерживало софистическим злоупотреблением разума с высоты церковных и университетских кафедр, интригами и демонской стратегией в политике и террором духовным и телесным, т. к. располагало везде силами государства. Интердиктами, налагаемыми на целые страны по вине одного короля, в мрачной церемонии погашения свечей при покрытых трауром алтарях и иконах. Инквизиция же с её чудовищным судопроизводством поставила себе задачу tormento (мучение – пер. ред.): испытывать сердца и внутренние помышления каждого верующего. Чтобы добиваться сознания и вырывать отношение души ко Христу и церкви, в застенках перед Распятием и Евангелием увечили десятки тысяч христиан: на дыбе выворачивали все суставы, вытягивали языки, выдавливали глаза, при помощи нарочных(?) тисков дробили кости, загоняли иглы под ногти, сдирали кожу с живого, заливали глотку расплавленным металлом, бессонницей. Всячески изыскивали максимум страданий, какие можно причинить человеку. И ссылаясь на слова Евангелия: «всякое дерево, не приносящее плода, бросают в огонь» (Мф. VII, 19), «кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь и засохнет, а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают» (Ин. XV, 6), десятки и сотни тысяч уличённых и только подозреваемых и ложно оклеветанных в ересях, сжигаемы были на кострах под звон колоколов и пение литаний.

Так как религиозно возбужденные толпы варваров были нетерпимы, кровожадны, отличались избытком воли, гневных страстей и особенно легко загорались массовыми воинственными порывами, то папы в погоне за собственным миродержавием стали возбудителями нескончаемого ряда кровопролитнейших войн внутри христианства. В дико–языческом экстазе, от которого стены храмов шатались как пьяные, оправдывали для всякого сброда так называемых «крестоносцев» грабежи, обманы, коварство, нарушение клятвы и убийство.

На разгром и опустошение южной Франции, где среди религиозных заблуждений жил также истинно евангельский дух, например, у Вальденцев, возбудили северных рыцарей дозволением грабежа: «Бейте всех поголовно. На том свете сам Бог отделит верных от еретиков». Для порабощения славян на востоке и малых прибалтийских народов на севере подняло немецких рыцарей–разбойников без веры и совести. Восемь раз папы посылали на территориальное завоевание Иерусалима и Гроба Господня сотни тысяч людей, которые находили лишь смерть в песках Сирии и Палестины. А эти тысячи детей малолетних что, как не жертвы Молоху.

В нечеловеческой жажде власти везде оправдывали убийства ядом, убийства мечом, убийства темницей, убийства костром, убийства пыткой, убийства изгнанием, убийства заговором и революциями, убийства погромами, убийства заживо замучиванием в камере, замуровыванием в стену. Казалось иногда, что вся Латинская Церковь захлебнётся от крови.

Я ДАЛ ЕЙ ВРЕМЯ ПОКАЯТЬСЯ, НО ОНА НЕ ПОКАЯЛАСЬ…

Как ни велико было долготерпение Христа, однако и ему пришел конец. Но конец преступлениям этим был положен не самой Иезавелью. Нет, она не раскаялась: конец положен был только возрождением любви к языческому прошлому человечества атеистическим духом нового века.

Но странно, что рядом с сектой Иезавели, идущей по трупам по колено в крови (через горы трупов) с высоко поднятой головой, на том же Латинском Западе никогда не угасала другая Церковь, великая подлинная Краса Церквей Асийских. Это Церковь епископа Бонавентуры, папы Целестина V, Франциска, художников Джото и ФраБеатоАнджелико, поэтаДанте, пророков ИоахимадельФиоре, Савонароллы и Жанны д’Арк, и великого множества подлинно святых Фиатирян со сладостной утопией в душах о грядущей общечеловеческой солидарности во Христе. Они продолжают до сего дня простаивать целыми ночами на молитве, на каждого голубя смотрят с мыслью о Св. Духе, на овцу с мыслью об Агнце, возжигают лампады пред кротким ликом Мадонны с Младенцем на руках, при мысли о кресте подступали слёзы к горлу. В монастырях являют подвиги воспитания детей, чудеса человеколюбия, труда, книжной науки. Утраченное примитивное искусство их художников до сих пор ранит нашу душу своею гениальной народностью. Но над этою Церковью, простой и строгой, в течение веков совершается сатанинское надругательство. Её ограбляют нечистые руки. Она слышит вокруг себя властно перекликающиеся отвратительные голоса. Но, как сомнамбула, безответная перед своим внушателем, не подымает глаз из боязни лишиться рассудка. И понурив голову, только шепчет молитвы, перебирая чётки. Почитайте жития святых Римской Церкви до Реформации, и вы поймёте, в каком смущении бывала там религиозная совесть этих канонизованных узников духа, тысячи протестов, возражений и упрёков рвали их сердца и ум: Пётр Дамиани, Бернард Клервосский. Положение же некоторых из них было исполнено неописуемого драматизма: их сжигали, а потом канонизовали (Жанна д’Арк, св. Мефодий), чего не сумеет затушевать никакая официальная цензураагиографов.

{На обороте листа:

Сложнейший торг

Открытие фрески «Страшного Суда» в Сикстинской Капелле имело место в 1541 году. Народ стекался со всех концов Италии, из Франции, из Германии, из Фландрии, чтобы присутствовать при этом открытии кощунственного зрелища.

Павел IV

Реформация Церкви не создала прославленное обновление религиозной жизни при помощи террора иложью.

Реформация уловила Иезавель на таинствах. Раз «я», «я» совершаю, то значит, это дело человека.

Англия, Шотландия, Швеция, Норвегия, Дания, Сев<ерная> Германия и Богемия…

Все подлоги, при помощи которых она заставляла целые века народы повиноваться себе, с шумом опозорены.

Те мысли и намерения, которые пугливо, как воры, хоронятся нами от постороннего взгляда, но которые типичны дляФиатиры и чрезвычайно важны в картине.

Теперь легче вздохнули святые Фиатирские.}

Ведь были же процессы даже против иезуитов болландистов (католическая конгрегация, состоящая преимущественно из учёных—иезуитов, занимающаяся собиранием, сочинением и изданием житий святых и манускриптов, возникла в 17 веке –прим. ред.). Папы проклинают императоров. Императоры – пап. Папа римский проклинает папу авиньонского с его приверженцами и обратно. Одновременно действуют три–четыре папы и Собор, и все взаимно обманывают и проклинают друг друга. Точно в каком‑то оцепенении проходят свой путь здесь святые уже больше тысячи лет под властным взором Иезавели. А что должны испытывать эти святые души, когда смотрят на тот порядок, при помощи которого папы возводятся на этот роковой престол? Ведь только шайка злодеев, не боящихся Бога и ни на йоту не доверяющих друг другу, может иметь такую избирательную процедуру. И когда эти святые взирали на свой иерархический верх, то много раз, как стоны отчаяния, раздавались голоса недоумения: что же, что могло бы принести избавление? Избавитьот этой преступной и человекоубийственной властисвященства? Весь Западно–Христианский мир бьётся в поисках выхода и спасения их этого круга. И, наконец, избавление это явилось, став роковым для ума человека.

ВОТ Я ПОВЕРГАЮ ЕЁ НА ОДР И ЛЮБОДЕЙСТВУЮЩИХ С НЕЮ В ВЕЛИКУЮ СКОРБЬ, ЕСЛИ НЕ ПОКАЯТСЯ В ДЕЛАХ СВОИХ…

Так эта человеко–божная организация, не знавшая себе возражений, занявшая всё небо средневековой цивилизации и даже родившая из себя это небо, теперь обреченаСамим Христом на болезнь.

(Высший представитель Христа на земле.)

Что же это за болезнь?

Реформация. Гонения против свободной пророческой религиозности хилиастов, интриги и революционная борьба против государственной Sanctum imperium (Священная империя – пер. ред.) власти, вражда против человеческого разума,–всё это, наконец, вызвало отпор. Религиозное вдохновение, разум и власть на момент объединились против папской системы и выдвинули поколение людей, решительных до героизма, и это завершилось отпадением от католичества почти всех германских народов и созданием эмансипированных государств у оставшихся верными католических народов и нарождением свободной богословской и светской науки. Такой удар действительно уложил эту великую когда‑то Церковь, гениальную, но преступную, на одр болезни. И с этого одра она не может подняться до сего дня.

В чём же болезнь?

Папская курия до сих пор сознаёт все протестантские народы и эмансипированные государства Франции, Бельгии, Испании, Италии и Южной Америки как своё «тело», а всю науку европейскую как своё дело, свой ум, но её пастырская воля не действенна над всем этим. Она чувствует свои слова к ним, как отнявшуюся речь, а их самих как больной паралитик свои отнявшиеся руки и ноги, которые, состоя из одних и тех же клеток и питаясь из тех же живительных источников святого прошлого, связаны и теперь общей циркуляцией крови, которая продолжает глухо пульсировать в обеих разобщенных частях и создаёт общие запасы подсознательной религиозной энергии, но не повинуются центру.

Тщетно старается вложить в буллы и энциклики прежние властные интонации, приводить те же цитаты из Св. Писания, те же угрозы отлучений, но из этого ничего не выходит. Оборвалась связь воли, но не ответственности и чувствительности. Обе считают Св. Писание Божественным откровением, но каждое слово пастырское вызывает десятки возражений и бурю негодования, мучительных укоризн и разоблачений прошлых обманов, злодейств и преступлений со стороны этих полуомертвелых частей, что воспринимается как грызущие боли в понтификальном верхе. Это составляет источник постоянного бессилия и глубочайшей скорби не только Римской иерархии, но и любодействующих с нею педантов её схоластической теологии и светских «христианнейших», «апостолических» королей и крулей священно–германских и просто германских императоров.

И как удары погребального колокола звучат дальнейшие слова Христа:

И ДЕТЕЙ ЕЁ ПОРАЖУ СМЕРТЬЮ, И УРАЗУМЕЮТ ВСЕ ЦЕРКВИ, ЧТО Я ЕСМЬ ИСПЫТУЮЩИЙ СЕРДЦА И ВНУТРЕННОСТИ И ВОЗДАМ КАЖДОМУ ИЗ ВАС ПО ДЕЛАМ ВАШИМ.

{На обороте листа:

На таких мнимых апостольских основаниях

Вся мерзость, которая развертывается под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая обыкновенно окутывает идолопоклонство…

Успехи иезуитов в Индии, Китае и Америке

Декоративная кротость, декоративное смирение

Далёкие мистические цели человеческой жизни

Добродетель и дело человеческой самодеятельности. Добродетель без собственных подвигов человека в добре представляется невозможною. Точное определение добродетели следующее: она есть выработанное упражнением воли твердое направление человеческой свободы к добру}

Значит, Иезавель, фанатично преданная финикийской религии чувственного мистицизма, не покаялась. С этих пор начинается вторая половина истории Латинства.

Тридентский Собор (1545–1563 гг., начало Контрреформации –прим. ред.) еще усилил высокомерное отчуждение от Востока, подтвердив Filioque. Закрепили похищение Чаши у народа и брака у клира. Когда же подымались возражения, то Папа Пий IVпренаивно отвечал: «позволить священникам брак, значит, низвести папу на степень лишь епископа римского». Так папством завершён был особый род частичного отлучения от Истины всех оставшихся верным ему народов. И всё для того, чтобы обеспечить себе «господство над наследием Божием», от чего предостерегает именно апостол Пётр (I Пет. V, 1–3). После Тридентского Собора Римская Церковь иезуитировалась, и в ней с новой силой вспыхнула Иезавелина похоть и желание нравиться. Едва приподнимаясь на локтях, она «снова нарумянила лицо своё и украсила голову» (4 Цар. IX,30). Выставила безмолочные груди и, бесстыдно обнажив живот с треугольником волос, наигранными улыбками стала добиваться, чтобы поднявшиеся строители вольнодумного века, люди новой атеистической культуры и рациональной энергии уделили и ей нечто от своих успехов под солнцем, и давала им самые соблазнительные обещания.

Волнуемая тою же иступлённой эсхатологией, она изыскивала взамен утраченных германских народов и латинских государств другие круги для захвата: дикие народы в далёких частях света, вновь открытых. И хотя теперь веретена её стали прясть более тонкие нити для сетей прельщения и порабощения, но повсюду за ней, как её же болезнь, идут теперь по пятам миссии протестантские и школы светские.

Вместо прежних прямолинейных инквизиторов, она нашла себе новых пособников. Это огромный прозелитический орден, сплоченный, гибкий, послушный, действующий по методам тайных обществ гностических (имитация святых), но это уже духовные мертвецы.

Необыкновенные успехи иезуитов в деле исповеди и так называемого руководства совестями везде стали свидетельствовать не об оживлении Христова духа и нравственности, а о религиозной смерти, т. е. полной утрате различия между добром и злом ради поставленной цели, с сохранением лживых и вкрадчивых речей о спасении. Иезуиты всюду расставили новые капканы и развесили тенета подлого и подделки. В катехизисах своих оправдывают сознательную ложь, интриганство, угашение совести сильных мира, проникновение в семьи в погоне за наследствами, мошенничества, клеветы, убийства, цареубийство, если «Тиран» им не поддается,–всё в гораздо худшей степени, чем это было у язычников в момент падения паганизма. Эту жуткую картину совне подделанной святошеской жизни при внутренней богоопустошённости и смерти своих духовных чад, сам папа Климент XIV в 1773 году громко засвидетельствовал ex cathedra, когда вынужден был уничтожить орден иезуитов, за что и был ими отравлен.

Но это уничтожение уже не исцелило Римской Церкви. Иезуиты продолжали существовать тайно и скоро опять всё взяли в свои руки. С лишением мирян Чаши и вследствие изначального революционного отношения к власти государственной,–Евангельское равновесие между духом и телом для ответственных лиц окончательно нарушалось. Задача, задаваемая Христианством воле человека, для них теперь стала совершенно непосильной и прямо сверхъестественной. Поэтому вся аскетика здесь выродилась в многоактное самоубийство. Cadaver esto (быть трупом – пер. ред.) стало правилом для всякого послушника, совершенно не означая смерти для мира во Христе. Дух и тело, ум и сердце, разум и воля, наука и вера стали друг другу в безысходное противоречие для детей Иезавелиных. А подтверждённый на Тридентском Соборе целибат сацердотовеще фатальнее продолжал толкать женщин к «божественным прелюбодеяниям» с тем, чтобы тела их уводили за собой и душу пришлецов.

{На обороте листа:

Когда они молятся и говорят о своей любви ко Христу, они употребляют такие выражения, от которых не отказалась бы самая мирская страсть.

Дух христианства жаждет открытого воздуха, широкого дыхания. Он презирает их плоский реализм, шепот передаваемых по секрету откровений.

Их ум, принимавший все секреты, все исповеди, все доносы своего времени

Ни исповедь, ни секреты, ни доносы тайные

Где при великопостном пении Stabat Mater dolorosa (Мать стояла скорбящая – пер. ред.) горло сжималось от подступающих слёз.}

И вокруг церковных исповедален нависло феминистическислащавое облако лжи и похоти. Эти толпы католичек без Бога, но с языческим обожанием обряда, фанатические служанки страстей клира, составляют теперь главную опору и проклятие католичества во всех нациях и его стратегии

В своих исконных мечтах о мировладычестве, когда они уже нигде не располагают мечом государственным, приспешники Иезавели стремятся вырваться на безграничный простор вечности, а на дороге стоит плоть. Дух и ум жаждут совершить бессмертное страстное дело, а тело подвержено соблазнам, болезням и смрадному тлению. Что такое это тело? Неужели только орудие чувственности и добыча червей? И то восклицание, которое вырвалось когда‑то у апостола Павла в его послании именно к Римлянам, оказалось воистину пророческим: «Бедный я человек, кто избавит меня от сего тела смерти!»

Что же могло бы положить конец этому трагическому состоянию? Неужели только топор революции? Новое откровение о человеческой природе.

Настанет великий час в Христианстве. Чудо познания блеснёт, как молния, одинаково видимая над всеми Церквами, и всюду разбудит и осветит в душах такие тайны, в которых христиане фиатирские никогда не сознавались на исповеди, и которые не снились их самым вкрадчивым духовникам. Прижизненное преображение Плоти и Воскресимость её– это последняя тайна о человеке сокрыта во Христе, победителе смерти. Он испытует сердца и внутренний мир каждого. И это откровение Христово о человеке и будет концом общехристианского соблазна Иезавели.

Значит, тирания пап, облеченных в кроваво–красное окружение кардиналов, так долго выдававшая себя за силу апостольски–ведущую, она, ухищрениями исповеди, огнём костров и пытками инквизиции тщетно старавшаяся вырывать у тысячи людей из сердец тайну их отношения ко Христу, рухнет после откровения Христова о человеке. Тогда по этой катастрофе гордого Латинского Христианства все Церкви смиренные, младенческие, едва лепечущие Имя Иисуса вдруг поймут необъятную полноту этого имени, возмужают в вере, похорошеют, ибо небо, земля, море для них провещатся, станут вещающими о Нём. И поймут все, что Он «испытует сердца утробы», а не фиатирские жрецы, так долго державшие в болезненной зависимости от своего «канонического» авторитета и террора и истинно христианскую часть Фиатирской Церкви. Поэтому Христос говорит:

ВАМ ЖЕ И ПРОЧИМ, НАХОДЯЩИМСЯ В ФИАТИРЕ, КОТОРЫЕ НЕ ДЕРЖАТ СЕГО УЧЕНИЯ И КОТОРЫЕ НЕ ЗНАЮТ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ГЛУБИН САТАНИНСКИХ, СКАЗЫВАЮ, ЧТО НЕ НАЛОЖУ НА ВАС ИНОГО БРЕМЕНИ; ТОЛЬКО ЧТО ИМЕЕТЕ, ДЕРЖИТЕ, ПОКА ПРИДУ

Значит, есть эти святые фиатиряне в Латинстве. Они понимают страшную болезнь своего иерархического верха. Они‑то и составляют communiosanatorum (исцеляющее причастие – пер. ред.) этой Церкви, красу Церквей Асийских, которая служит ласковой матерью для детей, утешительницей скорбящих, поэтической для поэтов и полной глубины таинственности для беспокойных философских умов. Есть там Храмы воистину Божии дома, украшенные простодушно, где молитвы звучат действенно, священники и аббаты – экстатичны, где за мессой нисходит на присутствующих трепет тишины и великой тайны, где к первому Причастию готовятся, как к самому значительному акту жизни. А ангелоподобные процессии с развевающимися хоругвями и длинным рядом детей и девушек в белых одеждах с горящими свечами и священником под балдахином – не есть театральное зрелище. Это им говорит Христос: «Держите, что имеете, пока приду». Трогательно величие их святости.

Но как страшно перемешано Божеское и сатанинское в этом трагическом вероисповедании: еще хуже, чем в Пергаме.

{На обороте листа:

Sullabus (каталог, список – пер. ред.) (SyllabusErrorum — «список заблуждений» — список осуждаемых учений и принципов, изданный в Римской Церкви в 1864 году –прим. ред.) т. е. погружения в греховное заблуждение, которое воображает, что папа может и должен примиряться и соображаться с прогрессом, либерализмом и современной цивилизацией…

Опираясь на 23 предложениеSullabus–а, предоставляющего папе право ниспровергать королей и отдавать целые нации и королевства посвоему усмотрению кому ему угодно будет, – папа считает себя самым высшим представителем власти на земле.

Лев XIII, который после смерти оставил своим племянниками 15–20 миллионов франков.

Люди, хорошо знакомые с ужасами Церкви, войны и юстиции

Красный цвет убийства, проливаемой крови

Ибо в качестве цели всегда мыслится нечто, что находится в нашей воле

Иезуитский стиль – статуи богоматери в шелковых платьях и золотых браслетах и ужасный Младенец одутловатый, бесформенный}

Где средства, могущие сохранить оставшуюся здоровой часть этого виноградника до общей развязки? Кто и как защитит эти многомиллионные верующие стада от соблазна, идущего с иерархических высот, облекшихся после всего своего чудовищного прошлого ещё и в догмат непогрешимости и до сих пор воздыхающих о «святейшей инквизиции»? «О, благословенный пламень костров, коим исторгнуто из пропасти заблуждений сотни и сотни людей», «О, пресветлая и досточтимая память ФомыТорквемады», – восклицал папа Лев XIII в 1895 году при общем молчании верующих католиков. Где же то делание религиозное, которое искупит грех попустительства тех, кто всё‑таки носит живой образ Евангельского Христа? Христос указывает этот подвиг, и как улыбка солнца из грозовых туч, действуют Егослова: «ДЕРЖИТЕ, ЧТО ИМЕЕТЕ, ПОКА ПРИДУ»

Ни роста, ни углубления, а только «держите». Вот какой скромный подвиг Христос задаёт этим верным. Вместо осуществления славной утопии мирового господства на землеэтой Церкви надлежит исполнять лишь незаметную задачу – сохранения того, что она имеет ценного, т. е. одного религиозного чаяния о будущем завершении истории торжеством Христианства.

Этот подвиг будет не из лёгких, ибо заразу чувственного мистицизма и аморальности в политике и дипломатии правящий верх Латинской Церкви, пользуясь своим иерархическим авторитетом, стремится внедритьв верующие массы народные, требуя от них трупной покорности и молчания, и тем будет разлагать их нравственность. Наряду с этим, всё яснее будет открываться, что осуществить эту утопию дано другим, и что это не «цель» для воли, не задача, а обетование и дар, нисходящий свыше. Чтобы сохранятьcorardens (горящее сердце – пер. ред.) среди этих условий, надо всеми силами трезвиться во Христе молитвой, делами любви, покаянной скорбью о тысячелетнем попустительстве своём закрываться, как щитом. Так это и есть в действительности. Не стена мёртвого языка, а только это смиряющее бремя и пролагает до сего дня внутри Латинства невидимую грань между простой, смиренной, строгою Церковью Франциска Ассизского с наивно хилиастическим упованием, с одной стороны, и преступным человекобожием иерархов, воссевших на этом роковом престоле и выставляющих свою ногу для целованияпаломникам всех наций<, с другой стороны>.

НЕ ЗНАЮТ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ГЛУБИН САТАНИНСКИХ

На протяжении столетий жрецы Иезавелины принимали в свой ум от многих тысяч душ исповедь в грехах сумасбродства и гнусностях, на которые только способен человек. Но не умом Господним слушали они всё это и разбирались в этом не при свете Христовом. Знание постыдных тайн они обращали только в орудие своего господства над людьми и порабощения. Это‑то знание и создало у многих священников и иерархов передающийся параллельно святой преемственной линии благодати линию иного черного γνωσις–а: вне–земное прозрение о человеке, холодное и жуткое. Евангелие же о Христе, как Воплотившемся, а не противоплотном Слове, давно уже вызывает здесь в умах многих эзотерические оргии отрицания во имя высоты духа, и сатанинский трепет круговым током исступления пробегает по множеству ответственных строителей, которые чутьём издалека угадывают друг друга в Латинстве.

Так создалось в недрах Фиатиры мистическое подполье, имеющее свои разветвления по всему телу Латинского католицизма.

В этом подполье открывается иная эсхатология плоти. Сатанизм с его древней клеветой на человека, как на ничтожный прах по сравнению с гордыней бесплотного духа, никогда не умирал в Латинском жречестве и подобно чёрной тени тянется за ним повсюду, внушая холодное презрение к этому ничтожному смехотворному и несчастному «образу и подобию Божию», подверженному тысячи болезней и смерти. И всегда находится достаточное количество священников с травмой «тёмного «опыта»» в душе, которые переносят эти шабаши в храмы, и здесь, на алтаре, собственная плоть этих богоотступных клириков, истаивая в бушующих оргиях властолюбия, элиминирует в заповедный опреснок.

И сияющему воскресению Христа, которое проложило Ему путь через Евхаристийную Тайну к завету с сердцами верующих (1 Ин. V, 6), они противопоставляют тёмное окрыление своей плоти, такой же плавкой, которое им даётся при расширении их жреческого «Я» в социальное тело своих соучастниц и соучастников в диких оргиях чувственности. Экстазы спасения подменяют экстазы падения. «Черная месса» на месте святом!

И Христос, крепко держа в руках звезду этой Церкви, говорит:

КТО ПОБЕЖДАЕТ ИСОБЛЮДАЕТ ДЕЛА МОИ ДО КОНЦА, ТОМУ ДАМ ВЛАСТЬ НАД ЯЗЫЧНИКАМИ

Христианство императивно по существу. В нём от начала заложено семя религиозного законодательства, обнимающего всё человечество, и сокрыт меч карающий. Поэтому неминуемо настанет день, когда во имя Бога христиане должны будут словом и учением, трудом и мечом покорить мир Евангелию. Но для того, чтобы привести мир к ногам Христа и держать его в покорном состоянии Высшей Правде,–необходима власть над всеми язычниками.

И вот в Христианстве, быть может, не городском, а шире, такая власть родится. Долго она будет возрастать в тайне и, наконец, откроется. Она будет располагать не только средствами учительного воздействия благодати, но и обретёт львиный голос для повелений. Речь её будет звучать, как суровый закон народам, поклоняющимся золотому тельцу и другим горелым идолам, блуждающим во грехе. Эта власть сосредоточит в руках своих бесконечные милости к нищим духом и верным и строгие кары против язычников и рабов Мамоны. И будет действовать на тех и на других то мудрым указанием пути жизни, то палкой пастуха.

Такая власть, как высший дар небес, в порядке чуда удостоит явиться в той Церкви, которая соблюдёт дела и веру Его до конца. Вот почему Господь дальше говорит про эту власть:

И БУДЕТ ПАСТИ ИХ ЖЕЗЛОМ ЖЕЛЕЗНЫМ, И, КАК СОСУДЫ ГЛИНЯНЫЕ, ОНИ СОКРУШАТСЯ

Эти слова говорят не о мистическом анархизме безвластия, не о безгосударственном христианстве завершительной эпохи, а о будущей единой боговдохновенной власти государственной над всеми язычниками. Тут намечены черты будущей мессианской теократии, в которой найдёт себе исполнение и древняя мечта философов о правлении людей совершенных, и христианское обетование о едином Граде Божием. Только эта власть даст скрижали Закона народам Земли, только ей будет вверено безграничное право принуждения и казней против тех, кто находится вне ограды церковной. Здесь же на Латинском Западе, сколько папы ни измышляли подлогови идеологических прикрытий своих узурпаций и тирании, сколько ни проливали крови, сколько ни рядились в трёхвенечную тиару и пышный цвет императорского пурпура, этой мечте суждено остаться только мечтою, а не исполнившеюся действительностью.

И как бы в завершение Своих глаголов к святой Фиатирской Церкви Христос возвещает, что также и истинное пророчество, ведущее народы к последним целям на земле, Он даст тому христианству, которому будет дана и эта власть государственная.

«И ДАМ ЕМУ ЗВЕЗДУ УТРЕННЮЮ» – Stella matutina! – говорит Он.

Утренняя звезда после долгой ночи на тёмном небе, облегающем землю, зажигается первой и раньше других возвещает о близком наступлении дня. Таков и дар пророков. Ум пророка идёт впереди знания, он среди общей слепоты и сонного равнодушия раньше других золотится лучами восходящего из‑за горизонта солнца Правды и освещает горизонт. И когда появится такая теократическая власть, то она не будет угашать эту звезду, а руководясь ею, будет направлять народы «жезлом железным» на путь Христов.

Имеющий ухо, да слышит, что Дух говорит Церквам!

Да будет так!