Иудео–христианство

Иерусалим был колыбелью иудео-христианства, которого хватило лишь на одно поколение.

Родиной же эллинского христианства, которое существует уже почти 19 веков, была Малая Асия. Как же и почему могло произойти такое различие? И каково было отношение между этими двумя ветвями зачинающегося Христианства?

Сошествие Святого Духа в день Пятидесятницы совершенно преобразило учеников Иисуса, создав вокруг них грозовой мистический воздух. Подобно тому, как железное острие искрится во время грозы, так и личности апостолов теперь вспыхивали молниями святого познания о Боге и Христе. И от этих молний каждое выступление их перед толпой готово было ежеминутно разлиться в целое море разумного света, осиявающего эту толпу. Это показало первое же обращение ап. Петра к народу, т.е. к иудеям местным и иудейским пилигримам из дальних стран. По слову Петра сразу уверовало три тысячи. Переворот душевный был так разителен, и радость откровения об Иисусе столь велика, что все они раскрыли объятия друг другу и тут же образовали общину, и каждый день пребывали в  Х р а м е. Тут уверовавшие каждый день жадно внимали учению апостолов (Деян.II, 46; III, 11).

И отсюда группами ходили к ближайшему берегу Иордана, где принимали крещение во Имя Отца и Сына и Святого Духа. С этого момента воистину спадали с них цепи рабства. Они по-новому начинали видеть ужас еврейской действительности и понимать тайный смысл её трагедии. Себя же чувствовали как бы спасёнными из общего пожара и изъятыми из «рода сего лукавого» (Деян. II, 40).

Радость и духовное обогащение уверовавших было так безмерно, что все богатства земли стали им в ничто.

И те, которые владели землями или домами в Иерусалиме, «продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов, и каждому без различия – местный ли они или иудей из диаспоры – давалось в чем, кто имел нужду. И не было между ними никого нуждающегося» (Деян.IV, 33-35).

«Был же страх на всякой душе; и много чудес и знамений совершаемо было руками апостолов. Все уверовавшие держались вместе, при Храме». «Евхаристию же совершали по домам с молитвами, после чего за общими столами принимали пищу в веселии и простоте сердца, хваля Бога. И находились в любви у  в с е г о  народа» (Деян.II, 47; III, 11).

Однако эта «любовь всего народа», как скоро оказалось, была непрочна, «ибо народ был в руках раввинов», которые смертельно ненавидели «Пророка из Галилеи», обличавшего их, и не чувствовали нужды ни в каких откровениях Св. Духа о Нём.

Если вспомнить, что население Иерусалима, когда там стекались иудейские пилигримы со всех концов мира на дни Пасхи и Пятидесятницы, достигало трёх миллионов, то, конечно, эта община Сошедшего Святого Духа была лишь маленький островок среди бурного моря ветхозаветного иудейства, страстно негодующего на своё политическое бессилие, всеми помыслами устремлённого к иному Мессии, под предводительством которого они сбросят иго Рима и поработят народы земли себе.

По мере успеха вдохновенной проповеди об Иисусе связь этой маленькой общины с Храмом делалась решительнее и заметнее, ибо «Господь ежедневно прилагал спасаемых к Церкви» (Деян.II, 47). Но эта связь таила в себе опасность: она помогла внешнему сплочению, но она же ускорила столкновение апостолов с Синедрионом. Книга Деяний так передаёт это.

Однажды апостолы Пётр и Иоанн шли вместе в Храм в час молитвы девятый и исцелили хромого от рождения, который много лет сидел у ворот Храма, и потому был известен всему городу. Как только слух о чуде распространился, толпа сбежалась к притвору Соломонову, чтобы посмотреть. Пётр, воспользовавшись этим, со ступеней Храма обратился с разъяснением, чьею силой они сотворили это. И обличая тех, которые «Иисуса Начальника жизни» убили, стал призывать народ к покаянию. Тогда тут же сразу присоединилось к Евангелию новых 5000 человек из иудеев. Первосвященник и храмовая стража, не желая Храм делать местом ненавистной проповеди, наложили на апостолов руки, и продержав их до утра, повели в Синедрион. Но

Дальнейший текст на л. 9-32 не обрабатывался

Дальнейший текст на л. 9–32 не обрабатывался

Языко–христианство (Эллинское христианство)

Возвеселитесь язычники с народом Его

/Второзак. XXXII, 43/.

Бог может из камней сих воздвигнуть

детей Аврааму

/Мф. III, 9/.

I

Не так складывалось Эллинское Христианство.

В богатой и многолюдной Антиохе Сирийской, бывшей столице Селевкидов, известной своими распущенными нравами, а теперь, после завоевания Римом, ставшей резиденцией императорского легата для всей Сирии и погрязшей в ещё худшем распутстве, издревле существовала значительная иудейская колония. Она имела своего архонта, свой малый синедрион, но в то же время всецело предана была центральному теократическому правительству в Иерусалиме, куда ежегодно посылала собранные с иудеев всей Сирии денежные взносы на Храм. И вот, около 42 года в Антиохии образовалась при синагоге иудео–христианская община, которую создали Апостолы после того, как рассеялись из Иерусалима. Понятно, что эта община признавала себя отраслью Иерусалимской Церкви, где действовали Апостолы. Она росла (Деян. XI,19–20)и считала долгом по примеру Апостолов вести проповедь в других городах Сирии и Киликии иудеям и прозелитам, т. е. тем эллинам, которые приняли обрезание и весь Закон Моисея, но, конечно, не распутным язычникам.

После того как Савл и Варнава в Антиохии целый год проповедывали в иудейских кварталах с выдающимся успехом, Дух Святой, видящий сердца проповедников и проницающий будущие судьбы Христианства у других народов (Лк. XXIV,47), устами братий, почитавшихся пророками, возвестил, что проповедники сии должны быть посланы «на дело, к которому призваны». Община совершила торжественное моление с постом и, возложив на них руки, благословила в путь, разумея, конечно, что цель миссии:μηδεν λαλεωλογον,ει μονον ιουδαιος (Деян. XI,14), т. е. проповедь только иудеям диаспоры, лишь в более широких размерах.

Но кто такой был Савл?

Савл не был галилейский простолюдин и даже не из колена Иудина, а еврей из колена Вениаминова, уроженец города Тарса, что в Киликии, но получивший в Иерусалиме в высшей раввинской школе талмудическое образование у ног знаменитого раввина Гамалиила. Однако не это образование поставило его на такую высоту. Савл был из тех людей, которые не имеют учителей и предшественников – человек исключительный – наби, т. е. пророк. Он был обращен не Апостолами, а Самим Христом (Гал. I,1), явившимся ему с неба, когда он шел в Дамаск, чтобы разгромить там Церковь по поручению Синедриона. Глубокий темперамент, эмоциональный, постоянно находящийся в состоянии патетической напряженности, по временам склонный к религиозному исступлению, и вместе с тем огромный проницательный ум, которому ученость иерусалимских раввинов нисколько не импонировала, так как он сам вполне обладал ею. Упорная сосредоточенная жажда личного совершенства и открытое до обнажения сердце, готовое сознавать содеянные грехи и главное преступление своей жизни, – гонение на Имя Христа и избиение святых Его учеников, — и покаянно свидетельствовать об этом всенародно. Крайне слабое здоровье и наряду с этим дух инициативы и неукротимая завоевательная воля, не останавливающаяся ни перед какими физическими препятствиями. Можно себе вообразить, что получилось, когда на этот характер заблудившегося наби низшел огонь Божественного Духа. Как стрела, пущенная из туго натянутого лука, летит прямо к намеченной цели, — таким явился он в борьбе, выпавшей на его долю. Но от этой его прямолинейности никогда не веяло жестоким иудейским изуверством, так как все эти качества были у него подчинены чудесно воспринятому откровению об Иисусе, Агнце Божием, Которого он при жизни не знал, но Который сошел со своего места на небе одесную Отца, чтобы приобрести его, Савла (Гал. I,1).

Взявши в помощь своего друга школьных лет Варнаву и для услуг его племянника, Марка, Савл двинулся в путь. Сознание, что они посланы на это дело Духом Божиим, заставило их чутко прислушиваться к его велениям и отличать их от своих человеческих расчётов.

Прежде всего, они отправились на родину Варнавы, остров Кипр, завершать начатое. Там, за несколько лет перед тем, рассеявшиеся после «великого гонения» в Иерусалиме ученики, хотя уже протоптали дорогу для проповеди об Иисусе, но эта проповедь, по–видимому, не успела пустить глубоких корней. Остров этот был переполнен иудеями, особенно с тех пор, как император Август передал тамошние медные рудники иудейскому царю Ироду «великому», который переправил туда много рабочего люда из Палестины. Кроме того, Кипр славился своими виноградниками, оливковыми рощами и изобилием хлеба, но представлял настоящее блудилище на лоне могучей красоты южной природы. Здесь среди эллинов, иудеев и особенно среди финикийских подонков господствовала удушливая атмосфера чувственного культа Афродиты, на праздники которой в окрестности города Пафоса со всего острова сходились толпы мужчин и женщин, отдавших себя на служение этому идолу. Не вступаю в борьбу с этим культом, проповедуя мессианство Иисуса только в синагогах и еврейских бет–мидрашах, т. е. молитвенных домах, которые здесь были в каждом городе, в каждой деревне, почти при каждом медном руднике.

Синагоги иудейские не были тем, чем в последствие стал христианский храм. В них не было священнодействия и той сосредоточенной тишины, которую оно внушает, не было также и эстетической привлекательности языческих храмов. В синагогу входили, стуча ногами и отхаркиваясь. Сидели на скамьях в белых полосатых талесах (в иудаизме молитвенное облачение, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало – прим. ред.)и с кубиками тефелинов(«охранные амулеты», элемент молитвенного облачения иудея: две маленькие коробочки – прим. ред.)на лбу и левой руке. Громкое бормотание молитв всеми одновременно, унылые завывания с биением себя в грудь и закатыванием зрачков; подпрыгивание на месте, в нелепой уверенности, что этим становишься ближе к небу, — всё это перемежалось суматохой, спорами и криками о житейских делах, как на рыночной площади. Только когда по спинам неугомонных начинала гулять палка «шамеса», т. е. синагогального пристава, тогда водворялся некоторый порядок.

Савлу и его спутникам, Варнаве и Марку, везде было предоставляемо слово, как странствующим раввинам. Пользуясь этим, они вдохновенно и смело проповедывали о мессианстве Иисуса, распятого иудейскими начальниками в Иерусалиме и Воскресшего.

Так как проповедники говорили на греческом языке, то обратились ко Христу также некоторые язычники, т. е. эллины, посещавшие синагогу, которые задыхались под тиранией Афродиты. Так при некоторых синагогах сложились иудео–христианские кружки уверовавших в Иисуса. Книга Деяний не говорит о выдающемся успехе этой проповеди, не говорит также, чтобы она возбудила особое противодействие со стороны местных иудеев, которые не были строгими законниками, наподобие иерусалимских, но всё‑таки были одержимы обще–иудейской болезнью извращенной мессианоманией.

По–видимому, кипрские иудеи были не в ладах с высокомерными и властолюбивыми иерусалимскими теократами. Они, например, не были в Иерусалиме при сошествии Святого Духа на Апостолов, между тем как критяне были (Деян. II,5–6). Кипрские иудеи смотрели сквозь пальцы на успехи Евангелия, тем более что Савл и Варнава не подчиняли этих вновь образовавшихся общин главенству Иерусалимской Церкви. Только в городе Пафосе произошло столкновение, когда сам проконсул острова Сергий Павел, интересовавшийся тайными учениями и даже державший по тогдашней моде при своей особе волхва, призвал к себе во дворец Савла и Варнаву с целью ознакомиться с их учением и стал склоняться ко Христу. Но тут против проповедников яростно выступил волхв по имени Вариисус, состоявший при дворе Римского проконсула. Это был иудей, кипрский лже–мессия, в подобие Симону волхву в Самарии. Конечно, при дворе Сергия Павла этот «мессия» изрекал предсказания о вечности Рима и показывал чудеса, только приятные проконсулу. Но кипрские иудеи в своей мессианомании верили, что когда пробьёт час, он покажет дела, сокрушительные для римского владычества. А пока теперь, облачённый в одежды кудесника, он выступил против Евангелия, но не во имя Закона Моисеева, а в защиту своего кудеснического авторитета, которым, по–видимому, больше всего дорожил. Тогда Савл в присутствии проконсула и его двора в наказание поразил его слепотой. И он, беспомощно протягивая руки, татуированные магическими знаками, искал и не мог найти дверей, чтобы скрыться. Это положило конец колебаниям проконсула Сергия Павла и он уверовал во Христа. Такое обращение язычника и притом римского потентата, т. е. главного правительственного лица большого острова, по слову Савла, понято было Савлом и Варнавой, как знамение, гораздо более внушительное, нежели обращение скромного центуриона Корнилия в городе Кессарии по слову Верховного Апостола Петра. В таком успехе Савл, с замиранием сердца, увидел первый шаг к исполнению обещанного Христом ему, окаянному гонителю и убийце, высокого удела Апостольства среди язычников (Деян. ΧΧΙΙ,21), и так был потрясён и обрадован этим, что принял латинское имя своего первого ученика из язычников и с тех пор стал называться «Павлом». На это не трудно было решиться, так как Савл уже имел право римского гражданства, как уроженец города Тарса.

Слух об этих событиях скоро облетел остров, и легенда о возможном мессианстве Вариисуса рассеялось, как злое наваждение. Это карающее чудо, ставшее надолго памятным, располагало потом умы жителей Кипра, иудеев и эллинов, к страху Божию и побуждало внимать проповеди Евангелия об Истинном Мессии, за которой сразу почувствовалась такая сверхъестественная сила, от которой скоро и культ Афродиты должен был заколебаться.

II

Павел и Варнава расстались с Марком, который не пожелал следовать за ними дальше, так как в этом возвеличении Савла увидел умаление верховного авторитета Апостола Симона Петра, послушником которого себя считал. В доме матери его Марии в Иерусалиме Пётр часто находил приют; там же неоднократно собирались Апостолы под председательством Петра, и Марк видел, каково было отношение всех их к нему. Туда же в ворота постучался Верховный Апостол, когда чудесно был выведен из темницы (Деян. XII,12). Павел и Варнава, не будучи в состоянии переубедить Марка, наняли судно для переправы на материк и двинулись вглубь Малой Азии.

В то время, говорит древний географ Страбон, по этим неспокойным местам даже римляне не решались путешествовать без конвоя. Павел же и Варнава, пренебрегая опасностью для жизни, отправились пешком. По слову Господа они не брали с собой ни сумы, ни хлеба, ни денег. Одетые в самую простую одежду и грубые сандалии, с посохом в руках (Мф. X,9–16; Мк. VI,8), они, как нищие, пробирались по дороге, и тем не менее, на извилистых тропинках суровых гор Тавра несколько раз подвергались нападению разбойников с целью грабежа. Но это не обратило их вспять. Повинуясь какому‑то таинственному голосу, они смело шли вперёд.

Страны эти на языке римской администрации носили общее название Галатии и были населены сплошь необрезанными язычниками, не умеющими отличить в религиозных вопросах правой руки от левой. Иудеи жили здесь небольшими сплоченными и замкнутыми колониями в городах, в особых кварталах, состоящих из путанных, тесных и грязных переулков с низкими покосившимися домиками, где, однако, не было ни капищ, ни статуй. Занимались они мелочной торговлей, ремёслами, маклерством, поставками и подрядами, предсказаниями будущего за деньги, ростовщичеством, перепродажей рабов и ухитрялись извлекать свою долю выгоды из всякой слабости язычников. С вечера пятницы лавки и мастерские в этих кварталах закрывались, улички пустели, а у порогов сидели по–праздничному одетые еврейки с кучами детей. Из переполненной же синагоги слышался молитвенный гул мужских голосов. Говорили эти иудеи на испорченном греческом языке с гортанным акцентом, пересыпая речь еврейскими изречениями из Библии и присказками из раввинов.

Но к этому времени во всех городах Азийских было немало язычников, по большей части эллинов, ищущих у евреев истинного богопознания (Деян. XV,21). Эти люди были известны под именем «пришлецов Правды», если принимали весь Закон Моисеев и обрезание, и «пришлецов Врат», если принимали только Единобожие без обрезания. Они просто считались φοβουμενοι και σεβομενοι τον Θεον, т. е. боящиеся и чтущие Бога. Евреи, как всюду, так и здесь, оставались народом генеалогии реальной, а не фантастической, как греки и римляне. Гордясь своим происхождением от Авраама, лица вполне исторического, они вели родословные записи каждого иудея мужского пола и с высоты своих национальных обетований снисходительно смотрели на «пришлецов Врат» и презрительно на окружающих идолопоклонников. Они имели везде отдельные кладбища, где в ожидании воскресения мёртвых хоронили своих единоверцев. Также и со стороны язычников отношение к иудеям было повсюду насмешливое и враждебное. Поэтому иудеи, мечтая о своём близком воцарении над язычниками, уже в мыслях обращали их в рабство и делили их богатства между собой и лишь пока что держались в пугливо–тревожной обособленности. Но в то же время с изумительным искусством, как увидим ниже, умели везде, когда им это было нужно, овладевать пассивной и колеблющейся душой языческой толпы.

- - - - - - - -

В Малой Азии, что ни город, то ждали Павла и Варнаву иные условия. Пройдя около 300 километров, они прибыли в Антиохию Писидийскую. Выбор их пал на этот город, так как он находился на границе Фригии, Ликаонии, Писидии и собственно Галатии, и к тому же лежал у большого торгового тракта, идущего из Ефеса сквозь всю Малую Азию к Евфрату.

Кроме того, это был центр системы римских гарнизонных поселений и военных императорских дорог οδος βασιλικων в Азии. В этом городе большинство составляли греки, но было много также иудеев и варваров и значительная римская колония. Жители говорили на греческом языке, как более культурном, и не трёх местных варварских наречиях.

И вот, в первый день субботний, т. е. вечер пятницы, Павел с Варнавой вошли в синагогу. Синагога была полна молящимися иудеями, но тут были также и язычники, также бросавшиеся в глаза, так как не были облачены в талесы. После начинательных молитв следовало чтение положенных отрывков из Закона – «Параша». Если Парашачиталась по–еврейски, то тут же стих за стихом переводилась на греческий язык особым толковником. После этого читалась также по–еврейски или по–гречески «Гафтара», т. е. отрывок из пророков. В заключении следовал «мидраш», т. е. разъяснительная беседа на данное чтение. В синагогах личный состав правления никогда не достигал значения иерархии. Поэтому всякому вновь приходящему раввину, который производил впечатление почтенного человека, охотно даваемо было право предлагать свой «мидраш».

Воспользовавшись этим, Павел, взойдя на биму, обвёл собрание вдохновенными глазами и торжественно провозгласил: «Сыны Израиля и язычники, боящиеся Бога! Ныне все пророчества исполнились! Мессия пришел, это – Иисус, Сын Давидов!»

Теперь еврейское имя Иешуа больше не произносилось. А всюду стало слышаться греческое имя Господа Ιησους, которое, впрочем, и раньше было известно в Иерусалиме среди иудеев эллинистов.

Затем Павел выступил с обширным и проникновенным изъяснением на греческом языке всей ветхозаветной истории, истолковывая её в смысле предуготовления к страдальческому пути Мессии и с потрясающей изобразительностью рассказал о крестной смерти Его в Иерусалиме: «Но Бог воскресил Его из мёртвых! И это факт наших дней, свидетели которого существуют – живые лица – Его Апостолы (Деян. XIII,31). Да будет же известно, что ради Него, Мессии, Распятого в Иерусалиме иудейскими старейшинами и первосвященниками и Воскресшего – возвещается теперь всем, внимающим здесь этой проповеди, прощение грехов!»

Евреи заволновались. В Законе Моисеевом нигде человеку не давалось право отпущения грехов другим людям, которое принадлежит только Одному Богу. По–видимому, среди слушателей было не мало «пришлецов Правды», т. е. язычников, принявших обрезание и весь Закон Моисеев, и ещё больше «пришлецов Врат», т. е. греков, склонных к единобожию, но которых иудаизм, вследствие своей сухости и бесплодия, не удовлетворял (Деян. XIII,26). При выходе из синагоги эти последние обступили проповедников и стали просить их говорить о том же предмете ещё.

В следующую пятницу иудеи сделались свидетелями небывалого в этом городе и единственного по величественности зрелища. Σχεδὸν πᾶσα ἡ πόλις – это значит, почти все жители, т. е. язычники (Деян. XIII, 44), – а Антиохия Писидийская была город не малый – ещё задолго до захода солнца стали собираться к синагоге. Из прилегающей пустыни на верблюдах, с разных концов города на носилках, верхом на осликах и пешком греки, римляне и местные варвары, жаждущие послушать этих странствующих раввинов, и просто любопытные. Каждый старался протолкнуться вперёд, ближе к входу. Но, конечно, синагога была с лишком мала, чтобы вместить такое множество. Начальники синагоги, – габаи и шамесы и их помощники, едва могли сдерживать напирающую толпу.

Павлу пришлось говорить с портика синагоги к тысячной толпе, запрудившей площадь и улицу. Павел сразу понял, что для этих слушателей ссылки на священные книги иудеев не будут иметь значения. Поэтому он говорил о Христе простыми словами, но с такой вдохновенной верой в Него, что смутная историческая фигура Человека, распятого 12 лет тому назад в Иерусалиме и боровшегося неизвестно за что, овладела общим вниманием с непонятной силой. Когда же Павел, воздев руки к небу, воззвал к Богу с таким глубоким чувством и убедительной страстностью, что многие из присутствующих невольно подняли головы, чтобы увидеть Того, к Кому он обращался и на Кого смотрел глазами, полными мольбы, то тут над сознанием этого колыхающегося моря голов вдруг разорвалась гнетущая пелена неведения. Пространство подчинилось какому‑то чуду, и потоки небесного откровения о Божественном достоинстве Христа молнией излилось в умы. Восторг загорелся во всех глазах, устремлённых на Павла, и открылись пред слушателями таинственные горизонты Мессианского Царства. Всё произошло неожиданно для самого Павла и так же, как и по слову Апостола Петра в Иерусалиме, когда присоединилось сразу пять тысяч иудеев. Но тут по обычаю эллинскому оглушительные аплодисменты были ответом на эту проповедь.

Долго потом, когда площадь опустела, около синагоги стояли спорящие и обсуждавшие учение Павла группы иудеев, эллинов и варваров. Конечно, эти неожиданные впечатления для большинства язычников были скоротечны, но были среди них и такие, которых зрелище растления языческого мира уже давно угнетало, вызывая чувство пустоты и безысходного злополучия жизни. Этих‑то новое учение захватило сильно и глубоко, и они с того дня превратились в горячих слушателей благой вести о Христе, хотя за час до того, быть может, и не помышляли о новой религии.

Это вызвало переполох в иудейском муравейнике. Вожаки кагала, старшины синагоги и фанатики иудаизма нашли учение Павла о Мессии, подвергшемся столь унизительной казни, по постановлению самого синедриона в Иерусалиме, обидным и совершенно неприемлемым для себя, а в приобщении к Мессианскому Царству язычников – этих нечестивцев и глумителей, заклеймённых религиозными прещениями книг Закона, увидели нарушение своей исключительной избранности. И они с крайней злобой воспротивились Павлу.

Тогда Павел, притянутый к ответу пред ними, исполнившись Духа Святого и со свойственной ему решимостью, воскликнул: «Вам первым надлежало быть проповедано слово о спасении. Но как вы отвергаете ἰδοὺ στρεφόμεθα εἰς τὰ ἔθνη, т. е. «вот, мы обращаемся к язычникам».

Этим словам суждено было стать на многие века роковыми для судьбы иудейства, для языческого мира и для судьбы самого Павла, ибо с этих пор в него вошла, с тем, чтобы никогда его не покидать, некая святая тираническая идея, — это идея покорения языческих народов Христу.

Наняв аудиторию в частном доме, Павел и Варнава ежедневно в течение целого года учили там на греческом языке бесплатно. Зарабатывали же на хлеб изготовлением палаток. Необрезанные язычники, — свободные и рабы – слушая это учение, начинали понимать ложь идолопоклонства, любить Христа превыше всего на свете и поклоняться Ему, как Богу и Спасителю своему. И так как смутное сознание своих недостатков и немощей, и прежде у них бывшее, теперь стало до мучительности ясно, а учение это утоляло их тайную мало–азийскую тоску по явлению Истинного Божества среди людей и оправдывало исконные антипатии к иудеям, которые сыграли такую чёрную роль в трагедии Его отвержения и распятия, и ныне противятся вере в Него, то тем легче они веровали (Рим. IX,11–15). Мирборящий пламень святого Духа властно осенял их умы и, как у слепорождённых, у них прорезывались новые духовные очи (Деян. XIII, 48), а в сердца хлынула такая радость общения со Христом, какой не передать никакими словами, и вместе с тем явилось острое чувство отчуждения от прежнего мира и свобода, которой они раньше никогда не испытывали.

И распространился волнующий слух об Иисусе Христе, явившемся в Малой Азии «Новом Боге», Который особенно благосклонен к беднякам, рабам, нищим, ибо сам жил, как нищий, и претерпел распятие, как последний раб, за наши грехи от иудейских начальников в Иерусалиме, воскрес и вознёсся так, как был, с двумя ранами на ногах и двумя ранами на руках, на небо. Эта молва распространилась по широкой округе тёмных языческих стран: Писидии, Ликаонии, Фригии и Галатии (Деян. XIII, 49) и дальше по караванной дороге до Евфрата.

Иудеи же, понося Павла, как нарушителя первейших заповедей о единобожии, как предателя, изменника, дезорганизатора теократических установлений, с бешеной решимостью подстрекнули римских властей и эллинских отцов города, вероятно, подкупив и тех и других, и Павел с Варнавой были изгнаны (Деян. XIII,14–52; 2Тим. III,2).

Нет сомнения, что и вновь сложившуюся в этом городе небольшую общину из бедняков и обездоленных, над слабостью которых дотоле издевалась людская злоба, общину эллинско–христианскую иудеи всем кагалом понудили сейчас же отделиться от ветхозаветной синагоги и иудейской колонии, думая тем лишить этих подкидышей драгоценных обетований «народа Божия». Но после принятия крещения и возложения рук Павла и Варнавы, отверзающего небо, сладостное откровение веры в Единого Бога отца всех людей, как соты душистым мёдом, наполнило сердца этих необрезанных.

В учении Павла менее всего понятно было язычникам: как это можно было Иисусу Христу, пострадавшему в Иерусалиме, взять на Себя грех людей, живущих в Антиохии Писидийской, которых Он никогда в глаза не видел и грехов которых не знал? И что это за «грех мира»? Ведь мир – небо, земля, море, солнце – если они не боги, то неодушевлённые существа. Какой же у них может быть грех? Но недоумение обрывалось ни с чем несравнимой радостью снятия с душ тёмного гнёта прежней жизни. Это ими чувствовалось на собственном опыте так сильно, так пронзающе, что заставляло веровать не спрашивая, веровать в непонятное. Младенческая община эта, отделившаяся от синагоги и исторгнутая из растленного языческого быта города, не распалась, а после ухода проповедников начала жить новою святою жизнью, руководствуясь собственным коллективным мистическим опытом: трепетным чувством παρουσι–и Христа, т. е. незримого Его присутствия в каждый данный момент среди общины и ожиданием Его явления с небес, отверстых «скоро»…

- - - - - - - -

«Когда будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» (Мф. X,23), — говорил Господь. Так действовали великие Апостолы в Палестине, так же решили поступить и эти два нищих странника. По пустынным и опасным дорогам они в страхе погони направились пешком на юго–восток и, пройдя более 650 стадий (это около 100 километров), вздохнули свободно, когда вдали увидели кипарисы Иконии и благополучно вошли в городские ворота. Не в пример опустевшим городам Эллады, Икония была город довольно населённый, с гранатными садами и тутовыми рощами и с землёй плодородной и обработанной – говорит Страбон, — центр тетрархии, независимой от Антиохии Писидийской, откуда их только что изгнали. Поэтому слух об этом изгнании не успел дойти до Иконии.

Придя туда, Павел и Варнава, по слову Господа (Мф. X,11), навели справки, кто достоин принять их, и в том доме поселились. И каждую субботу начали учить в синагоге об Иисусе Христе. Тогда как речи местных проповедников, изощрявшихся в мидрашах, звучали вяло и равнодушно, Павел и Варнава говорили с такой силой о совершившемся чудесном пришествии Мессии, и с такой вдохновенной убедительностью о принятии Им на Себя грехов всех людей, что, несмотря на вопиющую неправдоподобность этого чужеземного учения, уверовало во Христа множество эллинов, иудеев и азиатских варваров (Деян. XIV,1), рабов и свободных, задавленных бременем жизни и скорбями. И в сердца их вторглась радость познания Христа, как Бога Спасителя, и освобождение. Но также и здесь большое недоумение осаждало умы уверовавших: что такое этот «грех мира», о котором так решительно говорил Павел. Ведь небо, земля, солнце, особенно в плодородной Иконии, так много дают человеку. Какой у них может быть «грех»? Но радость, безмерная радость веры и найденного пути жизни заставляла умолкнуть все возражения.

Здесь главари синагоги оказались ещё злее: они натравили против пришлых учителей местную чернь, так что весь город резко разделился надвое: одни – немногие – стали восторженными сторонниками нового учения, а другие – большинство – с криками злобы и поднятыми кулаками накинулись на проповедников.

Не смущаясь этим уличным восстанием, Павел и Варнава всё‑таки пробыли там около года, уча и подготовляя уверовавших к крещению (Деян. XIV,3). Принимая крещение, иудеи оставляли позади себя кагал, возмущённый, осыпавший их угрозами и страшными еврейскими проклятиями. Также и язычники – эллины и варвары – разрывали со своими истлевшими идольскими культами, в которых всё теперь им представлялось нелепым, чуждым и отталкивающим.

Смело действуя о Господе, Павел и Варнава образовали там εκκλησι–ю, т. е. созванное собрание верующих. Среди молитвенного шепота и благоговейно склонённых лиц братий каждый новый приходящий был научаем основам веры и после отречения от сатаны, троекратно погружался с головой в воду ближнего ручья и в нахлынувшей на него радости Духа Святого, размыкающего небеса, приобщался к познанию Господа, сидящего одесную Бога на престоле среди Ангелов, и вступал в жизнь, в которой всё было для него неожиданно и сладостно. Так εκκλησια со дня на день росла. И только после того, как Павлу и Варнаве стало угрожать от иудеев побиение камнями, а уверовавшие иудеи и язычники успели сплотиться под давлением иудейской злобы в единодушное братство, только тогда проповедники двинулись дальше.

- - - - - - - -

Не убоявшись пути через глухие и разбойничьи местности Исаврии, по которым только кое–где бродили полудикие пастухи со стадами овей и коз, Павел и Варнава, пройдя 450 стадий (70 километров), прибыли в небольшой город Листру, лежащий в предгорьях Тавра. Приют нашли они в доме двух благочестивых евреек Лоиды и дочери её Евники, бывшей замужем за язычником–греком.

Каждый день они проповедывали в доме Евники соседям и её знакомым, а каждую пятницу в синагоге на греческом языке. Но скоро оказалось, что они вынуждены были отстаивать здесь дело Христово уже на два фронта. Прежде им приходилось бороться только со слепотой и озлоблением иудеев, или с тупым равнодушием язычников, а тут ещё – и против языческого ложного уверования.

Благовествуя, Павел и Варнава исцелили одного хромого от рождения, известного всему городу. Когда жители Листры, бывшие при этом, увидели того человека ходящим на ногах, то были так поражены этим неслыханным чудом, что стали толпиться вокруг таинственных странников, галдя по–ликаонски, и, наконец, с азиатским простодушием мужчины и особенно женщины порешили, что это никто как«сами боги сошли с неба к ним в Листру в образе человеков».

-Θεοφάνια! (богоявление – пер. ред.) –кричали эллины и варвары в один голос, обегая город и созывая народ. Павел, как небольшого роста, с движениями быстрыми и стремительными, принят был за Гермеса, а величественный Варнава, с жестами размеренными и неторопливыми, за самого Зевса. Во всём городе только иудеи держались в стороне от всеобщего возбуждения.

Не смущаясь злобными насмешками, идущими из синагоги, бурная горячка языческого фанатизма охватила город. Во всех расширенных глазах, устремлённых на Павла и Варнаву, видна была одна и та же страстная малоазийская жажда исступлённого и жестокого поклонения явившимся, наконец, божествам. Нашли цоколи, на которые хотели их втащить. Не прошло и часа, как местный жрец капища Зевса, среди тяжелого дыхания взволнованной толпы, уже занёс нож, чтобы заклать приведённого и разукрашенного быка в общественное жертвоприношение этим богам, после чего надлежало устроить идоложертвенное необузданное пиршество для всего города, которое будет завершено оргией этих богов со смертными женщинами по их выбору.

Тогда Павел и Варнава, раздирая на себе одежды, бросились в толпу, и стоило им немало усилий, чтобы удержать листрян от такого безумия. Отцы города и большинство листрян и жен их, конечно, были разочарованы и крайне раздосадованы, особенно против Павла. Некоторых же Павлу и Варнаве дано было просветить относительно источника своих деяний: Невидимого Бога – Творца неба и земли, Которого исповедуют иудеи. И оставшись там, сколько было нужно, по–видимому, тоже около года, учили монотеистическому страху и возвещали радостную весть об Истинном Сыне Божием, сошедшим с неба на землю и взявшем на Себя грехи мира, распятом иудеями в Иерусалиме и воскресшем. И вот теперь эта Его победа над смертью по вдохновенному слову проповедников, Его учеников, становится достоянием всех уверовавших в Него, как бы далеко они ни находились от места Голгофы и от горы Елеонской, с которой Он вознёсся на небо. Ибо всякая даль пространственная крестным подвигом Христа навеки побеждена. Как это могло совершиться, нечего было спрашивать, так как живым ответом на этот вопрос была великая радость общения с Ним.

Слушать проповедников сначала собирались немногие люди, склонные уже понимать одурманивающее и мертвящее значение идолопоклонства и смущённые сознанием собственной нечистоты. Их примеру следовали другие. Вместе с крещением и возложением рук Павла и Варнавы, они принимали в умы огненную радость Духа Святого о Христе Иисусе, имя Которого теперь сладостно таяло у них на устах. И здесь уверовавшие тем решительнее вступали в общину, что это противопоставляло высокомерным и злобным иудеям (Деян. XIV,8,20). Здесь вместе с другими обратился ко Христу сын домохозяйки Евники, у которой жили проповедники, юный Тимофей, который потом покинул родных и дом и, сделавшись любимым послушником Павла и помощников, стал сопровождать его в миссионерских путешествиях.

Однако злобные иудейские агитаторы, подосланные инокийским кагалом, преследовали Павла и Варнаву по пятам. И то, что не удалось им в Инокии, того добились они здесь. При попустительстве римской власти, которая в этом маленьком городе была слабо представлена, они, совершив заочно над Павлом ужасный обряд проклятия в синагоге,, решили организовать казнь над ним по Моисееву Закону о лжеучителях — побиение камнями. Побиение камнями только тогда считалось отвечающим ритуалу, когда в побиваемом не оставалось никаких признаков жизни. Местные отцы города не хотели воспрепятствовать этому, так как были злы на Павла, а уверовавших было не настолько много.

Первым же камнем Павел был сбит с ног. Едва успел он руками закрыть голову, как был оглушён до бесчувствия. От следующих камней тело его уже перестало вздрагивать. Когда же из его горла с предсмертными хрипами показалась кровавая пена, он был вытащен за городские ворота до захода солнца и брошен, как мёртвый, на свалке вместе с падалью (2Кор. VI,9). Подавленные происшедшим Варнава, Лоида, Евника, Тимофей и другие братия, под покровом ночной темноты, собрались вокруг тела безмерно дорогого вероучителя, чтобы оплакать и погребсти его с честью, но Павел, долго не подававший признаков жизни, к их изумлению и радости, силою Божьего чуда, вдруг поднялся (Деян. XIV,6–20). Превозмогая страдания, он не роптал и не проклинал своих убийц, ибо всегда помнил крестные муки Спасителя и своё постыдное участие в побиении камнями Стефана и многих братий. Однако настроение врагов Евангеля было таково, что Павлу оставаться в Листре нельзя было ни минуты.

Но это побиение камнями только помогло делу Евангелия в Листре, так как окончательно убедило общину уверовавших, но ещё колеблющихся, что эти столь удивившие их чудотворцы – не боги, а такие же смертные, как и другие люди.

Весь в зияющих ранах и кровоподтёках и с головой в окровавленных повязках, и вероятно, с повреждёнными рёбрами, одной рукой держась за плечо Варнавы, а другой опираясь на посох, Павел едва мог передвигать ноги. Но в восторге Духа Святого о том, что удостоился пострадать за Христа, как главные Апостолы, на другой же день, ещё до первых петухов, в сопровождении Тимофея, нёсшего съестные припасы, пустился в далёкий путь.

Книга Деяний не говорит, сколько раз они вынуждены были делать остановки для отдыха в тени придорожных деревьев и у ручьёв, чтобы омывать раны Павла, и через сколько дней по пустынным дорогам они добрались за 625 стадий (это около 100 километров) до города Дербии, что на границе Каппадокии. По–видимому, листрийские иудеи не думали, что Павел остался жив, и потому не преследовали его, так что в Дербии проповедники (Деян. XIV,20) не подвергались никаким гонениям и имели возможность отдышаться и залечить раны Павла.

- - - - - - - -

Город Дербия, – говорит Страбон, — ещё недавно был гнездом разбойника Антипатра и его шайки, не трогавшейся ни мольбами, ни слезами, наводившей ужас своими грабежами с жестокостями на соседей и на проходившие караваны, за что многие поплатились головами, а некоторые, вероятно, даже были распяты на крестах, так как тогда по всей римской империи шла борьба с разбойничеством. Теперь же Павел и Варнава явились проповедывать в этом городе покаяние и Евангелие Сына Божия, — иудейского Мессии, отвергнутого самими иудеями, принявшего позорную смерть на кресте в жертву за грехи наши рядом с двумя разбойниками, — и воскресшем. Слух об этом странном учении быстро облетел город, но вряд ли мог расположить жителей в свою пользу. Дело в том, что все жители Дербии причастны были к разбойничьим и воровским делам шайки: прятали награбленное, помогали сбывать его в других городах и т. п. Они знали, что распятие на кресте постигает не за хорошие дела. Некоторые же стали слушать проповедников с возрастающим интересом и страхом. Павел не подкупал их ласковыми словами. Он говорил этим людям так, как никто никогда им не говорил до тех пор. Он говорил, что все наши поступки имеют отношения к нашей вечной участи. И вот в умах слушателей загорелась грозная, точно с неба упавшая, мысль о воздаянии за гробом. От неё мороз пробегал у них по коже и слёзы текли по щекам, как у детей. Павел и Варнава учили там в течение целого года по–гречески и, после отпущения грехов именем Иисуса Христа, крестили тех, кто каялся и уверовал. С сошествием Святого Духа для них открылось небесное видение Бога и Христа, и словно путы спали с умов у этих вчерашних необрезанных язычников. Образовалась Церковь. Их души, уже не отягощённые недавним прошлым, но столь бедные ещё нравственными идеалами и столь нуждающиеся в них, на глазах у всех перерождались и опьянены были сладостным учением об Иисусе, отверзающем двери рая и разбойнику. С тех пор образы рая и ада захватили все помышления этой Церкви. Здесь Павел приобрёл ещё одного замечательного послушника – Гая, который потом стал его спутником и не боялся делить опасности его миссионерских подвигов.

III

В этих трудах прошло четыре года или около того. Наконец Павел и Варнава собрались в обратный путь. Проходя теперь, в течение пятого года, по тем же трудным и опасным дорогам, они не убоялись посетить опять те города, из которых их изгоняли, где побивали камнями и где при одном имени Павла ревнители иудаизма загорались ненавистью и хватались за ножи. Но, хранимые Богом, Павел и Варнава утверждали там основанные ими святые школы нового учения, к которым в их отсутствие присоединилось немало новых учеников. Ветхозаветных синагог в этих городах они больше не посещали и новых синагог, по типу назорейских в Иерусалиме, не устраивали. Ни обрезания, ни иерусалимского коммунизма в этих общинах не вводили. Исполнять бесчисленные обряды субботы, облекаться на молитвы в талесы, привязывать ко лбу коробочки тефелинов о воздерживаться от свинины – не требовал. Совершать ежегодные паломничества в Иерусалим на праздники, для участия в кровавых жертвах и обрядах библейского оккультизма при Храме, и платить подати на его содержание никого не обязывали. Одним словом, язычников не превращали в иудеев, а терпеливо и с любовью воспитывали этих нечаянных учеников в познании Единого Невидимого Бога, Отца всех людей, и Иисуса Христа Сына Божия, опираясь на ядро лиц, более увлечённых Евангелием. Из этих последних они теперь, с постом и молитвой, на торжественных собраниях, рукоположили в каждой общине пресвитеров.

В то время как философские школы имели обширную литературу, Церкви до появления четырёх Евангелий были школами исключительно устного учения, вдохновляемого Духом Святым. Апостол Павел не надиктовывал никаких конспектов, никаких катехизисов. Оттого многое, что слушатели узнавали от апостола о жизни Христа и Богоматери, не сохранилось в памяти Церкви. Так как вся наука веры у язычников была основана на воздействии Самого Христа и вдохновенном свидетельстве Апостола, то Павел называет слушателей своих «книгами, написанными им», чтобы они были читаемы всеми человеками (2Кор. III,2), т. е. чтобы по их жизни, святой и чистой, все могли познавать правду Евангелия.

Понятно, что небольшие кружки эти, усвоившие название εκκλησι–и, т. е. созванных собраний, везде вынуждены были отделиться от синагог и иудейских колоний, руководимых кагалом. Синагоги галатийские после этого отслоения начали ежедневно молиться о гибели Павлова дела, со страшными обрядами проклятия проклинали его и, истощая себя в лихорадке бесплодных ожиданий «иного Мессии», становились гнездилищами тёмных сил, болезни и глупости. С тех пор не сияние Духа Божия, а тусклый погасший колорит стал ложиться на всё происходящее в них и на всё исходящее от них.

Малоазийские ученики Павла и Варнавы стали открыто называть себя χριστιανοι (1Пет. IV,16), т. е. христианами, также как и братья в Антиохии Сирской, где эта уличная кличка, означающая «помазанцы», сначала дана была верующим в насмешку. В знак своей сокровенной связи с Иисусом они не прибивали к косякам дверей «мизузе» — пергаментный свиток с заповедями, не начертывали на своих дверях Храмовый седьмисвечник, а ставили знак Х или одно слово ιχθυς, что по–гречески значит рыба, так как это слово состоит из начальных букв полного греческого имени Господа Ιησους Χριστος Θεου Υιος Σωτηρ – Иисус Христос Сын Божий Спаситель, или делали просто рисунок рыбы. Эти символы стали действовать среди них, как мощные внушения надежды.

В восторге новой жизни и находясь под властью ежедневно творящихся среди них чудес и ожидания ещё больших радостей за гробом, эти уверовавшие, в большинстве люди не книжные, после ухода от них Павла и Варнавы, скоро окружены были врагами и вынуждены были собираться на полуночные собрания и через потайные входы. Конечно, среди них были и такие, которые легко отрекались от Христа, как говорит Плиний в своём письме к императору Траяну. Но в решительную минуту среди них же всегда находились люди, которые сладостно переживали сокровенное вторжение вечности в свою убогую жизнь и готовы были мужественно свидетельствовать о Христе и переносить всякие скорби от своих многочисленных и высокомерных врагов иудеев и язычников, соединившихся в этой вражде к христианству на свою погибель.

Само собой разумеется, в этих галатийских городах Антиохии Писидийской, Иконии, Листре и Дербии – уверовало лишь очень незначительное меньшинство жителей. Особенно же бросалось в глаза, что стекались в εκκλησι–и των χριστιανωνрабы, нищие, вдовы, старые девственницы, всякие жалкие калеки и вообще угнетаемый сознанием своих ошибок жизни мелкий городской люд. Но здесь они возрождались из мрака и унижения к свету и силе, в великой радости спасения. Бремя жизни стало теперь для них легчайшей ношей.

Εκκλησι–и эти, исторгнутые из городского общежития, были слишком необычным явлением. Своим сиянием святости они противостояли растленному языческому быту этих городов, как «безумие мира». Но и самодовольное большинство жителей, отвергнувших Евангелие о Христе во имя эллинского «здравого смысла» и утробного языческого довольства, после изгнания Апостолов и после того, как Апостолы отрясли на них прах своих ног (Деян. XIII,51), уже не могли жить прежнею жизнью. Хотя над этими городами по–прежнему ярко сияло эллинское солнце, на рынках кипела торговля с её обманами и погоней за наживой, на форумах шла политическая борьба с её интригами, тщеславием, пресмыкательством пред римлянами и обоготворением кесарей, а в капищах продолжались дурманящие культы идолов, но прежняя уверенность и эллинская радость жизни, в некоторой её доле, угасли здесь навсегда; какое‑то смущение пред лицом Церкви и чувство внутреннего холода и пустоты объяли людей, и тень обречённости легла на эти города (Мф. X,14–15; 2Кор. II,15–16).

Все люди одиноки, и в этом проклятие их. Но в εκκλησι–ах сверхъестественный дар братской любви полагал конец этому одиночеству. Без помощи внешних чувств эти люди переживали на далёком расстоянии через пространство мистическую близость друг к другу, которая продолжалась даже за гробом. Таким образом, верующие братия, которые, вероятно, исчислялись не более, как десятками и сотнями, сливались в одно огненное целое, чувствуя свою общину духовным светильником и единственным оплотом для угнетённых и обездоленных в этих погибающих городах. Центральной святыней в εκκλεςι–ах уже было не обрезание и не многосложный Закон Моисеев, с его оккультным жертвенным уставом, а Крещение. Никакая сила в мире не может сделать мерзость бывшей жизни небывшей. Здесь же с принятием Крещения во Имя Отца и Сына и Святого Духа это чудо совершалось воочию. Вводило же на новый путь жизни возложение рук проповедников, отверзающее небо, и ослепительное Таинство Тела и Крови Иисуса Христа, дающее жизнь вечную.

Рукоположенные Павлом и Варнавой пресвитеры здесь получили совершенно новое значение, нежели «рошим» в назарейских синагогах в Иерусалиме. Здесь пресвитеры были не блюстители Закона, а «строители» тайн благодати Христа. Им дана была власть в вечности, власть вязать и разрешать в загробном мире, какой не имел никто в Ветхом Завете. Но и в здешней жизни их разрешающее слово снимало все путы с души в таинстве покаяния. Вера в этих εκκλεςι–ах не нуждалась в исторических справках из Ветхого Завета, так как сильна была сознанием своего непосредственного божественного происхождения. Греческий язык – κοινη – стал священным языком молитв, богослужения и управления церквами. Ιερα γραμματα των Ιουδαιων (Священное писание евреев – пер. ред.) в греческом переводе LXX (Септуагинта – прим. ред.) /там, где они имелись/ были предметом назидательного чтения, но не культа каждой буквы. Конечно, в этих общинах были и уверовавшие иудеи, но они здесь были в меньшинстве, не имели никаких преимуществ и оказывались стоящими наравне с язычниками. Праздники праздновались не ветхозаветные, а новые: еженедельно – вместо субботы – первый день после неё Κυριακη ημερα, т. е. день Господень, Воскресенье 0 ставший днём радостным для христиан и ненавистный для синагоги. И однажды в год το Πασχα Σωτηριον, т. е. Пасха Спасения в память распятия за наши грехи и воскресения Иисуса Христа. В этот день 14–го нисана восторженное настроение с особенною силой охватывало все азийские εκκλεςι- и, и чувствовалось, что вместе радуются и небо, и земля, и преисподня. Между тем как в синагогах в этот день вспоминалось только освобождение от Египетского ига. Но никакого освобождения от современного Египта – Рима – не приходило. И, быть может, праздновали ещё Пятидесятницу в память сошествия святого Духа на Апостолов в Иерусалиме.

Теперь верующие бестрепетно ступали по вулканической почве Малой Азии, скрывающей в себе целый ад огня, который в последний день должен превратить в пепел всю эту погрязшую в грехах и преступлениях землю. И каждый языческий город, в глазах его Церкви, уже теперь шатался в дыму погибающей вселенной.

Уверовавшие язычники и иудеи, чувствуя себя поставленными на краю истории, с нетерпением ожидали этой кончины мира и скорого пришествия Господа. Μαραν αθα! Μαραν αθα! –т. е. «да расточится тьма» –эти два слова были их тайным лозунгом, заставлявшим радостно сжиматься сердце, когда в ответ слышалось шёпотом «Аминь». И над всеми этими общинами загоралась нежная заря какой‑то новой религии.

IV

В те времена странствующие раввины, риторы и философы обогащались преподавательским трудом. Павел же и Варнава за учение платы не брали, а динарии на пропитание зарабатывали тем, что делали ярмарочные палатки. Приносимые им деньги и вещи они раздавали беднейшим из слушателей, которыми были переполнены общины. Поэтому, после пятилетних трудов, провожаемые молитвами и благословениями восторженно преданных учеников, они отправились в обратный путь без золота и серебра, спрятанных в поясах, одетые в те же изношенные плащ и грубые сандалии. Но Павел чувствовал себя безмерно обогащённым, ибо обещанный ему Спасителем Апостольский удел среди язычников стал, видимо, сбываться.

Когда Павел, весь в шрамах и рубцах от побиения камнями, возвратился наконец с Варнавой в исходный пункт своей миссии – Антиохию Сирийскую, то, собравши Церковь и старейших братий, по полномочии которых они были посланы на это дело, он поведал им о том, как подавляющее большинство иудеев в городах малоазийских оказалось глухо к Евангелию, и как Господь, несмотря на препятствия, яростно чинимые иудеями, открыл своё Мессианское Царство необрезанным язычникам (Деян. XIV,27). Это было неожиданное, всюду повторяющееся, одно и то же изумительнейшее чудо. Оно направляло всё дело Христово иначе, чем это рисовалась до того времени воображению главных руководителей первой Церкви в Иерусалиме и Антиохии Сирийской, ибо открывало перспективы на образование из уверовавших язычников и иудеев нового равноправного народа Божия. Такой исход малоазийского «чуда» – конечно, неожиданный и для самого Павла, –вызвал досаду и громкие нарекания в Антиохийской Церкви, тогда ещё состоявшей сплошь их иудеев и прозелитов, «пришлецов правды», т. е. греков, принявших Закон Моисеев и обрезание. Когда же некоторые последователи Иешуа Мессии, как раз в эти дни пришедшие из Иерусалима, и потому считавшиеся более святыми и авторитетными, стали доказывать, что это, наделавшее столько шума, обращение язычников является в сущности жесточайшим «посрамлением Израиля» и мятежом против вековых уставов его благочестия, и что, во всяком случае, для полноты обращения, над этими «недоносками» и «незаконным приплодом» должно быть совершено обрезание (Деян. XV,1), –то поднялся спор, который, судя по–человечески, грозил завершиться расколом. Павла обступили с негодующими криками, что он наделал в Азии совсем не то, на что был уполномочен, и что «он после этого не подлинный провозвестник веры Апостольской», а какой‑то самозванец, позволяющий себе проповедывать свои собственные измышления.

Казалось бы, что в ответ на это Павлу достаточно было сослаться на повеление Христа: «шедше убо научите вся языци земные», т. е. все языческие народы, и на то, что тут действовал Сам Дух Святой, Который ведёт Церковь и «дышит идеже хощет»…Но это для Иерусалимских братий было неубедительно.

Впрочем, несправедливо было бы думать, что иудействующие братья из Иерусалима защищали тут какой‑нибудь человеческий обычай или школьную раввинскую доктрину. Расхождение тут было гораздо глубже. Они ведь тоже ревновали о справедливости. Они желали сделать Закон Божий, дарованный через Моисея Израилю,, обязательным и для христиан эллинских, –тот Закон, к которому относился, как к нерушимой святыне, Сам Спаситель (Мф. V,17–18). Твёрдо держа мысль о вечной и абсолютной истинности каждой буквы этого Закона в данной именно форме, т. е. в форме внешнего, лицемерного фарисейского его исполнения по отдельным заповедям, а не исполнения внутреннего, всего в целом, путём крестных страданий Мессии–Агнца Божия, они со всем упорством настаивали на том, что одно водное крещение никоем образом не может быть достаточны для отложения этих людей от слепоты и мерзости их тысячелетнего идолопоклонства. И, что особенно было важно, –ссылались на слова Св. Писания: «И сказал Господь: субботы Мои соблюдайте, ибо это знамение между Мною и вами в роды ваши, дабы вы знали, что Я Господь, освящающий вас». «Кто осквернит субботу, тот да будет предан смерти, кто станет в оную делать дело, того душа должна быть истреблена из среды народа своего» (Исх. XXX,13–14). И ещё: «И сказал Бог Аврааму:…да будет обрезан у вас в роды ваши всякий младенец мужска пола»… «И да будет Завет Мой на теле вашем заветом вечным». (Быт. XVII,9–14).

Приводили в пример более авторитетных «Двенадцать Апостолов», которые были избраны Самим Спасителем при жизни, и от Него непосредственно получили решительное наставление: «на путь к язычникам не ходите» (Мф. X,5), –потому лучше знают Его волю. Эти Апостолы, по внушению Духа Святого, сошедшего на них в день Пятидесятницы, насаждают теперь христианство в Иерусалиме, Палестине и Финикии именно такое, а отнюдь не то «исковерканное», которое выдумал из своей головы Павел для этих несчастных язычников: без Торы, без разбора в пище, так что они по–прежнему жрут даже свинину, без субботы, –ибо в субботу они ведут себя так же, как в любой будний день, –без обрезания, без синагоги, без обязательных паломничеств в Иерусалим на ветхозаветные праздники, без Храма и установленных Самим Иеговой кровавых жертв в нём, исполненных глубочайшего оккультно–космического значения, без денежных податей на Храм, тогда как Сам Он говорил: «Дом Мой – Домом молитвы наречётся для всех народов» (Мк. XI,17). И, наконец, без коммунизма! Какой‑то кощунственный минимум! Неужели Бог разделился в Себе? Неужели так состарился, что не только своих запретов, но и Самого Себя не помнит? –спрашивали с гневом друг друга обе стороны. Никакой человеческий ум не в силах был разрешить этот спор. Только чудо нового излияния Святого Духа, не менее явственное и решительное, чем вдохновение Моисея, могло тут дать ответ. От иерусалимских братий узнали, что верховные Апостолы Пётр и Иоанн, после продолжительной отлучки, теперь снова находятся в Иерусалиме. И решено было отправить Павла и Варнаву с представителями Антиохийской Церкви в Иерусалим к Апостолам для проверки.

V

За те пять лет, когда Павел и Варнава насаждали и умножали нечаянное христианство среди эллинов и варваров в городах Малой Азии, великая Церковь Иерусалимская, насчитывавшая своих членов десятками тысяч (Деян. XXV,20), также продолжала расти и умножаться. При чём, вместе с простецами галилеянами и еврейскими пилигримами из далёких стран в неё вступили многие из храмовых жрецов и фарисеев, привыкших господствовать в духовной жизни Израиля. Они по большей части и становились пресвитерами и членами совета в синагогах назарейских, образовав как бы особый союз более авторитетных лиц, принявших Евангелие, которые под главенством братьев Господних, о происхождении которых из «рода царя Давида» теперь стало всем известно, склонны были держать себя самостоятельно даже перед Апостольским ликом. Под их влиянием Закон и законничество выдвигались, как способ спасения, равносильный и чуть ли даже не более действенный по сравнению с Крестом Иисуса Агнца Божия. Ибо что такое Крест? – думали они, –мучение и позор! А Закон – слава! – избрание одного народа из всех и для господства над всеми.

Благодаря этому вдохновенный и добровольный коммунизм первых дней постепенно вытиснился коммунизмом подражательным, навязываемым под психическим давлением и почти принудительным. Это сделало иерусалимских последователей иешуа почти поголовно нищими – «эбионим», которые опьянены были не столько чудом Богочеловеческой Личности Иисуса и Его победой над грехом и смертью, сколько пафосом ложного истолкования обетований древних пророков об избавлении от ига язычников и восстановления Царства Израиля над всем миром, т. е. мечтами о собственном возвеличении. Но, конечно, верховное руководство всем צּדּתּאּ–новым народом Божиим, т. е. Церковью принадлежало по–прежнему самому Господу и ближайшим свидетелям Его Апостолам Симону Петру, Иоанну и прочим 10 и брату Господню Иакову, вместе с другими братьями Господними, которые были блюстителями над синагогами назарейскими.

И вот в Иерусалиме, для решения этого малоазийского вопроса, за которым, вероятно, не сразу почувствовалась глубочайшая религиозная важность и общечеловеческое значение в будущем, собрался Собор Апостольский в 50–51 году. Но где мог собраться такой Собор? Конечно, ни в одной из синагог назарейских, которые были малы, и ни у кого из братий, так как частные дома были и того меньше, а только в притворе Соломоновом, как это ни было опасно. Однако, здесь дело приняло иной оборот, чем то желательно былофанатикам абсолютного иудаизма.

Какую же картину мог представлять собой этот Собор? Со вне он не был похож на позднейшие Вселенские Соборы, происходившиев огромных нефах храмов, при свете золотых светильников, с заранее расставленными седалищами для епископов, с возвышенным местом для председателя, с кафедрой для докладчика, со столом для нотариев, с троном для кесаря и креслами для представителей императорской власти, под охраной которой происходили деяния этих Соборов и по велению которой отцы Соборов были осыпаемы всяческими почестями и благами – даровым проездом, продовольствием и помещением. Апостольский Собор ничего этого не имел, а был под постоянной угрозой разгона и кровавой расправы со стороны иудеев. Он скорее был похож на лагерь или стан, готовый каждую минуту сняться с места и разбежаться в разные стороны по сигналу дозорщиков. За недостатком скамей многие стояли на ногах, прислонившись к колоннам, или разместились на ступенях притвора, большинство же εβιονιμ сидело на полу, подобрав колени к подбородку. У стены на скамьях сидели пресвитеры синагог назарянских и братья Господни, и отдельно Апостолы. Над Апостолами с особенной силой и властью реяло сияние Духа Святого, раздвигающее три измерения времени – и охватывало всё собрание. Это вызывало братий на суд пред открывающейся вечностью и повергало одних в экстаз, других в дрожь страха, иных же в мистическое беспокойство. В центре стояли Павел, Варнава и Тит, мысленно уносившиеся к дорогим Церквам Асии. Но тут они чувствовали себя будто поставленными на весы.

В стеснённом молчании выслушан был рассказ Павла и Варнавы о проповеди их в городах Малой Азии и о противлении иудеев. В доказательство довольно было взглянуть на увечья Павла. С удивлением выслушан был рассказ о многократном чуде схождения Святого Духа на слушателей – необрезанных язычников, и о великих знамениях и чудесах именем Иисуса Христа, совершаемых среди них, и о том, как молва об этом всполошила сердца язычников в других городах. Самым же непреложным доказательством, что эти уверовавшие без обрезания получили доступ в Мессианское Царство Иисуса, было то, что они, по свидетельству Павла и Варнавы, тотчас же расставались с гнусностями и пороками отцов своих и начинали во Христе новую святую жизнь во всём её трогательном величии. Живым примером того был представлен Собору Тит, необрезанный уверовавший язычник из эллинов, приведённый нарочито Павлом из Азии. Как ни подсматривали (Гал. II,4) за ним фарисействующие пресвитеры и прочие ревнители Закона, вероятно, Тит всё–такибыл неотразим в своём святом горении ко Господу.

Апостолы и пресвитеры, ближе познакомившись с Титом, не заставили его обрезаться, а συν ολη τη εκκλησια, т. е. со всей Церковью, долго и всесторонне обсуждали вопрос. По мере обсуждения, однако, огромность вопроса становилась всё яснее, ибо тут дело шло не только об обрезании, но обо всём Законе Моисеевом. Братья сходились и расходились в спорящие группы, собрание гудело несколько дней, как потревоженный улей, умолкавший только на ночь, когда все спешили по домам. Апостолы, озарённые Божественным Светом, переходили от одной группы к другой и направляли внимание братий к тому незримому для внешних очей, что окрыляло учительные подвиги Павла и Варнавы и двигало всеми этими событиями в Малой Азии, и где с несомненностью чувствовалась рука Божия. Фарисействующие же пресвитеры шептались между собой, советовались с братьями Господними, рылись в Писании, в острой жажде найти подтверждения своей правоты. И, наконец, наступил день, когда более решительные из них, закатывая глаза и потрясая руками над головой, едва сдерживая своё раздражение, заявили, что если уверовавших в Иисуса язычников не подчинить Закону Моисееву в полном его объёме, то всё дело еврейства падёт, не имеет никакого будущего и уже теперь превращается в прах и дым, и Израиль погиб! Многие с криком боли и ужаса повскакивали с мест…

Когда волнение и шум достигли высшей степени, тогда выступил на середину собрания Симон Пётр и дал знак рукой. Сразу наступила торжественная тишина, и взоры всех обратились к нему. От его лица, как лучи от солнца, исходили на всё собрание внушения Божественного разума и правды. Книга Деяний не передаёт нам всей речи Ап. Петра, так же как и при передаче речи его в день Пятидесятницы сказано: «и другими многими словами он свидетельствовал и увещевал» (Деян. II,40). Несомненно, чтобы убедить собрание, он должен был разобрать каждый шаг Павла и Варнавы в Азии и подвергнуть оценке плоды их трудов, в которых нельзя было не признать явного чуда – открытия Царства Божия среди язычников. И в заключение обведя присутствующих загоревшимися глазами, он с мужественной прямотой тоном упрёка воскликнул: νυν ουν τι πειραξετε τον Θεον επιθειναι ξυγον επι τον τραχυλον των μαθητων ον ουτε οι πατερες ημων ουτε ημεις ισχυσαμεν βαστασαι, т. е. «Зачем же вы ныне искушаете Бога, желая возлагать на выи учеников азийских ярмо, которое не могли понести ни отцы наши, ни мы?» (Деян. XV,10). Колонны зашатались от этих слов, как уже было однажды (Деян. IV,31) и, казалось, притвор Соломонов раздвигается до пределов земли. Собрание ловило каждое слово верховного Апостола, ибо поняло, что он – больше всех пророков и вождей, бывших до Христа (Мф. XI,11; Лк. VII,20), что ему Богом дано полномочие провести разделительную черту между Ветхим и Новым Заветами. Откровение Святого Духа входило в умы присутствующих мощными волнами, как прилив, с такою силой, что мы, спустя 19 веков, не перестаём видеть зарево света над этим Собором. – Аминь! Аминь! – со вздохами облегчения неслось ему в ответ. И те же клики: Аминь! Аминь! – отвечают ему в веках и тысячелетиях и до сего дня.

Под влиянием этого вдохновенного выступления Апостола Петра, фарисействующие пресвитеры иерусалимские в смущении вынуждены были умолкнуть, если не согласиться. Собор оправдал Павла и Варнаву. Для большего же веса в глазах синагог назарянских и примирения последний решающий голос предоставлен был Апостолами наиболее ревностному законнику – Иакову, старшему из братьев Господних, — предстоятелю всех назарянских синагог в Иерусалиме, который был даже не из 12 Апостолов, а как бы «цадик», чтимый и фарисействующими пресвитерами.

И вот, по внушению Духа Святого, ощутительно реявшего огненными молниями повелительного Разума над Собором, составлено было от имени Духа Святого и от имени Апостолов и всех собравшихся собрание к иудео–христианам Антиохии Сирийской, которое разъясняло, что люди, смутившие их, вовсе не были уполномочены на то от Апостолов. Послание же это поручено было отнести в Антиохию Иуде (Мф. XIII,66), младшему из братьев Господних, и Силе, пророку Иерусалимской Церкви, которые, придя в Антиохию и собравши людей, должны были прочитать решение Собора. И как гром Откровения, наполняющий небеса, прозвучало на все будущие века решение Духа Святого и Апостолов, что бремя обрезания и всего Закона Моисеева на новых христиан из язычников не возлагается.

Это был самый решительный, самый бесконечно богатый по плодам и самый великолепный час во всей последующей истории христианства и в истории всего человечества.

При этом ничего не было сказано, чтобы в этих новых малых Церквах была установлена денежная подать на содержание Храма или что учительные должности непременно должны быть занимаемы иудео–христианами, не сказано даже, чтобы общее управление ими шло от верховных Апостолов из Иерусалима. Напротив, тут же положено было предоставить Павлу и Варнаве продолжать дело спасения среди язычников в том духе, в каком оно ими было начато, а в великой иудейской Церкви и на страже спасения погибающего Дома Израилева стоять пока что верховным Апостолам Симону–Петру, Иоанну и брату Господню Иакову (Гал. II,9). Затем было постановлено, что новообращённые язычники должны платить подати не Храму, а помогать бедным – «эбионим» Иерусалимской Церкви, — это как бы в ответ на мольбы их о чуде насыщения, — и не делать никому из язычников того, чего не желает себе.

В знак же омерзения к язычеству и его демонским наитиям они должны воздерживаться не от свинины, а только от вкушения идоложертвенного, крови и удавленины, и от гнусностей блуда, особенно ритуального. До этих несложных заповедей патриарха Ноя, обязательного для иноплеменников, смиренно стоящих в качестве просителей или «пришлецов врат», т. е. отдалённых, едва терпимых слуг (Исх. XX,10; Втор. XIV,21; XIV,14), была сведена Апостольским Собором для язычников вся категория Закона и религиозного долга пред Богом. Вот их Тора!

На этом верховные Апостолы – столпы и азийские проповедники по–братски подали друг другу руки и тем при знали, что Сам Господь сделал Павла, бывшего убийцу и гонителя, «Великим ловцом человеков» и самостоятельным домостроителем ТайнСпасения, т. е. возвёл его в сан богоизбранных Апостолов (1Кор. IV,1).

Можно ли себе представить, с каким чувством облегчения и радости это боговдохновенное постановление Апостольского Собора принято было Павлом, Варнавой, Титом и Церковью в Антиохии Сирийской (Деян. XV,30–31), и какое ликование оно вызвало в крошечных галатийских церквах, уже утвердившихся в Малой Азии, т. е. в Антиохии Писидийской, Иконии, Листре, Дербии и др.?

Конечно, для язычников это были только начатки пути Господня. В дальнейшем вопрос об отношении Иудейской Церкви к Эллинскому христианству, как мы увидим ниже, станет гораздо труднее разрешимым. Ибо многие иудео–христианские проповедники, нисколько не противореча Апостольскому Собору, считали себя в праве смотреть на Эллинское христианство не как на «Царство Христово, имеющее придти в силе», а как на некоторый случайный и малоценный придаток к себе, или как на христианство низшего сорта, не имеющее о себе путеводных пророчеств, не посвящённое во все тайны храмового монотеистического культа, с его жертвами, с его драгоценным правом вопрошания Самого Бога через Урим и Тумим, но допускаемое только к внешнему учению и менее возвышенным благословениям. Поэтому из недр Иерусалимской Церкви и после Апостольского Собора продолжали исходить в другие страны миссионеры, проповедывавшие «христианство первого сорта» только своим иудеям, а язычников заставлявшие обрезываться. И вот, где такие проповедники наталкивались на общины, основанные Апостолом Павлом, там они уже от себя, а не по полномочию Верховных Апостолов, старались третировать Павла, как разрушителя Закона и обманщика, и вовсе не Апостола, так как он не был при сошествии Святого Духа в день Пятидесятницы (2Кор. VI,8; 2Кор. IX,1–2), (Рим. III,8). Его миссионерские подвиги выставляли, как агитационные скитания, крайне вредные и преступные (Рим. I,16), его учение, как бесстыдную πορνεια, т. е. духовный блуд, его последователей как, приблудных подкидышей, а возрастающую с каждым годом славу Павла, как позор и муку для Израиля. Вследствие этого, теперь Апостолу Павлу почти на каждом шагу приходилось действовать, отбиваясь уже не столько от иудеев ветхозаветных, повсюду соединявшихся с язычниками во вражде к Евангелию, но от иудео–христианских миссионеров «первого сорта», иногда более опасных и коварных.

VI

В скором времени Апостол Павел, –этот человек столь тревожной судьбы, –предпринял второе благовестническое путешествие также из Антиохии Сирийской, но уже не по полномочию старейших братий Антиохийской Церкви, а по внушению Духа Святого, ему самому данному. Со своими прежними помощниками – Варнавой и Марком – Павел расстался. Варнава и его племянник Марк отплыли на остров Кипр с целью –завершить тамошние общины согласно постановлению Апостольского Собора, т. е. по образу малоазийских Церквей.

Себе же Павел избрал новых сотрудников – Силу, Тимофея и Гайя. Сила был тот пророк Иерусалимской Церкви, которому Собор Апостольский доверил отнести своё постановление в Антиохию и который поэтому мог быть самым лучшим свидетелем одобрения, данного Собором деятельности Павла и всюду подтверждать признание верховными Апостолами за Павлом Апостольского сана. Тимофей был полу–иудей, полу–эллин, но не обрезанный, житель города Листры, член тамошней Церкви и, значит, живой свидетель чуда обращения к Богу и Христу в Малой Азии закоренелых необрезанных язычников, помимо Закона Моисеева. Гаий же мог быть свидетелем полного нравственного перерождения, происшедшего под влиянием веры во Христа среди жителей разбойничьего города Дербии. С этими новыми послушниками (2Тим. III,11) Апостол Павел не убоялся в третий раз посетить все Галатийские Церкви в Азии, основанные им в первое путешествие, и утвердил их в новой святой жизни, убеждая соблюдать постановление Апостольского Собора, бывшего в Иерусалиме.

По пути он сделал остановку и проповедывал в приморском городе на западном берегу Малой Азии Александрии – Троаде. Там Павел, сам не обладавший эллинским образованием, приобрёл Христу ещё одного замечательного ученика – Луку, человека вполне сведущего в эллинских науках и обладавшего литературным дарованием, который по профессии был врач (Кол. IV,14). По императорским декретам от профессии врача требовалась значительная степень образования. И, вместе с тем, этот человек жаждал познать Бога и стал теперь преданнейшим слушателем Апостола. Он сопровождал его в опасных миссионерских путешествиях и выступлениях до последних дней (2Тим. IV,11) и оказывал ему, постоянно больному и часто подвергавшемуся побоям и истязаниям, врачебную помощь и служил, вместе с тем, живым опровержением клеветы врагов, — будто веру в Божественность Христа, давшего Себя распять на Кресте, могут принимать только легковерные женщины и безграмотные невежды или окончательные безумцы. Затем, по особому внушению свыше (Деян. XVI,9) Апостол Павел с этими четырьмя сотрудниками направил свои стопы в европейские провинции империи – Македонию и Ахайю.

Страны эти хотя и были полны памятников высокой эллинской культуры, но находились тогда в состоянии упадка, нищеты и крайней подавленности. Вера в олимпийских богов уже давно была поколеблена учениями философскими и научными. Знаменитые политические учреждения умерли, ибо идеи отечества, племенного родства, стремление к общему благу, доверие к выборному представительству – все эти понятия и чувства, вместе с основами патриархальной нравственности, были подорваны в нескончаемом соперничестве и войнах греков друг с другом. Особенно же были истощены силы греков последней борьбой против Рима, ибо в одном только Эпире римлянами было разрушено до 70 городов. Эллинский народ в те дни более склонен был к скорбной философии жизни и отвращению к людским делам. Золотой век мыслился ему в далёком прошлом. В будущем человека ждёт всё худшие и худшие времена. И как было думать иначе, когда целыми сотнями и даже тысячами римские полководцы продавали с молотка и вывозили из Греции обращённых в рабство несчастных грамматиков, библиотекарей, философов, поэтов, актёров, педагогов, скульпторов, геометров, архитекторов, механиков, т. е. цвет эллинской нации. Это вызвало крайнее понижение образовательного уровня в стране. Но греки всё‑таки оставались греками. Тонкий пытливый ум, умение отличать глубокое от поверхностного, чуткость к красоте и душевной гармонии ставили их на недосягаемую высоту по сравнению с азиатскими варварами и римлянами. Беспримерная же убыль населения была такова, что вся Греция в то время могла выставить не более 3000 воинов, — между тем как некогда против персов это число выставлял один только второстепенный город Мегара (Cicero. De republica III, 6 –Цицерон «О государстве» — прим. ред.)

Сообразуясь с этим, Апостол Павел, как истинный стратег Божий, избрал пунктами своей деятельности те города, где местное обезлюдение было восполняемо постоянным притоком людей из других городов и стран, и где, поэтому, учение о Христе могло иметь наибольшую слышимость. Но все такие города в то время кишели ложными мистиками – тавматургами, т. е. чудотворцами разного рода, странствующими жрецами Кибеллы, Мифры, Изиды, халдеями, сибиллами, «математиками», т. е. астрологами, предсказывавшими по звёздам судьбу правителей, и т. п. Это делало для всех них особенно опасной проповедь нового мистического учения, претендующего на исключительную истинность, в котором эти пройдохи сразу готовы были видеть соперника. Во всех этих городах были также иудейские синагоги, к которым нерешительно тянулись φοβουμενοι και σεβομενοι τον Θεον, т. е. небольшие группы язычников, чувствовавших расположение к монотеизму.

Особенно замечательная черта Павловой проповеди была в том, что он не обличал ни культов эллинских, ни культов римских богов. В его посланиях мы не встречаем имён ни Зевса, ни Марса, ни Венеры, ни других имён; там нет следов борьбы новой религии Бога Истинного с религией идолов. Проповедь Павла была направлена в другую сторону.

В течение трёх или четырёх лет Павел проходил страны по Балканскому полуострову и во многих городах основывал Церкви Христовы. Слух об этом странном иудейском учении, которое, не смотря на бешеное сопротивление самих иудеев, и наперекор эллинским философским школам и здравому смыслу, везде одерживало победы, опережал Апостола, будя в душах язычников давно забытую грусть об утраченной истинной перво–религии, как о воспоминании светлого детства. Теперь он, Апостол Павел, поддерживаемый пророком Силой, Тимофеем, Гайем и врачом Лукой, ещё решительнее учил уверовавших язычников соблюдать постановление Апостольского Собора, бывшего в Иерусалиме в 51 году (Деян. XVI,4), т. е. ни в коем случае не обрезываться (Фил. III,2), и действовал везде по готовым образцам малоазийского христианства.

Здесь Павел встречал те же препятствия, что и в Малой Азии, — одну и ту же, без конца повторяющуюся мелочную суматоху провинциальных городов, а в душах один и тот же мёртвый непостижимый мрак – ту инфрасферу, куда не проникали при солнечном свете ни взгляд, ни осязание, ни мысль самих язычников. И на этом общем фоне душевного мрака гордость, своекорыстие и ещё большую ожесточённость, чем в Азии, римских правителей, грязные и тёмные дела их, повсюдное господство неправды, тупое равнодушие языческой толпы и тяжкая участь рабов, которая после нескольких усмирённых восстаний стала ещё более тяжёлой. Но всё это в гораздо более широком масштабе, чем в Азии.

Иудеи видели, что Апостол Павел за несколько месяцев приобретает несравненно больше последователей Иисусу Христу, нежели сколько они сами могли в течение десятков лет склонить к Моисею. Они везде, в смертельно раненой религиозной гордости, кричали, что Павел отступник от Закона Божия, перебежчик в стан заклятых врагов Израиля и, во всяком случае, не истинный Апостол. Гоняясь за ним из города в город, они старались образовывать среди первых его слушателей злобную и планомерную оппозицию Евангелию, после чего синагоги — эти исконные школы святого монотеизма, — превращались в дома погибели (2Кор. XI,16). От них веяло пустотой ума, как затхлостью из погреба. Также и языческий мир, живя под воздействием общечеловеческих факторов: под обаянием титанической империи Рима, уверенности в завтрашнем дне и прочности материальных интересов, обеспечиваемых империей, эстетической чувственности, эллинской философии и науки, и наконец, восточного волшебства, выдвигал против Евангелия то те, то другие из этих начал, после чего они становились также пустыми и обречёнными на смерть (Лк. XX,18). Сообразно с этой более широкой ареной, Апостолу Павлу здесь пришлось выяснять общечеловеческую ценность Евангельского учения и мировые задачи христианства.

VII

В первую очередь Апостол Павел с четырьмя сотрудниками прибыл в Филиппы, город военный и земледельческий. Наделённый привилегиями италийской municipi–и, этот угрюмый город имел собственное управление и свои законы и находился под сильнейшим обаянием двух языческих империй. Это была колыбель эллинского универсального государства, некогда созданного молниеносными завоеваниями Александра Македонского, наполнившего мир несравненным блеском своей героической личности. Золотые и серебряные монеты с изображением Александра ещё имели хождение – от Индии до Испании. Город Александрия, основанный им, стал цветущим мировым центром торговли и наук, пред которым не могли не преклоняться и сами римляне. Сказания о его военных подвигах были передаваемы среди македонян с таким же волнением, как поэмы Гомера. Теперь же в этом городе главной эмблемой было бронзовое изображение Римской Волчицы, с широко разинутой прожорливой пастью. Здесь размещены были склады оружия римских легионов, и сюда перенесён был центр военной администрации края. Целыми днями под звуки медной трубы македоняне – этот первый народ в Греции – по римской команде должны были выступать мерными шагами, от которых дрожала земля, рубить мечом, закрываться щитом, метать копья, перепрыгивать рвы, приводить в действие стенобитные машины. На каждом публичном заседании символические буквы S. P. Q. R., т. е.«Senatus Populus que Romanus» (Сенат и граждане Рима – пер. ред.), резали глаза македонянам, среди которых ещё жили сожаления об утраченном собственном величии, и напоминали им о тех кровавых усмирениях в греческих городах, которыми поддерживалась слава и мощь римской императорской системы, осуществлявшей всемирное государство на земле. Но как всюду легионы формировались из туземцев, так и здесь они были переполнены македонянами, которых, надо думать, не особенно удовлетворял римский государственный титанизм, когда они сделались его объектами. Образ великого фракийца Спартака, предводителя восставших против Рима гладиаторов, был храним в воображении македонян, как путеводный маяк. Недаром ещё в Троаде Апостолу Павлу, как передаёт Лука, было ночью видение: «предстал некий муж–македонянин, прося его и говоря, «приди в Македонию и помоги нам» (Деян. XVI,9).

В Филиппах иудеев было так мало, что у них даже не было синагоги, а была только προσευχη – молитвенный дом на берегу реки. Здесь Павел в первую же субботу встретил одну замечательнейшую женщину, ищущую Бога, малоазийскую фригиянку Лидию, сразу ставшую горячей сторонницей его учения. Она в Филиппах имела торговлю багряницами и предложила Апостолам приют у себя дома. Там в задней комнате лавки Лидии происходили первые собрания маленького кружка слушателей, среди которых, вероятно, большинство были македоняне, служившие в римских легионах, завербованные Лидией.

На этих собраниях Павел проповедывал Божество Распятого за грехи людей в Иерусалиме Иисуса, иудейского Мессию, и Воскресшего, Который имеет власть прощать грехи и давать жизнь вечную уверовавшим в Него, где бы, и кто бы они ни были, пред Которым уже преклонились все сонмы Ангелов на небе и в будущем преклонится всё человечество на земле. Но филиппийцы были прирождённые государственники. Им казалось странно, что Христос, который главной задачей Своей считал повести за Собой иудейский народ, а когда этот народ, забыв о пище и питье, ходил за Ним неотступно, пытаясь провозгласить Его своим царём, упорно уклонялся от этого. На это Павел должен был указать им, что иудеи хотели сделать Его орудием своих земных вожделений и хищного государства. Его же Царство воздвигается на основе победы Его над смертью. Это Царство не от мира сего – это вечное гражданство на небесах и земле, которое завершится всеобщим воскресением, держава непобедимая, безмерно более возвышенная и святая, нежели та, о которой мечтали иудеи, и нежели существующая империя идолопоклоняемого кесаря, которая создана и поддерживается беспощадным насилием и грабежом(Фил. II,9–12; III,20). Тщательно скрываемая антипатия македонян и к иудеям, и к римлянам помогла успеху проповеди. Ответом на неё было множество сияющих глаз, устремлённых на Павла. Когда же Дух Святой сошёл на слушателей, у них в умах загорелся ярко выраженный и раскрытый к познанию образ Христа, не стригущего шерсть со своих овец, не мстящего за заблуждения и грехи идолопоклонства, а прощающего до семижды семидесяти раз (Мф. XVIII,22), бесконечно любящего и щедро одаряющего Своею благодатью.

Образовалась община. С этого часа душа слушателей как бы раздвоилась между видением Святого Царства на небе и гнетущей действительности на земле, зрение внутреннее отделилось от зрения внешнего. Это пребывание за пределами жизни, откуда они ожидали пришествия Спасителя, наполняло их сладостной мудростью, которая была понятна только для обездоленных и совершенно не понятна для довольных собой и привязанных к миру. Отсюда точно на крыльях эта радостная и освободительная весть распространилась и дальше по городу среди македонской бедноты.

Таким образом, здесь не синагога, а лавка Лидии стала исходным пунктом проповеди, а сама она помогала Павлу своим знанием местных людей, своими средствами для милостыни бедным, и своей восторженной преданностью ему, так что Павел называет её своей γνησιε συζωγε, т. е. своей духовной супругой, как сказано в греческом подлиннике (Фил. IV.3; 1Кор. IX,5). Делу Евангелия помогали и другие уверовавшие женщины, подруги Лидии, Еводия и Синтихия, вероятно, также фригиянки (Фил. IV.2), ставшие диаконисами Церкви.

Так как здесь синагоги не было, то можно было надеяться, что Апостолу Павлу и его сотрудникам не угрожает преследование. На деле же оказалось не то. В этом городе среди монотонной лагерной жизни быстро сложившееся общинное устройство христиан, которые уже успели прибрести себе особое помещение для собраний, скоро обратило на себя внимание римских властей.

Но ближайшим поводом к гонению послужило нечто другое. В то время римляне всюду старались разыскивать сибилл, т. е. женщин, одержимых Дионисовым вдохновением, и составлять из их тёмных предсказаний целые книги о вечности Рима и эксплоатировать их в целях политической борьбы партий. Надо думать, что то же отчасти было и здесь. Местная сибилла, которая была трубой города, попала под опеку знатных римлян (Деян. XVI,16). Когда она стала громкими выкриками привлекать внимание улицы к необычайным личностям Апостолов, то Павел изгнал πνευμα πυθωνος, т. е. прорицающего духа из этой сомнамбулы (παιδισκη, а не δουλη) (Деян. XVI,16), доставлявшей господам не малый доход своими предсказаниями. Тогда эти господа (Деян. XVI,21) подняли римскую власть, указывая, что «новые обычаи», т. е. общинное устройство Церкви, вводимое какими‑то неизвестно откуда явившимися еврейскими агитаторами, рассказывающие небылицы, противно Риму. Действительно, императорскими декретами строго воспрещались подобные самовольные сообщества. Местная чернь также восстала против Апостолов, так как многие обращались к этой сомнамбуле, как к гадалке. Тогда областные дуумвиры, т. е. начальники военный и гражданский, без всякого суда отдали Павла и Силу на расправу свирепым ликторам. Ликторы потащили их к позорному столбу на форум, кишащий толпой, и стали развязывать свои пучки прутьев. При виде этого Павел и Сила были так поглощены воспоминанием о Распятии Христа, что не догадались заявить о своём римском гражданстве. И когда среди злобных криков черни на обнажённые спины Апостолов со свистом посыпались удары прутьев, разбрызгивающих кровь, они с особой остротой стали ощущать знакомое сладостное чувство παρουσι–и Господа в своих сердцах. Затем по распоряжению дуумвиров бросили их окровавленных и едва живых в темницу и даже забили им ноги в колодки.

Тимофей, Гаий и Лука не подверглись избиению, потому что, как новообращенные, считали себя не вполне созревшими духовно для проповеди и держались несколько в стороне. Но в первую же ночь, когда Павел и Сила воспевали хвалу Богу за то, что Он дал им не постыдно перенести муки за Евангелие, вдруг сделалось великое землетрясение, с шумом отодвинулись засовы дверей, и в темноте со всех заключённых спали цепи. Это чудо заставило уверовать нескольких соузников и даже самого надзирателя тюрьмы, вероятно македонянина, после чего он смыл истерзанные спины Апостолов, вывел их на свободу и сам крестился в новую веру со всем домом своим (Деян. XVI,33). Дуумвиры же, узнав от надзирателя о протесте, заявляемом Павлом, что он и Сила имеют права римского гражданства, стали просить у них прощения, так как императорскими декретами строго воспрещалось местным властям подвергать римских граждан такому позорному наказанию без суда. Апостолы простили их.

Можно было бы подумать, что перенесённые истязания, следы которых ещё не успели зажить, охладят проповедническую ревность Апостолов. Но нет. Радуясь, что им дано было пострадать за Господа (Фил. I,29), они стали после этого действовать ещё смелее в этом городе, при этом особенной ревностью отличался Тимофей (Фил. II,20). Успех был так велик, что Павел потом писал: «тут у меня ежедневное стечение людей», — вероятно, в той же задней комнате лавки Лидии (2Кор. XI,28). Теперь Апостол Павел и его сотрудники уже не ограничивались проповедью в городе Филиппах, но выступали εν περιχωραις (в пригородах – пер. ред.), т. е. в полускифских деревнях округа. Возникла целая гроздь Церквей. Поэтому скоро появилась необходимость посвятить для всех этих македонских Церквей несколько епископов – благочестивых, осмотрительных, неустрашимых для руководства общинами, и диаконов, для оказания помощи из церковных приношений (Фил. IV,15) множеству бедных братий и для заведывания церковным хозяйством (Фил. I,1).

Церковь эту, не знавшую ни культа Закона, ни субботства, ни обрезания (Фил. III,2), ни коммунизма, ни паломничеств в Иерусалим, но допускающую верующих женщин к участию в церковных делах и даже учительстве, Павел называет «отрадой и венцом своим» (Фил. IV,1). Она доказала потом своё последование Христу тем, что неоднократно посылала Павлу, когда он отправлялся в Иерусалим, весьма ценные денежные пожертвования, собранные у себя, но не в пользу Храма, а для братьев иудео–христиан «первого сорта», вечно нуждающихся и жестоко преследуемых своими соотечественниками (Фил. IV,12–18). Это было тем более показательно, что состав македонских общин был η κατα βαθους φτωχεια (2Кор. VIII,2), т. е. крайняя беднота и голь. Принимая эти пожертвования, даже самые строгие иудео–христиане Иерусалимские, должны были убеждаться в искренности обращения ко Христу этих язычников по слову Павла и видеть руку Христа.

Но и в Филиппах община уверовавших в Иисуса Христа оказалась противопоставленной окружающему язычеству, как «безумие мира», и у неё скоро появились озлобленные враги, подстрекаемые иудеями. Когда же на Филиппийских христиан обрушилось настоящее гонение, то Павел писал о них, что «они среди великих испытаний скорбями сияют, как светила в мире». А им писал: «Берегитесь псов, берегитесь злых делателей, берегитесь обрезания» — т. е. иудеев. «Не страшитесь ни в чём противников. Это для них есть предзнаменование погибели, а для вас спасения» (Фил. III,2).

- - - - - - - -

Оставив временно в Филиппах Луку и Гайя для завершения общинного устройства Церкви, и поручив Лидии, Синтихии и Еводии поддерживать единодушие среди уверовавших македонян, Павел, Сила и Тимофей пустились в путь. Дивная панорама моря и лесистых берегов Стримонского залива под голубым куполом синего неба и белые кубики мирно дремлющих городков не захватывала их внимания. Они понимали, что природа с её порядком и красотой сама по себе вовсе не религиозна, что она какой‑то стеной отделена от Творца. Она также равнодушна и безжалостна к человеку — господину своему. По внушению Духа Святого они видели в этой красоте и в этом порядке только яркий и обманчивый покров непрерывно разлагающегося трупа мира, блюдомого огню в последний день.

Пройдя более 100 километров с этими эсхатологическими мыслями, они прибыли в столицу второго округа Македонии – многолюдную и шумную Фессалонику. Римляне дали этому городу автономию, там же имел резиденцию Проконсул всей провинции. В этом портовом городе, где было много иностранцев, Апостолы имели ещё более значительный успех. Поселившись в доме уважаемого члена местной иудейской общины Иасона, всего три субботы выступали они в синагоге с вдохновенным словом о том, что иудейскому Мессии надлежало пострадать и воскреснуть из мёртвых, и что это исполнилось на Иисусе Назарее, Распятом за грехи мира в Иерусалиме иудейскими начальниками, и что Воскресение Его приносит победу над смертью и всем уверовавшим в Него, где бы они ни находились и кто бы ни были. Под влиянием этой проповеди у слушателей рождалось иное понятие о смерти. Смерть есть не только разлучение души с телом, после которого тело безобразно разлагается с невыносимым смрадом. Смерть есть также данное нашей душевной жизни. Она есть та тёмная, не освещённая солнцем инфрасфера непреклонная, которая из какого‑то иного измерения обнимает душевный мир всех людей и которую каждый человек носит в себе со дня рождения, как начало болезней и разрушения. Теперь же слушатели на собственном опыте убедились, что это безграничное молчание смертного мрака души в них побеждено сиянием Божественной Личности Христа. Это окрыляло в них надежду на будущую полную победу при всеобщем воскресении.

Присоединилось к Евангелию много язычников, но мало обрезанных. Зато между последними особенно выдвинулся ревностью фессалоникиец Аристарх, который стоил многих. Он, чистокровный иудей, стал преданнейшим помощником Апостолу в благовестии эллинам и мужественно не покидал его в самых страшных испытаниях до конца дней. Подавляющее же большинство фессалоникийских иудеев было заражено тою же несчастной манией извращённого мессианства, что и в Палестине. В своём разъярённом воображении они ждали иного Мессию, который мечом сокрушит империю Рима и предложит всем языческим народам на выбор: обрезание или смерть.

В Фессалонике Павел проповедывал не только в синагоге. Везде, где предоставлялся удобный случай, он заводил речь о Христе с отдельными лицами (1Фес. II,11), выступал на площадях, перед толпой и даже среди суетни и шума гавани, где стоял острый запах солёной рыбы и смолы, так что скоро сделался известен всему городу.

Сначала язычники слушали Павла, как дети, которым рассказывают сказку, и то и дело прерывали, требуя новых подробностей. Но скоро убеждались, что это не сказка. И вопо слову Апостола сладостное безумие веры охватило великое множество эллинов, рабов и свободных, и увлекло даже некоторых из знатных греческих матрон, при чём исконная антипатия всех этих людей к иудеям и тут чрезвычайно облегчала успех Евангелия. С крещением и сошествием Духа Святого для них открывалась новая жизнь. Умственное ясновидение, охватившее новообращённых, и нравственный переворот в них были так разительны, что Апостол Павел решил тут же посвятить их них пресвитеров для совершения завещанного Господом Таинства Хлеба и Вина, под видом которых уверовавшие, жертвуя свидетельством собственных пяти языческих чувств, приковывающих их к внешнему миру, принимали Истинное Тело и Кровь Спасителя. (Ин. VI,53–58). Установилась Церковь.

Фессалоникийцы особенно поражены были эсхатологическим учением Апостола Павла о близкой кончине мира в огне. Это учение, так решительно идущее в разрез с языческим чувством прочности мира, ударило им в голову, как крепкое вино. Как дети на пожаре, боясь потеряться в толпе, хватаются за тунику матери, так и теперь многие из них теснились каждый день около Апостола, ни за что не хотели возвращаться к своей прежней жизни и, бросая свои ежедневные занятия, раздавали и распродавали имущество и погружались всецело в ожидание немедленного пришествия Господа. К тому же их ещё больше подстрекали корыстные люди из своих же братий, ищущие случая дешёвой покупки. Но Павел, Сила и Тимофей употребляли немало усилий, чтобы образумить их, разъясняя, что до последнего дня не должно оставлять трудовой путь настоящей жизни, что ожидание, которое делает человека пассивным и располагает к праздности, не есть спасительное ожидание. Это многих расхолодило, и они бросились в другую крайность: стали пренебрегать всяким пророчеством.

Тогда Павел опять образумил их, грозно восклицая на каждом собрании: «Духа не угашайте! Пророчества не уничтожайте!» И снова зажёг их умы огнём ясновидения: что «день тот не наступит, пока не придёт Антихрист». И начертал жуткий образ Христова противника, который в осенении мрачного нимба сатанинских сил будет прельщать народы колдовскими чудесами, воссядет на престоле Божием в Храме, как Бог, но будет низвергнут внезапным явлением Христа во всей Его славе с небес отверстых (2Фес. II,2–12). Теперь же препятствием появлению этого «человека греха» служит материалистический дух века, высшим выражением которого является власть кесаря.

А чтобы дать уверовавшим пример как жить, нося в душе такие эсхатологические ожидания, Павел во всё время своего пребывания в Фессалонике трудился день и ночь (1Фес. II,9) – кроил, сшивал и ставил новые палатки и починял старые, чтобы заработать на кусок хлеба, а учил безвозмездно (2Фес. III,7–10). Павел убеждал братий любить друг друга, воздерживаться от грехов плоти, ни с кем не поступать противозаконно и корыстно, быть долготерпеливым, жить тихо, работать своими руками и уважать своих προισταμενους – предстоятелей.

Так как в Фессалонику постоянно притекало много новых людей, то это неслыханное учение о грядущем Антихристе распространялось весьма широко и быстро, и навсегда стало служить ключом к уразумению всех зол, постигающих христианство, а Церковь Фессалоникийская скоро сделалась для всех Церквей Македонии, Фракии, Греции, Азии и Антиохии Сирийской (1Фес. I,7–8) образцом истинной веры и вдохновляющей силой эсхатологических ожиданий; учение же об Антихристе как бы сокращённой философией истории.

Но и здесь приём язычников в семью Авраама смертельно ранил религиозную гордость вожаков кагала и синагоги (2Кор. VII,5). Они объявили Павла вероотступником, попирающим основы Богоданного Закона и, взявши с площади и портовых притонов τινας ανδρας πονηροθς, т. е. негодных людей, сумели через них зажечь среди черни этого города против христианской общины ту же антихристову непотухающую ненависть, что и в других городах (Деян. XVII,5), и повлекли Апостолов к политархам, т. е. греческим начальникам города.

Так как все синагоги в Фессалонике благодаря учению Павла действительно сделались еженедельными аренами яростных споров о том, может ли столь многозначительное имя Мессии быть приложено к человеку, «позорно» окончившему свои дни рабской смертью на кресте, то нетрудно было убедить эллинских политархов, что Павел – это известный богохульник и поджигатель народных страстей, ибо он уже неоднократно возмущал мир в других городах и отовсюду был изгоняем. И даже хуже того: что «этот Павел и его сообщники την οικουμενην αναστατωσαντεη, т. е. всесветные возмутители против империи, — пришли и сюда сеять мятеж против власти «божественного» кесаря, ибо проповедуют царство некоего именуемого ими «Божественным» Иисуса – царя Назарейского» (Деян. XVII,7).

В этом обвинении, как и в обвинении Христа перед Пилатом, иудеи показали всю низость и черноту души, до какой их доводило противление Евангелию, ибо сами‑то они больше всех истощали свои силы в злобных и мятежных пожеланиях империи и ожидании её конца. Это было самое опасное по тому времени обвинение, по которому грозила мучительная казнь – распятие на кресте. Обвинение это было тем более ужасно, что с внешней стороны оно было похоже на правду. Что под тяжестью его испытывал Павел и его сотрудники, мы узнаём из его послания: «Когда мы были в Македонии, плоть наша не имела никакого покоя. От вне – нападения, внутри - страхи» (2Кор. VII,5), — вероятно, от предательства. Ибо всюду и всегда в Церквах рядом со святыми братиями были люди ненадёжные, но терпимые церковью, которых легко было подкупом или угрозами склонить к предательству (1Ин. II,18–19). Павел молит Бога, чтобы «ему избавиться от таких беспорядочных и лукавых людей, ибо не во всех, называющих себя христианами, вера» (2Фес.ΙΙΙ,12). Только поручительство перед политархами почтенного Иасона и других Фессалиникийских граждан спасло их. Но положение было настолько угрожающее, что братия немедленно в ту же ночь помогли Павлу и Силе бежать из города. Когда же в скором времени на Фессалоникийских христиан всё‑таки обрушилось гонение со стороны закоренелых язычников, Павел, утешая, писал им: «вы сделались подражателями Церквей Божиих, находящихся в Палестине, потому что и вы потерпели от своих единоплеменников то же, что те терпят от иудеев» (1Фес. II,14).

- - - - - - - -

Измученные передрягами, бывшими в Фессалонике, Апостолы нуждались в убежище, где можно было бы отдышаться и отдохнуть. Таким убежищем, увы, кратковременным, оказался для них тихий городок Берия, лежащий в стороне от большой дороги. Придя туда, Апостолы начали своё дело так же, как и везде, с синагоги. К счастью, евреи здесь оказались благоразумнее. Они приняли благую весть об Иисусе. Ежедневно в синагоге и по домам буква за буквой разбирали они пророческие места Священного Писания о Мессии, отыскивая намёки и прообразы в псалмах о страдании и воскресении Мессии, и с трепетом убеждались, что всё это действительно должно быть отнесено к Иисусу, Распятому иудейскими начальниками в Иерусалиме и Воскресшему, и путы греха, точно по мановению, спадали с душ их. «Многие евреи уверовали и крестились».

Но и любопытству языческого населения города дана была обильная и завлекательная пища. «Уверовало также из эллинов и почётных женщин и мужчин не мало» (Деян. XVII,12). Так и в этом тихом полугреческом и полускифском городке произошло то, чего дотоле не бывало нигде и никогда. Среди сонного прозябания глухой провинции, лишённой каких бы то ни было высших интересов, возгорелась новая, объединяющая иудеев, эллинов и варваров вдохновенная святая жизнь, созерцательная, с её опьянением бесконечностью будущего века и чувством всемирного домостроительства Божия, уже теперь в противовес римскому мировладычеству, охватывающего все народы.

Однако эта созерцательность подверглась жестокому испытанию. Когда фессалоникийские иудеи, неутомимые в злобе, придя по пятам Апостолов в Берию, возмутили т здесь чернь – особенно против Павла и, по иудейскому закону о лжеучителях, хотели побить его камнями, то общество уверовавших оказалось так мало активно, что не сумело оградить Апостола, хотя для этого достаточно было только обратиться к защите римской власти, которая в то время ещё не была вооружена против христианства. Тогда Павел, уже претерпевший однажды побиение камнями в Листре, оставил в Берии Силу и Тимофея для завершения Церкви, а сам поспешил незаметно скрыться и направил стопы свои на юг в Афины.

- - - - - - - -

Дорога шла через бурно разливающиеся реки Фессалии, Фокеи и горные ущелья Беотии. И везде глазам Апостола открывались вдали белеющие руины покинутых городов, некогда сильных, цветущих, знаменитых своими учреждениями, волнуемых идеями всечеловеческого значения. Теперь же там источники высших умственных интересов иссякли, и дух гражданственности отлетел от них, и эти дивные мраморы, порастающие плющом и сорными травами, вопияли о непрочности всяких человеческих πολιτ–ий на земле.

Греция была совершенно задавлена римским владычеством, и Афины были мёртвый город. Но утратив политическое значение, они были наделены всяческими привилегиями со стороны римской власти и сохраняли значение образовательного центра. Так что считались как бы «оком Греции» и даже главным седалищем человеческого разума на земле. Но, кроме того, это был музей художественных сокровищ, застывший в недвижном стереоскопическом пространстве.

В Афинах Павелсначала проповедывал в синагоге, но как истинный ловец человеков, он на каждом перекрёстке находил случай завести речь о Христе. Ещё чаще он проповедывал на беломраморной αγορα, полной статуй прославленных граждан и жертвенников, и застроенной великолепными храмами и общественными зданиями, представлявшими собою совершенное выражение законов красоты. На этой площади расточалось некогда столько речей и обсуждаемы были все вопросы, способные занимать человеческий ум, а теперь, в ожидании новостей, слонялись между колоннадами скучающие маленькие наследники великого культурного наследства, впавшие в спокойную праздность. Дух свободного философствования, царивший в Афинах, обеспечил Павлу безопасность, и иудеи здесь не могли ничего предпринять против него.

Павел не читал ни Геродота, ни Фукидида, ни греческих трагиков и не проявлял ни малейшего интереса к блестящей истории этого знаменитого города. Да и вообще он не обладал эллинским образованием: не изучал Платона и Аристотеля, не знал теорем греческих геометров, ни законов механики. Он был гигант веры в Иисуса Христа, победившего смерть, и воин Духа Святого – Апостол и наби, т. е. пророк. Как правоверный еврей, воспитанный в презрении к эстетике (Второз. XXVII,15; Прем. Сол. XIII,16–17; XV,17), он не восхищался зданиями и не находил «божественными» линии и пропорции мраморных статуй, не соглашался, что уста их говорят и грудь дышит (Псал.134, 15–18), а сами они дивными пропорциями тела якобы служат высшей мерой человечности, а крайне возмущен был чрезмерным множеством их. По целым дням окружённый тесным кольцом любопытных афинян и многих живущих там иностранцев, он излагал богооткровенное учение об Иисусе Христе, Который отдал Себя в жертву за грех мира и воскресением в прославленной Плоти Своей положил начало новому космическому порядку (Деян. XVI,17). Но здесь слушателями его были не задавленные рабы и не простолюдины, как в других городах. Чтобы быть для этих образованных и утончённых язычников более понятным, Павел совсем не касался ни Закона Моисеева, ни ветхозаветных пророчеств.

Язычество здесь противостояло ему, как законченное мировоззрение, в виде двух неглубоких, но более общедоступных философских школ Επικουριων και Στοικων, т. е. эпикурейской и стоической (Деян. XVII,18), которые привлекали сюда многочисленных слушателей из других городов и стран.

Эпикурейцы утверждали, что никаких олимпийских богов нет (не существует), равно как нет и Единого Бога – Творца мира. о Котором говорят иудеи. Этот атеизм служил для них не6исчерпаемым источником удовлетворения. Они находили утеху в том, что есть только одна материя, состоящая из мельчайших атомов. Всё, что мы видим в природе, происходит само собой по действию слепых естественных сил, соединяющих и разъединяющих эти атомы. Забота философа должна быть направлена к тому, чтобы, освободившись от всяких суеверий и страхов загробного наказания, уметь пользоваться этим миром и наслаждаться жизнью. Хотя сам Эпикур питался только хлебом и овощами, но представителями этой школы обыкновенно выступали или низкие и грубые сластолюбцы, или богатые люди, которые только и думали о том, какие бы ещё более тонкие наслаждения доставить себе. С жалостью смотрели они на тех, кто тратит дни на искание чего‑либо более возвышенного. Местом собраний их были сады Эпикура, расположенные близαγορα.

Стоики также не признавали ни олимпийских богов, ни еврейского Единого Бога, Творца вселенной, а считали действительно существующими только вещественные предметы. Но, в противоположность эпикурейцам, они не находили утешения в этом атеизме, а чувствовали чудовищную ложь человеческой жизни и учили, что столь ценимые в глазах толпы внешние блага – богатство, утехи плоти, здоровье, почёт, за которыми так гонялись эпикурейцы, не увеличивают достоинство человека и не суть блага. И, наоборот, бедность, болезни, даже смерть, которых так боятся люди, — не есть зло. Единственное зло – это нравственная низость и ничтожество человеческое, которое обступает философа со всех сторон. Истинная добродетель – твёрдость духа. Её философ должен достигать собственными усилиями, живя сообразно с природой, т. е. без излишеств. Этой философии, весьма удобной для обличения чужих слабостей и обнаружения величия своей души, предавались многие римляне в виде отдыха от государственных забот.

Некоторые из стоиков были люди большой моральной силы, но подавляющее большинство их, проповедуя строгость жизни, равнодушие ко всем её превратностям, были снедаемы честолюбием и гордыней; а более искренние считали самым высоким и естественным актом жизни – самоубийство. Местом собраний их было Στοα Ποικιλη – портик, тянувшийся с другой стороны αγορα (Деян. XVII,21).

Но, конечно, в Афинах были приверженцы и других школ: академики, т. е. последователи более глубокого учения Платона; перипатетики, преклонявшиеся перед Аристотелем и его всеобъемлющей наукой, эклектики всяких оттенков и ещё больше людей с философской путаницей в голове. Этот город действительно был как бы сплошной университет. Разумеется, все учителя в этих школах, соперничая в красноречии, не отличались философским бескорыстием, а учили за высокую плату и одинаково держались гордого сознания своего эллинского расового превосходства над варварами, к числу коих относимы были и иудеи, — эти азиаты со всеми их «дикими и бессмысленными учениями». И кто бы мог ожидать, чтобы центром внимания здесь на некоторое время мог сделаться какой‑то маленький тщедушный иудей со слезящимися глазами, столь низко ценивший человеческий разум и отвергавший полезность σωματικη γυμνασια, т. е. гимнастических упражнений (1Тим. IV,8).

Обвинённый в том, что он в нарушение государственной религии проповедует о чуждых божествах, Павел был позван в Ареопаг, т. е. высшее судилище города (Деян. XVII,17–19). Но прошли времена, когда афиняне осуждали на смерть или на изгнание по подобным обвинениям своих лучших сограждан: Сократа, Анаксагора, Протагора, Софокла и др. Теперь вера в олимпийских богов исчезла у самих афинян. Её место заменила терпимость, вытекающая из равнодушия. Больше из любопытства и для потехи поставленный перед судом, Павел должен был ответить, кто он, откуда явился, чем прокармливает себя, если учит безмездно, и изложить своё учение. Но и тут Дух святой не оставил его без указания. Эллины издавна признавали, что всё бессознательное, непредрасчислимое и смутно чувствуемое в жизни человека вытекает из одного и того же Неведомого Источника, происходит по действию Одной Какой‑то Высшей Силы, без лика и без имени. Такое богоощущение афиняне запечатлели особым жертвенником с надписью Αγνωστω Θεω, т. е. «Неведомому Богу». Но этот «неведомый Бог» у них совершенно терялся в толпе весёлых олимпийцев.

И вот Павел заявил: «не чуждых богов, а от имени Бога, Которого вы, афиняне, не зная чтите, я проповедую вам». И выдвинул этого Бога на главное место. Павел развернул перед Ареопагом целостную философию о духовности этого неведомого, но признаваемого ими Бога. Все вещи произошли не от сочетания атомов, а от этого Единого Бога. Он‑то и есть Святой Творец неба и земли, и всего, что есть в них, т. е. и атомов, и не нуждается ни в золоте, ни в серебре, ни в изваяниях из мрамора. Он не оставляет без милости ничего сущего на земле и близок каждому человеческому сердцу, жаждущему познать Его. И вот ныне Он повелевает всем людям покаяться в грехах. Затем учил о жертвенном служении Распятого на кресте Сына Божия, Иисуса–Мессии, Воскресшего и Вознёсшегося на небеса в Своей прославленной Плоти, Он стал высшей и вечно живоймерой человечности, и Он один может избавить нас от грядущего гнева. В заключение апостол Павел на общее богоподобие рода человеческого, без различия иудеев, варваров и эллинов, и возвещает грядущий суд Христа над живыми и мёртвыми в последний день, когда раскроются небеса и возрыдают о Нём все племена земные. Так перед афинянами начертано было законченное мировоззрение чрезвычайной глубины и грозной эсхатологической силы.

Слушая Павла и сравнивая свои великолепные мраморные здания с жалкими палатками, которые умел делать и штопать этот невзрачный еврей, члены Ареопага с презрительной усмешкой только поглаживали свои завитые и надушенные бороды. «Варварское» же учение его о раскрываемости небес, т. е. трёх измерений пространства, казалось совершеннейшей бессмыслицей им, людям утончённого ума и вкуса, каковыми мнили себя афиняне, избалованные привилегиями, получаемыми от Рима, пустой славой своих риторов и гордящиеся своими памятниками искусства, столь пленительными в замкнутом стереоскопическом пространстве. И, покидая Афины, Павел вынес горестное убеждение, что афиняне оказались недостойны принять Духа Святого и что для ищущих человеческой мудрости и погибающих учение о Кресте Христовом – «юродство есть». Но всё‑таки и здесь были уверовавшие среди членов Ареопага Дионисий, а также некоторые из народа, но, вероятно, не из эпикурейцев и не из стоиков, а из задавленных жизнью рабов. Из них составилась церковь, по–видимому, незначительная, так что в третье своё миссионерское путешествие по Греции Павел этой церкви не посетил и ни одного послания к ней не написал.

- - - - - - - -

Затем Павел с сотрудниками направился туда, куда его меньше всего можно было ожидать – Коринф. Это была столица Средней и Южной Греции, разграбленной римлянами и превращённой в провинцию под именем Ахаии. Коринф же опять стал большим шумным городом с двумя гаванями по обе стороны перешейка – кенхрейской, где бросали якорь корабли, приходящие с Востока, и лехнейской (гавань Лехайон–прим. ред.) – с Запада, благодаря чему был доступен для всех народов, торговавших вокруг Средиземного моря. С вершины Коринфского Акрополя открывались по берегам заливов живописные холмы, покрытые рощами платанов и кипарисов, и чарующие виды двух синих морей — Эгейского и Ионийского – с белеющими парусами и триремами вдали. Но Коринф в те дни известен был не столько красотой местоположения и философскими школами, сколько как центр всемирной торговли и прожигания жизни среди пьянства и удовольствий чувственного культа Афродиты πανδημος, т. е. международной. По понятиям язычников, Коринфская Афродита была самое полное интернациональное выражение той Венеры, внушений которой жаждут и люди и боги. Здесь, при её капище, к досаде всех честных матрон города, числилось для ритуальной проституции до 1000, говорит Страбон. Накрашенные, с глазами, подведёнными по–египетски, с афродитиным вожделением в бёдрах, они, шепча имя богини и бросив несколько зёрен на алтарь её, отдавались за горсть маслин, за кусок овечьего сыру. А более ловкие и красивые с непокрытыми головами, в сандалиях, украшенных бубенчиками, шныряли по людным улицам города и гаваням и зазывали на всех языках к капищу богатых купцов и судовладельцев, и обещанием самых тайных наслаждений расслабляли сердца мужчин. Там же слонялись мужчины с длинными волосами и браслетами на руках, предлагавшие свои пассивные услуги. Фурии плоти во имя Афродиты захватили здесь окончательное верховенство, и все законы стыдливости были перевёрнуты. Можно себе представить, какое попрание естества там творилось. Это был самый растленный город в Греции – πολις επαφροδιτος τατη, т. е. настоящий Содом, расцветший, как ядовитый цветок, в раме из кипарисов на развалинах классического Коринфа, опустошённого и разрушенного римским полководцем Муммием в 146 году до Р. Х., так что от него остались только обгорелые руины одного какого‑то храма. Но спустя 100 лет этот город вновь был заселён, по распоряжению Юлия Цезаря, вольноотпущенниками, ветеранами, моряками и всяким сбродом под названием Laus Iulia (хвала Юлия – пер. ред.), каковое названием, впрочем, за ними удерживалось ненадолго. Без аристократии, без героических преданий, без солидных граждан, дорожащих своим именем, этот двухпортовый город быстро стянул к себе с Востока и Запада толпы спекулянтов, совершающих крупнейшие сделки. В прибрежных тавернах и ночных притонах под писк тибий и гул бубнов стены дрожали от плясок, и стоял дым коромыслом. И кровавые побоища происходили там между пьяными моряками, всегда отличающимися беспечным отношением к жизни и деньгам, из‑за женщин, жадных к деньгам.

Зрелище бешеной погони за лёгкой наживой и жуткая картина этого разноязычного города, захлёбывающегося в грязи, могли наполнить апостола Павла – бессеребренника и чистого девственника – только омерзением и бесконечным ужасом.

Когда Афродита не вызывает вожделения, она внушает отвращение. Но, как ни странно, Павел не отдавался этому отвращению. Он не проклинал ни Афродиты, ни капищ, не обличал жриц её, не предсказывал этому городу трагической судьбы древнего Содома. Дух Божий удерживал его в этом городе целых полтора года. Поселившись в Кенхрейской гавани в доме честной иудеянки Хлои, Павел поступил в мастерскую уверовавших во Христа супругов–иудеев Акилла и Приски, ставших его послушниками и друзьями. Эти супруги, родом из Понта, собственно были членами Римской церкви, но вместе с многими другими иудеями по декрету императора Клавдия 52 года были изгнаны из Рима и временно поселились в Коринфе. В Коринфе Павел прокармливал себя трудами рук своих – нехитрым ремеслом делателя палаток, каковым ремеслом занимались и эти его хозяева. Работой они были обеспечены, потому что в Коринфе, наряду с постоянными товарными складами, требовалось множество переносных палаток, навесов и брезентов (2Кор. XI,8).

Каждую минуту Павел с тревогой прислушивался к гулу преисподней, которая, как ему казалось, вот–вот готова была разверзнуться и поглотить этот Содом с его товарными складами, спекулянтами и блудилищем, оставив на месте их лишь второе Мёртвое море. С великим терпением и слезами Павел начал учить иудеев в синагоге каждую субботу, а эллинов в мастерской Акилла каждый день, убеждая и тех и других одуматься (1Кор. II,3) и уверовать в Иисуса Христа, Который возложил на себя бремя всех грехов мира. И учение это оказалось не без плода. Сам начальник одной из коринфских синагог уверовал в Господа и крестился со всем домом своим, и некоторые из коринфских евреев, слушая, уверовали и крестились (Деян. XVIII,8).

Но подавляющее большинство евреев противились и поносили Евангелие об Иисусе–Мессии, Распятом в Иерусалиме и Воскресшем (1Кор. XV,3–4). Общину веровавших братий они подвергали презрению и всяческим клеветам. А так как Павел знал, что Евангелие для противящихся есть запах, поражающий на смерть, то, воздев руки к небу, со слезами воскликнул: «Кровь ваша на головах ваших!» (2Кор. II,16), т. е. в карах небесных, которые теперь будут обрушиваться на них, он не повинен.Απο του νυν εις τα εθνη πορευσομαι, т. е. «отныне иду к язычникам» (Деян. XVIII,6).

Этим заявлением он ещё раз подтвердил свою бесповоротную решимость осуществить грандиозный миссионерский план обращения язычников не только в Малой Азии, но и на самой широкой ареневсемирной империи.

Помня о Том, Кто и блудницу помиловал, Павел, после того, как верующих набралось достаточное число, открыл беседы в частном доме некоего прозелита Юста, который жил рядом с главной синагогой и на той же улице. И вот, когда из окон синагоги доносились запевы хозана и их подхватывали, точно жужжанье разозлённого осиного гнезда, упрямые молитвы фанатиков иудаизма, — здесь, в Кенхрее, в доме Юста, под низко нависшим потолком убогой аудитории, Апостолом Павлом скоро собрано было самостоятельное общество, начатком которого был Стефан и вся его семья, посвятившие себя на служениецеркви Христовой. На этом же поприще выдвинулись также Ахаик, Фортунат, диаконисса Фива и др. Всё это были люди по большей части из безграмотной разноплемённой языческой бедноты: рабов, матросов и тех же международных женщин, но измученных похотливой требовательностью мужчин, и проклинавших Афродиту (1Кор. I,26). Уверовал также городской казнохранитель Эраст (Рим. XVI,23) и грамматик Тертий. Но, вероятно, людей образованных и с видным общественным положением в Коринфской церкви было немного, так как Павел пишет: «Посмотрите, братья, кто вы призванные. Не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных» (1Кор. I,26).

Самое соседство дома Юста с синагогой часто приводило к столкновению между иудеями и небольшой общиной христиан. Это видно из того, что Павел неоднократно с горечью жалуется на своих соплеменников, что «они препятствуют проповедывать язычникам, чтобы спаслись» (1Фес. II,14–16). Но Господь, явившись в видении Павлу, сказал: «Не бойся, говори и не умолкай, ибо Я с тобою, и никто не сделает тебе зла, потому что у Меня много людей в этом городе».

Вскоре Павлу на подмогу пришли из Македонии Тимофей и Сила, и дела пошли успешнее. А это означает, что споры о мессианстве Иисуса между иудеями и христианами дошли до высшей степени ожесточения. Иудеи, рассвирепев, схватили Павла и потащили к Ахейскому проконсулу, который имел резиденцию в Коринфе, к Аннею Галлиону, и шумно с угрозами стали требовать осуждения Павла, как нарушителя Закона Моисеева. Но Галлион, – брат знаменитого стоического философа Сенеки, — известный своим благоразумием, зная, что Кенхрейские иудеи – народ злобный и презирающий законы государства, прогнал их, сказав, что не хочет быть судьёй в иудейских религиозных вопросах.

После этого Павел ещё смелее продолжал умножать в Коринфе число язычников, уверовавших во Христа. Сам он почти никого не крестил, чтобы устранить подозрение, будто его личность имеет особенное значение в Таинстве Христовом. И коммунизма среди них Павел не вводил, не смотря на всю его соблазнительность для бедняков. Однако он учил, что «время уже коротко» (т. е. до второго пришествия Христа), что «имеющие жён, должны быть как не имеющие», «покупающие как не приобретающие» (1Кор. VII,29–31), т. е. к жене надо относиться, как к сестре, и никакую собственность не считать «своею», а достоянием Божиим. И, о чудо, — в противность ползучему законническому лицемерию и лжемессианской злобе иудеев и ещё больше в противность запаху разлагающейся человеческой плоти, идущему от капища, — молитвенные и евхаристийные собрания, а также братские трапезы христиан наполнились благоуханием потустороннего мира. И когда, навстречу этому наитию свыше, от кадильниц подымался сладкий голубоватый дым ладана, то огненные экстазы охватывали собрание с чрезвычайной силой. Неучёные простецы вдруг начинали пророчествовать, читать в сердцах малейшие низменные чувства и помыслы, возвышенно и мудро самозабвенными словами учить о Боге Отце Небесном и о Христе, Победившем смерть, на всех наречиях, на которых толпы галдели на чёрной бирже в гаванях и безумствовали вокруг блудилища, говорили на совершенно непонятных никому языках, разоблачали тщательно скрываемые грехи друг у друга. Неожиданно и невероятно всё это было для самих уверовавших среди такого города, но тем более радостно и страшно. Ещё больший трепет и даже растерянность пред величием и безмерностью Божьего милосердия испытал сам Павел во всё время пребывания в Коринфе, ибо видел, что Церковь эта созидается Христом прямо над раскрытой со всех сторон бездной погибели (1Кор.ΙΙ,3–5).

Казалось бы, что Царство Божие отделено в этом городе о царства сатанинского так отчётливо и наглядно, что Павел, собираясь в обратный путь, мог быть спокоен за судьбу этой экстазной и профетической церкви. В прощальных беседах Павел заклинал своих коринфских учеников воздержаться от ритуального блуда и ревновать о дарах духовных, столь обильно уделённых им, а наипаче о том, чтобы сохранить за собой славу и высокое достоинство первой профетической Церкви в язычестве, т. е. чтобы пророчествовать. Но столь легко давшееся начало профетизма должно было подвергнуться испытаниям (1Кор. XIV,1). Соблазн подкрался незаметно. В отсутствие Павла, не прошло и 2–3 лет, как в церкви Коринфской, которая чрезвычайнобыстро росла численно, пошло расстройство. Профетическое тщеславие оказалось той дверью, через которую тёмные силы сумели проникнуть в души некоторых братий. Началось с соперничества учителей; каждый стал воображать себя пророком и вождём своей партии и превозноситься над другими. Коренные члены Церкви, которых было большинство, считавшие себя учениками Павла, проповедывали Евангелие новым братиям, готовящимся принять крещение, в нарочито простых словах, как младенцам. Другие, присоединившиеся к общине, уже основанной Павлом, следовали примеру александрийца Аполосса, позднее прибывшего в Коринф, и считая учение Павла слишком простым, излагали науку о Христе в философской и ораторской форме и старались переучить Павловых учеников. По–видимому, они отвергали воскресение тел (1Кор. XV), так как мечтали только о духовном воскресении (2Тим. II,18), и смеялись над слишком чувственными понятиями учеников Павла (1Кор. XV,35). Третьи хвалились своей иудео–христианской верой, принятой ими от «верховного Апостола», от самого Симона Петра, в Иерусалиме, и требовали исполнения всего Закона Моисеева, и также силились повернуть всю общину коринфскую на законнический иудео–христианский путь. Наконец, четвёртые величали себя «Христовыми», так как видали и слушали Самого Иисуса Христа при жизни, и потому, считая себя христианами самого высокого сорта, требовали, чтобы все следовали за ними. Таких едва ли могло быть много, но смуту они увеличивали намного. И каждый, снедаемый «профетическим» честолюбием, заносчиво считал только свои вдохновения пророческими, т. е. ведущими ко спасению, а мнение противников – заблуждением и пагубной ересью, а из самих подлежащими анафеме. Отчуждение дошло до того, что вожаки перессорились и стали привлекать друг друга к суду перед языческой властью по поводу взаимных обид. На агапах пошло объедение, а в некоторых случаях за братскими трапезами даже напивались допьяна. Вкрался и блуд: один христианин вступил в половую связь со своей мачехой, что в таком городе необузданной чувственности было особенно опасно. Но ужаснее всего было то, что некоторые на молитвенных собраниях отрицали будущее воскресение мёртвых (1Кор. XV,12), выдавали за пророчества свои кощунственные выкрики, делаемые в состоянии конвульсивной одержимости нечистыми духами, и заражали других беснованием. Дело доходило иногда до того, что они предавали анафеме даже Самого Христа Иисуса, после чего приглашали к себе за стол к своей чаше братий от других столов. Казалось, вихрь безумия пронёсся над общиной, и вся Церковь Коринфская окончательно гибнет и станет жалким посмешищем в глазах язычников и иудеев.

Слух об этом поверг Павла в величайшую скорбь. Можно было думать, что Павел должен бросить навсегда мысль о спасении язычников в этом оголтелом городе, но нет…Не имея возможности притти тотчас же в Коринф лично, Павел «с теснённым сердцем и обливаясь слезами» (2Кор. II,4) написал Коринфянам и отправил с Тимофеем полное любви, но властное и пронзающее послание, в котором с упрёком говорит: «Неужели вы хотите, чтоб я пришёл к вам с палкой» (1Кор. IX,21). Вскоре затем он поручил Титу отнести туда же второе послание. В этих посланиях он прежде всего убеждает, что разногласия их нелепы, так как все они Христовы, ибо куплены Его Божественной Кровью, и с гневом восклицает: «Не хочу, чтобы вы были в общении с бесами», «не можете пить Чашу Господню и чашу бесовскую» (1Кор. X,20–21). И преподал им правило, как отличить духов пророческих от бесовских, именно: что пророчество без любви Христовой – ничто, бездушный металл, звенящий в пустоте. И говорит: «хотя у вас теперь тысяча учителей, но немного отцов. Я же родил вас во Иисусе Христе благовествованием» (1Кор. IV,15). Эти слова: «родил вас во Христе благовествованием» приподнимают завесу над тайной Апостольского подвига в его отличии от всякого другого учительства. И свои наставления он прерывает криком: «Бегите блуда!» В заключение же, как бы срывая с себя все одежды, обнажает перед ними свою душу. Не убоявшись насмешек и укоров в нескромности со стороны случайных читателей, он заявляет о себе, что он, Павел, если не больше, то, во всяком случае, не меньше первых Апостолов, ибо потрудился больше их, и однажды был восхищен даже до третьего неба в рай.

Но так как письменное воздействие могло всё‑таки оказаться недостаточным, то Павел потом ещё два раза (2Кор. XIII,1)посетил этот отчаянный город. Убедившись в немощи своих коринфских учеников, Павел, как великий ловец человеков и стратег, не сузил для них программу учения, не сократил количество богооткровенных истин, а поступил как раз наоборот: он преподал им ещё более обширные и глубокие откровения. Их опыта жизни он понял, что Ноевы заповеди для «пришлецов врат», предписанные Апостольским Собором для уверовавших язычников, недостаточны, или вернее требуют дальнейшего раскрытия. В сладострастии этих людей святой девственник Павел сумел расслышать стенания плоти о неудачнопреодолеваемом одиночестве человека. Он учил, как ничтожны мгновенные утехи плоти по сравнению с вечными радостями, уготованными нам на небе, и как безумно поступают те, кто превращает данное Богом тело в средоточие греха, когда оно предназначено быть прославленным, как тело Христа. И, движимый Духом Святым, углубил философскими объяснениямипостановления Апостольского Собора. Запрещение ритуального блуда, столь противоположного святым целям полового инстинкта – продолжение рода сынов Божиих, — он усилил учением о серафической красоте целомудрия и о сакраментальном значении христианского супружества «в подобие союзуСамого Христа с Церковью». Коринфским женщинам христианкам он запретил ходить по городу с непокрытой головой, а мужчинам отпускать длинные волосы, так как и то и другое имело в Коринфе, да и вообще в греческих городах, слишком определённое значение (Ефес. V,22–35). Апостольский запрет вкушения идоложертвенного он дополнил откровением о пустоте идолов и свободе в выборе пищи, лишь бы только это не соблазнялобратий слабых в вере (1Кор. X,25), и, наконец, во всеуслышание провозгласил: «Обрезание ничто и необрезание ничто»! Этим заявлением, передаваемым из уст в уста верующими, он как молотком ударил по религиозному сознанию иудео–христиан и иудеев. «Всё – в соблюдении заповедей Божиих!» (1Кор. VII,19) восклицает он, конечно, разумея под этим заповеди Десятисловия, потому что обрезание тоже было ведь заповедью, но данной только евреям, а не язычникам. Отрицательную же заповедь Апостольского Собора о неделании другим, и главным образом, язычникам того, чего не желаешь себе, он усилил положительным вдохновенным учением о любви братской, αγαπη, отличительные черты которой изобразил с изумительной силой, глубоким проникновением и полнотой.

Ни дар пророчества, ни сила веры, ни раздача имения, ни отдача самого себя на смерть – без любви не ведут ко спасению. И закончил пророчеством, что эта любовь никогда не перестанет среди истинных христиан, будут ли они обрезанные или необрезанные (1Кор. V,8; X,23–28; XIII,1–8). И как доказательство этой любви к язычникам, Павел указал на свой и своих сотрудников–иудеевподвиг проповеди среди них, язычников, а как ответный акт любви язычников к иудеям организовал здесь же, в нищей коринфской церкви, во исполнение пожелания Апостольского Собора, постоянный сбор денежных пожертвований, опять же не в пользу Храма, т. е. иерусалимской аристократии, иначе сказать жадной клики саддукеев, а в пользу бедствующих братий Иудейской церкви. И собраныбыли немалые суммы (1Кор. XVI,2).

В заключение он умоляет их быть единомысленными, мирными, приветствовать братий лобзанием святым, а не таскать друг друга на суд пред язычниками. И, как знак высокого доверия к Коринфской общине открывает ей великую профетическую тайну будущего суда. То, чего ещё никто из Апостолов никогда никому не говорил: «разве вы не знаете, что «мы» — кто это мы? – очевидно, Павел и коринфяне, — «будем судить и ангелов» (1Кор. IV,5), а не то что язычников, у которых вы судитесь.

VIII

После Коринфа Павел отправился в Иерусалим на праздник, вероятно Пасхи. Такие паломничество он совершал ежегодно, как правоверный еврей.

Павел не был ни последователем, ни подражателем двенадцати Апостолов. Он не ими был обращён ко Христу, не по преемству от них вступил в великое служение, учил не их словами, не по их программе, а самостоятельно, по откровениям Святого Духа, ему ниспосылаемым (Гал. I,1). Но, конечно, в каждый свой приход в Иерусалим на годичные праздники, он, признавая величие первых Апостолов, с жадностью собирал от них, как самовидцев, которым неоднократно являлся Господь по воскресении из мёртвых, и от жён, следовавших за Христом, а также от братьев Господних и многих других лиц, составлявших тесный круг постоянных слушателей Иисуса, — собирал свидетельства Его о Своём Богосыновстве и сведения о Его жизни, учении и чудесах, о борьбе Его с раввинами и фарисеями, воссевшими на седалище Моисеевом, — и всё это, вместе с откровениями, лично ему бывшими, связывал в одно целое догматическое учение: Учение о законе, как открывающем проклятие греха на земле, о преемственности первородного греха, об утрате через этот грех человеком своего богоподобного места в мироздании, — что объясняет тайну врождённой порочности всех людей, — как в еврействе, так и в язычестве, и одинаковую бедственность их судьбы: болезни и вездесущую смерть; учение о необходимости спасения всего человеческого рода, об искупительных страданиях Единородного Сына Божия Иисуса Христа; о Кресте Его, как победе над смертью и необходимом условии получения верующими Благодати; о благодати Его, как непоколебимом основании для нового отношения человечества к Богу, и о воскресении Его, как залоге нашего спасения, и, наконец, об имеющим прийти в конце времён Антихристе, подготовка которого уже «втайне деется», но который будет убит Христом, внезапно явившимся с небес отверстых, во всей славе и силе, т. е. в окружении Ангелов и святых праведников.

Свидевшись теперь в Иерусалиме с Апостолами, Павел показывал им те, ещё дляниз неизведанные, глубины религиозных откровений, которые содержаться во Христе и его искупительном подвиге. И эти распространительные учения, из которых некоторыемогли казаться отменяющими постановления Апостольского Собора 51 г., получили полное одобрение со стороны Апостолов. Ибо они сразу почувствовали действующую тут, столь знакомую им, силу Духа Святого (Гал. II,1–2; 2Петр. III,15). Они открыли братские объятия Павлу и, вероятно, по заповеди Господа омыли ему ноги, столь натруженные его апостольскими хождениями (Ин. XIII,14).

Вместе с успехами у Павла росли крылья, с победами – дерзновение, с торжеством над препятствиями – готовность бросить во имя Христа Иисуса вызов всему языческому миру, всему иудейству и всему иудео–христианству.

Передав весьма щедрое пожертвование для «эбионим» иудейской церкви, Павел не остался в Иерусалиме, а тотчас возвратился в Антиохию Сирийскую, исходный пункт обеих своих предыдущих миссий. В Антиохийскую церковь, после решения Апостольского Собора, было допущено много необрезанных. Ещё перед началом своего второго миссионерского путешествия в языческие страны Европы, Павел, дабы ослабить преграды своему Апостольскому служению среди сынов Израиля, нарочито обрезал своего любимого ученика и сподвижника, уже взрослого Тимофея, чтобы он имел право выступать в синагогах. Но жизнь показала, что это мало помогло делу Евангелия среди иудеев.

С горестью думал Павел о синагогах, которые он невольно обращал в духовные развалины на всём протяжении своего Апостольского пути в странах языческих. Ибо, какую вдохновляющую силу теперь могли иметь талесы – эти молитвенные саваны, если они внешне покрывали людей, всё внутреннее существо которых отдавалось во власть духов тьмы? Или какую пользу могли приносить коробочки тефелинов с вложенными в них заповедями, привязываемые ко лбу, когда в голове кипели мысли, ниспровергающие эти заповеди (Рим. X,1)? После отвержения Евангелия синагоги становились гнездилищем тёмных сил и пунктами клеветы на совершившеесявоочию освящение языческих народов, т. е. всего человечества, и на плечи фанатиков иудаизма падала чудовищная тяжесть богоборства. Сами же они становились более мёртвыми, чем, если бы были действительно умершими (2Кор. II,16).

Всею мыслью Павел был теперь с новыми общинами, неся в сердце своём их опасности и скорби. Теперь он всё больше и больше убеждался, что это «упрощенное» эллинское христианство вовсе не «упрощенное» и не вовсе не второго сорта, а такое же полноценное чудо Воскресшего, как и трёхсоставное христианство иудейское. Он писал языко–христианам: «Во Христе Иисусе не имеет силы обрезание» (Гал. V,6); «берегитесь псов, берегитесь злых делателей, берегитесь обрезания!» (Фил. III,5). Эти слова бросали вызов всему иудейству, как уверовавшему, так и не уверовавшему, и были, как боевая труба на поле сражения. Предостерегающий смысл навсегда залёг в сознание церквей, создавшихся его трудами в Фессалонике, Коринфе, Берии, Филиппах, Дербии, Листре, Иконии, Антиохии Писидийской и других городах Галатии и Фригии, о которых в книге Деяний не упоминается. Так как в этих новых святых общинах всюду состав был смешанный, — в них иудеи были в меньшинстве и сливались с уверовавшими эллинами, — то такие призывы, конечно, производили впечатление и на иудео–христиан в странах рассеяния, так что те теперь даже старались скрывать своё обрезание (1Кор. VII,18), а не выдвигать его, как привилегию.

Служение Павла было невыносимо тяжким ударом по еврейскому религиозному самомнению, по еврейским притязаниям, по еврейской прошлой истории, и, вместе с тем, угрозой всей будущей еврейской судьбе. Это служение явилось неизгладимым упрёком также иудейскому христианству и не осталось без влияния даже на верховных Апостолов. По действию Святого Духа, оно помогало и им услышать в душе других народов стенания, над которыми так злорадствовали иерусалимские раввины, и поставить в своём служении всечеловеческое начало выше национально–иудаистического, и с этой новой, более свободной и широкой точки зрения отнестись к грехам и притязаниям иудейства более решительно. Но это им далось не так легко и не сразу.

IX

В Иерусалиме с уходом всех Апостолов во главе церкви остались братья Господни, Иаков, Иосия, Симеон и Иуда, которые по отцу также происходили из рода царя Давида, и тогда там окончательно возобладало законничество, как путь спасения (Деян. XXI,20), и начертывались планы дальнейших завоеваний иудео–христианства, как христианства якобы высшего сорта, во всех странах еврейского рассеяния.

Знаменательно, что и после этого второго путешествия в Апостола Павла опять произошел конфликт. Около 55 года Верховный АпостолСимон–Пётр из Палестины перенёс свою деятельность в столицу Сирии – Антиохию. Здесь на братских вечерях Пётр и другие верующие иудеи заняли места за одними столами с бывшими язычниками, причащались с ними от одного преломлённого Хлеба и единой Чаши Господней и потом ели приносимую ими пищу. Можно себе представить, каким благоговением был тут окружаем верховный Апостол и самовидец Христов, и с какой жадностью слушались его застольные беседы о чудесах, притчах и о крестных страданиях Спасителя, и как принималась Евхаристия.

Но вот пришли из Иерусалима уполномоченные от Иакова, присвоившего себе право оберегать чистоту учения, — этого великого законника и цадика, облечённого таинственным, но неопределённым титулом старшего из «братьев Господних». Что могло означатьэто имя «брат Господень» — сказать трудно, особенно после того, как Господь решительно заявил: «братья мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его» (Лк. VIII,21). Во всяком случае, нечто гораздо меньшее, нежели «Апостол». Надо помнить, что братья Его при жизни не шли за Ним и не веровали в Него (Ин. VII,5). Это о них Он сказал: «Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своём и у сродников в доме своём» (Мк. VI,4). Страдая на кресте, Матерь Свою Он поручил не их попечению. Никого из них Господь не избрал в число своих 12 Апостолов. И, наконец, послания их обоих не содержат в себе черт посланий Апостольских, т. е. не свидетельствуют о Христе Воскресшем.

Эти уполномоченные имели одобрительные письма (2Кор. III,1), подписанные Иаковом, которого они по–прежнему считали главным блюстителем чистоты всех христианских миссий первого сорта. Для них исходный пункт и мера правильности полагались в Иерусалиме, где начертывалась обширнейшая программа (Гал. IV,26) христианского иудаизма, имеющая охватить и подчинить себе весь мир.

После Собора 51 года Иаков, по внушению Духа Святого, властно реявшего над собранием, согласился с тем, что обращённые язычники могут спасаться без обрезания и без соблюдения Закона Моисеева. Но, конечно, категорически отвергал, чтобы уверовавший в Иисуса настоящий обрезанный иудей мог нарушать Закон, не совершая тем преступления. Ужас уполномоченных Иакова перешёл всякие границы, когда они увидели, что сам Симон Пётр, Верховный глава церкви обрезанных, живёт в Антиохии, как язычник: ест и пьёт с ними, принимает Евхаристию, посещает их дома. Пётр невольно был смущён этим, пересел от своих сотрапезников и даже перестал причащаться с ними, желая избежать упрёков в осквернении, как это уже было однажды (Деян. XI,2–3). Застольные беседы прекратились, и большая группа членов Антиохийской церкви подавлена была ощущением своей отверженности. Ещё хуже было то, что примеру Петра последовали все прочие обрезанные христиане и даже случившийся тут Варнава, первый сотрудник Апостола Павла по созданию самостоятельного эллинского христианства в Малой Азии.

Причащение Тела и Крови Спасителя, сопровождаемое молитвами и воспоминаниями о Его жертве за грехи мира, братской трапезой и беседой, имело литургическое значение. Отказаться от участия в нём вместе с целой группой членов общины – это означало отлучить эту группу от Церкви. И это после Иерусалимского Собора!

Тогда Павел выступил, как «наби», т. е. пророк обличитель: он не отозвал Апостола Петра в сторону, чтобы с глазу на глаз переговорить с ним, а, весь сотрясаясь огненной бурей Святого Духа, столь знакомой всем Апостолам, открыто восстал против такого малодушия и со свойственной «наби» решимостью громко возвестил среди смущённого собрания, что «человек оправдывается, т. е. становится праведником, не делами Закона, а только верою в Иисуса Христа» (Гал. III,11–21).

Такое столкновение Апостола Павла с Верховным Апостолом Симоном–Петром вовсе не было делом их личной неприязни или соперничества. Последующие факты показали, что оба Апостола относились друг к другу с величайшим взаимным уважением и братской любовью. Это видно уже из того, что Симон–Пётр сознал свою ошибку и вскоре отправился в Понт, Галатию, Кападокию, Асию и Вифинию, проповедывать тем же язычникам, причём, конечно, посещал их дома, ел и пил у них и причащался с ними от Единого Тела и Крови Господа. Несклонный повелевать и приказывать с угрозами или величаться своим верховным полномочием, — утверждать братьев своих, т. е. других Апостолов (Лк. XXII,32), он писал потом ученикам церквей, основанных Павлом, что они приняли ισοτιμον πιστιν, т. е. «равно–драгоценную веру» (2Петр. I,1) с Апостолами и иудео–христианами Палестинской церкви. И смело во всеуслышаниепризывает этих уверовавших язычников оставить их содомские половые извращения и стать «народом Божием» в истинном смысле (1Петр. II,10), а пастырей их, рукоположенных Павлом, называет своими «сопастырями» (1Петр. V,1). В почтительных и любовных выражениях говорит об Апостоле Павле и его посланиях (2Петр. III,15). Обращаясь, между прочим, к Галатам, он повторяет почти буквально мысли и доводы того послания Апостола Павла к Галатам, в котором образ действий его, т. е. Петра, в Антиохии подвергнут был столь резкому осуждению (1Петр. II,15,16; Гал. V,1,13,14; 1Петр. II,24; Гал. II,20). И в заключениепрямо говорит, что это «истинная благодать Божия, в которой они стоят» (1Петр. V,12), что слово, которое им проповедано (Апостолом Павлом), есть вечная истина. И по его указанию послушник его Марк пишет своё Евангелие уже не по–еврейски, а прямо по–гречески.

Этим Симон–Пётр навсегда явил пред будущими поколениями христиан пример прощения не только личных обид, но и гораздо более жестоких мук своего учительного унижения, и тем показал величие своего Верховного Апостольства – воистину непоколебимую скалу верности Христу и пример братской любви, превозмогающей и покоряющей всех и вся. Не выронил из рук ключей, данных ему Господом, ибо именно в этой любви и надо видеть «ключи в Царство Небесное». Так лучистое сияние над его головой до днесь неизменно раздвигается в бездонность отверстых небес (Мф. XVI,19), оправдывая полномочие, данное ему Иисусом Христом.

Однако, настоящий спор показал, что вопрос об отношении между двумя половинами тогдашнего христианства далеко не был исчерпан Апостольским Собором 51 года, что отношение это заключает в себе много неясного и нерешённого и готово каждую минуту порождать мучительные недоумения, если не у Апостолов, то у рядовых христиан, ибо великая церковь иудейская в Иерусалиме, возглавляемая братьями Господними, стала мнить самое себя, а не Духа Святого, центром и источником проповеди о Христе, и колебалась входить вкакие‑либо соприкосновение с необрезанными язычниками, принявшимихристианство помимо Закона Моисеева, как бы ни было высоко их благочестие.

X

Вскоре после этого Апостол Павел опять по высшему велению Святого Духа, которое совершенно отвечало его завоевательным наклонностям и образовавшейся у него привычке к скитальческой жизни, предпринял третье благовестническое путешествие, занявшее также четыре года, — теперь опять по странам Азийским, где собственно и зародилось эллинское христианство, как независимая религия, т. е. опирающаяся на свой собственный мистический опыт. Ни слабость здоровья, ни перенесённые увечья, ни клеветы и угрозы от иудеев, ни крики христиан первого сорта, что он не был в день Пятидесятницы вместе с прочими 12 Апостолами, когда Божественная сила Святого Духа снизошла на них, что он, после того как уверовал во Христа, стал ещё худшим разрушителем иудейской Церкви, чем был до своего обращения, — ничто не удерживало Павла, а лишь раскрывало перед ним новые перспективы для борьбы и дальнейших завоеваний Христу всего греческого Востока. Для этого завоевания он не вступал ни в какие компромиссы с язычеством. Его учение было – меч, рассекающий язычество. В какой бы городПавел ни входил, он наперёд знал, что несёт спасение и жизнь вечную тем, кто уверует, и вечное осуждение противящимся. О себе же знал, что эти противящиеся возненавидят его и будут злоумышлять на его жизнь. Καθ ημερα αποθνησκω! «каждый день я обрекаем на смерть!» — восклицает он (1Кор. XV,31).

В Азии Павел в четвёртый раз посетил (Деян. XVIII,23) дорогие ему галатийские церкви в городахДербии, Листре, Иконии, Антиохии Писидийской и др., где ему грозила на каждом шагу смерть. некоторые из этих церквей он нашёл в состоянии расцвета и численного роста, а некоторые в периоде опасных колебаний и даже отклонений от первоначального пути под влиянием иудео–христианских агитаторов из Иерусалима, не придававших Кресту Господню исключительного значения в деле спасения и сбивавших Павловых учеников на путь законничества (Гал. IV,21; V,7). Тогда Павел заявил на собрании каждой из галатийских церквей, что люди, смущающие их, чьим бы авторитетом они ни прикрывались, понесут на себе осуждение (Гал. V,10), (Гал. IV,17). И если бы даже Ангел с неба стал благовествовать им иное, — то да будет анафема! (Гал. I,8). И опять он положил немало труда на оздоровление этих церквей. Он изобразил перед ними страшную эпопею Голгофы с такой скорбью и с таким значением всепримиряющей жертвы, а Воскресение Христа с таким торжеством надежды для всего человечества, будто всё это произошло у них на глазах в Галатии (Гал. III,1).

В послании же к этим общинам ради утверждения их религиозной самостоятельности рассказал о той борьбе которую ему пришлось выдержать в Антиохии против самих Апостолов, Симона–Петра и Варнавы (Гал. II,15). «Вы все сыны Божии не по обрезанию, а по вере в Иисуса Христа».. «Стойте в свободе (т. е. свободе от внутренних тяготений ко греху), которую даровал вам Христос, и не подвергайтесь опять игу рабства» (Гал. V,1). «К свободе вы призваны, братья!» — восклицает он. «Весь Закон заключается в одном слове: люби ближнего твоего, как самого себя» (Гал. V,14).

С умом, переполненным «светом во откровение языков», а сердцем терзаясь об упорстве иудеев (Рим. IX,4), Павел сам и через послушников своих немало потрудился и в других городах Малой Азии: Лаодикии, Иерополе, Колоссах и ещё во многих городах, о которых не упоминает Лука в книге Деяний, а говорит сам Павел в своих посланиях (2Кор. XI,25). Павел везде создавал и утверждал общины спасения на тех же основаниях, как в Малой Азии – исповедание Богочеловечества Христа, исключительного значения Его крестного подвига, великой радости воскресения, свободы и отложения от извращённой иудейской теократии и прогнившего языческого мира. Желая оградить язычников от порабощения лицемерному иудейскому законничеству, он писал им: «в Нём (т. е. во Христе) вы обрезаны обрезанием нерукотворным» (Кол. II,2), разумея под этим Таинство Крещения, которое вызывало полный духовный переворот. «О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол. III,2). Как гениальный организатор, Павел носил в сердце всех, кто по слову его уверовал; и как неукротимый завоеватель, испытывал апостольский голод по новым и новым людям, которых можно было бы обращать ко Христу. День, когда у него не было таких встреч, он считал потерянным и упрекал себя, восклицая: «Горе мне, аще не благовествую» (1Кор. IX,16). И тогда снова та же, независимая от его воли, святая сила Духа Господня точно на крыльях подхватывала его и направляла дальше.

XI

Пройдя верхние страны, т. е. Вифинию и Троаду, Павел, «покрытый пылью всех дорог», прибыл в Ефес – главную столицу греческого Востока. Хотя теперь он имел за плечами многолетний миссионерский опыт среди язычников, однако этот город оказался для него самым трудным. Если во всех городах еврейского рассеяния на Павла обрушивалась бешеная злоба иудеев, если в Афинах учению Павла противостояли самодовольные философские школы, а в Коринфе содомские нравы, то теперь в Ефесе он встретился сразу и с теми и другими и третьими. Кроме того, Ефес был центром воинствующего эллинизма, т. е. целостной эллинской культуры в варварской Азии, и воинствующего иудаизма в азийской диаспоре. Но что ещё важнее, он был гнездом тайных наук.

До сих пор учение Церкви было так просто, что, принимая его, казалось, нечему тут было и учиться, а надо толькосреди подавляющей языческой скуки и растленных нравов открывать своё сердце нахлынувшей светлой радости об Иисусе и веровать в Него. В Ефесе же, этой столице, полной шума нескончаемых языческих празднеств и животной жизнерадостности, было иначе. Здесь Павлу предстояло отмежевать евангельскую радость вечного спасения от жалких и по большей части распутных языческих увеселений. Но мало того. Здесь не только стоики и эпикурейцы привлекали общее внимание, не только сторонники рационального научного мировоззрения, а главным образом люди углублённого оккультного мышления и острой жажды выйти за пределы внешних чувств, переступить границы обычного человеческого опыта. Эти люди составляли умственную знать, аристократию в этом городе, пред которой даже местные денежные магнаты и сами римские власти стояли в смущении. В Ефесе не было более высокого честолюбия для иудея и для язычника, как быть допущенным к познанию последних тайн. Быть гностиком значило воображать себя обладателем сокровенных истин, дающих сверхъестественную власть над вещами, что доступно лишь избранным из избранных.

Поэтому здесь христианское учение, которое каждым священнодействием и каждым чудом своим тоже переступало грани естественного опыта и которое прямо обещало, что имеющий веру, хотя с зерно горчичное, будет передвигать горы, — должно было подвергнуться самым серьёзным испытаниям. Здесь надо было не только веровать, но и знать, во что веруешь, т. е. понимать учение Церкви, отчётливо мыслить о нём и не обольщать себя насчёт глубины и силы своей веры. Поэтому в Ефесе догматические очертания христианства должны были окончательно определиться, как система, непримиримо отличающаяся от мистических систем ефесских волхвов, несмотря на готовность этих последних признать христианство, как разновидность своих учений. Поэтому Павлу здесь пришлось отстаивать Евангелие, как истинный праздник победы Христа над смертью, на четыре фронта: против синагоги, против извращённого иудейского храмового оккультизма – каббалы, против практической теософии эллинских оккультистов, т. е. восточной магии, которая здесь считалась всесильной, и ещё против закоренелого эллинского паганизма. Насколько это было не легко и не безопасно, можно судить из того, что Павел писал: «в Асии мы отягощены чрезмерно и сверх сил, так что не надеялись остаться в живых» (2Кор. I,8–9). Павлу помогали Гай, Аристарх, Тимофей, Ераст. На помощь ему из Коринфа поспешили ещё Акилл и Приска.

Начал Павел с синагоги, которая в Ефесе была особенно богата и наделена большими привилегиями и от селевкидов, т. е. прежних сирийских властей, и от римлян. Кагал Ефесский считал себя славнейшим и благословеннейшим среди прочих кагалов Асии. Поэтому здешние иудеи были чрезвычайно надменны, горды своим происхождением, держались за авторитет иерусалимских раввинов и уверены были, будто обладают полным и цельным богопознанием, к которому не должно ничего прибавлять и от которого нельзя ничего отнимать. Но, кроме того, они были наслышаны о Павле и ожесточены против него. Каждое выступление его в синагоге прерываемо было неистовыми криками: «долой с бимы!»

И вот он, неоднократно выталкиваемый в шею из синагоги, скоро принуждён был отделить своих слушателей и нанял готовую аудиторию в частном доме некоего языческого ритора Тирана, где стал вдохновенно и «со слезами» (Деян. XX,19) учить на греческом языке не только по субботам иудеев, но и ежедневно с утра до вечера, каждого приходящего отдельно, выделяя более восприимчивых, которых сводил по несколько человек в группы по домам, поручая их своим помощникам, и потом всех в общие собрания (Деян. XX,20) в нанятой аудитории, где выступал сам.

Хлеб же зарабатывал по–прежнему своим ремеслом делателя палаток, на которые в Ефесе, как большом торговом городе, всегда был спрос. Так в течение целых трёх лет – т. е. гораздо дольше, чем в других городах (Деян. XX,31), — жители Асии, как иудеи, так и эллины и азиатские варвары, уже не из синагоги, а от независимой общины могли слушать изумительное учение об Иисусе Христе, распятом в Иерусалиме иудейскими старейшинами и Воскресшем.

Христа изображал Павел не только как человека, великого Своими нравственными наставлениями, но как Агнца Божия – жертву за грех мира, Своею смертью победившего смерть всеобщим образом, т. е. и в нас, уверовавших в Него, и учил, что во Христе Иисусе, ныне в сиянии славы Сидящем одесную Отца на небесах (Еф. I,20), всё небесное и всё земное приобрело своего главу, так что в потустороннем мире не может быть никакой живой лестницы сил, которая бы не была подчинена Ему (Еф. I,10). И когда по слову Апостола, сверхъестественным чудом Духом Святого раздвигались, точно кулисы, три измерения пространства, то оказывалось, что хотя пространство вне человека и независимо от него, но некоторой своей частью оно в человеке и зависит от него. И загорался в умах слушателей новый свет и видение вечной жизни (Еф. V,8). Земля плыла под ногами, сладкая боль откровения об иной глубинности времени – вечности – охватывала души при мысли о тайне крестных страданиях Иисуса, имя Которого вырастало в нечто лучезарное, как новое Солнце, ни с чем не сравнимое по величию (Еф. I,21). Образ Христа видели они не во сне и не в мечтании, не в исступлении расстроенного ума, а духовными очами въяве, среди трудов дня и забот житейских. И, в противность этому, Павел настаивал, что все чародейские попытки гностиков проникнуть в мир потусторонний не через Христа ведут к бесовству и гибели.

Духовная сила Апостола Павла была так велика и действия столь неотразимы, что одно прикосновение пояса его или головной повязки производило исцеление больных. И тут же, на глазах всего города были посрамлены «скитающиеся иудейские заклинатели», каббалисты, производившие за серебро наведение порчи или изгнание злых духов по формулам каббалы. А когда эти заклинатели, имитируя Павла, попытались именем Иисуса сделать это, не веруя в Него, над одним одержимым (Деян. XIX,13), то были истерзаны им и в ужасе бежали. Это так взволновало теософские, т. е. высшие мыслящие круги города, что многие языческие оккультисты уверовали во Христа и публично сожгли на площади перед аудиторией Павла целую гору своих εφεσια γραμματα, т. е. изданных в Ефесе свитков по чародейству. Эта демонстрация произвела такое впечатление в городе, что уверовали даже некоторые из азийских начальников и сделались друзьями Павла (Деян. XIX,31).

Скоро Ефесская Церковь настолько возросла численно и окрепла духовно, что стала примером и центром самых сильных мистических притяжений для всей Асии, так что в этой провинции образовалось несколько общин, руководящихся указаниями Ефесской церкви. Но дух у всех них был один и тот же.

Везде главным вербовщиком в эти церкви являлось страдание и чувство злополучия жизни. Со стороны могло казаться, что Павел основывает «религию бедняков». Но это было не так. Это была религия обездоленных и угнетённых жизнью, которых было немало во всех классах античного общества после многих лет гражданской войны. Правда, Христос говорил, что легче верблюду войти в игольное ушко, чем богачу попасть в Царство небесное, но мы неверно понимаем это изречение. «Игольными ушами» назывались одни из самых узких ворот в Иерусалиме, в которые верблюд мог проходить, лишь согнувшись и, может быть, ободравши себе бока. Богатым, надеющимся на своё богатство, трудно было войти в мессианское Царство, но и бедным, кичащимся своею бедностью, как, например, иерусалимским «эбионим» и эллинским циникам, тоже нелегко было достигнуть этого. В общины входили бедняки, рабы, неграмотные простолюдины и на равных правах с ними, ученые, как врач Лука, грамматик Тертий (Деян. XIX,19), теософы, сжегшие свои свитки по магии, и состоятельные люди, как Лидия в Филиппах, знатные греческие матроны в Берии, замужние матери семейств с детьми, и одинокие вдовы и девственницы, чья судьба мало кого занимала (2Ин. I,1,13; Ин. II,12–14). Вера во Христа служила для них неиссякающим источником светлой радости; вторжение вечности в их жалкую будничную жизнь чувствовалось на каждом шагу, а ожидание скорого пришествия Господа примиряло всех и вся так, что с этих пор они несли бремя жизни, как легчайшую ношу. Иерусалимского коммунизма, как высшей формы святости, Павел здесь не вводил, но помощь бедным и обездоленным возведена была на степень первейшей религиозной обязанности: в церквах для них создавалось почётное и верное убежище. Некоторые из вдов и девственниц (1Тим. IX,10) скоро заняли в церквах высокое положение диаконисс, на них (2Ин. I,1,13) возлагаемы были ответственнейшие поручения (Рим. XVI.1–2), а иногда дома их служили местом собрания церкви.

Бывали воскресные дни, когда все братия на собраниях после Евхаристии, вместе с Апостолом, в благодарном порыве простирая руки к небу, чувствовали, что они отрываются от земли и без крыльев уносятся высоко в раскрывающуюся глубь небес, навстречу Христу, и потом они не могли забыть об этой минуте блаженного экстаза всю жизнь.

К концу третьего года всё‑таки разразилась катастрофа. Вследствие успеха проповеди Евангелия среди жителей Ефеса знаменитый искони капищный культ Диана–Астарты оказался под угрозой запустения. Тогда один известный в городе литейщик идолов, по имени Димитрий, возмутив художников, торговцев и ремесленников, обслуживавших этот культ, — а таких в Ефесе немало. С угрожающими криками и лозунгом: «Велика Артемида Ефесская!» вспыхнул бунт против Павла. Весь город пришёл в движение. Это был взрыв самозащиты религии, судьба которой казалась ефесянам связанной с существованием наук, художеств, материального благосостояния и общеэллинской славы города. Гайя и Аристарха потащили в амфитеатр, где уже собралась возбуждённая толпа, требовавшая к ответу самого Павла. Но ученики спрятали его, так как иначе ему неминуемо грозило растерзание.

Волнение сумел успокоить только азийский начальник, дружественный Павлу, напомнив, что эти крики об исключительном величии их божества – Артемиде Ефесской – могут быть приняты проконсулом, как умаление «божественного» величия кесаря и как первый шаг к всеобщему восстанию греков Азии против Рима, чего всегда боялись римляне, — а тогда Ефесу придётся плохо. И довольно было ефесянам перевести взор на стоявшую тут же бронзовую голодную волчицу с торчащими рёбрами, к которой присосались маленькие близнецы, — чтобы понять это, успокоиться и разойтись по домам.

Так в Ефесе, под напором наступательных воздействий Апостола Павла и его сотрудников на четыре фронта, зашатался целый мир универсальной эллинской культуры, основанной на самочинном человеческом разуме и на рабовладении. Тогда Павлом возвещено было то, что идёт на смену этому отжившему миру, истлевающему в обольстительных похотях (Еф. IV,22). Это – языко–христианство, т. е. новое космополитическое общество людей, отрекшихся от тёмного языческого идолопоклонства, от всякого оккультизма с его бесовщиной, и от содомских грехов, связанных с ними. Эти люди теперь уже не «пришельцы врат» (Еф. II,19), как некогда трактовалих Собор Апостольский, а полноправные «сограждане святым». Основой общества этого будет служить преобразование семьи и супружеских отношений во Христе и уничтожение жестокого института рабства, что будет достигнуто не восстаниями рабов, ибо не цепи, но рабское сознание делает человека рабом. Освобождение будет осуществляться изнутри: перерождением душ, после того как рабы и хозяева станут «рабами Иисуса Христа» (1Тим. V,8; Тит I,5; Филимону). Поэтому раб, уверовавший во Христа, да не смущается рабством своим, а верует, что горечь земного его состояния – ничто, по сравнению с уготованными ему радостями в вечности.

И тут Павел открыл ефесянам великую идею о мистическом единстве и динамической природе Церкви, не только Ефесской, как первенствующей в Асии, но и Церкви вселенской, имеющей прийти в силе, которую, по словам Христа, «врата Адовы не одолеют». Это единство не исчерпывается только высокой моралью и еженедельными собраниями, на которые сходились верующие для евхаристии в κυριακη ημερα (день Господень – пер. ред.). Оно не гетерия, не ассоциация взаимопомощи бедняков для похоронных целей, не деспотический авторитет епископов над мёртвым уровнем народа, утратившего свой голос в церковных делах. В ней нет ничего юридического и нет ничего от рационализма. Она теократична по происхождению ие д и н апо человечеству, несмотря на различие благодатных даров (Еф. IV,2), несмотря на внешнюю разбросанность во времени и пространстве отдельных общин, основанных другими Апостолами и, может быть, не знающих о подвигах друг друга, и несмотря даже на непримиримое отчуждение иудейской и языческой ветвей апостольского христианства (Еф. II,11–23). Она не есть только церковь земного будущего, в которой должны исчезнуть все различия между рабами и господами, между иудеями, эллинами и варварами. Она уже теперь Едина (Еф. II,11–20). Она есть Σωμα Αυτου, т. е. беспредельно расширяющееся Тело Самого Воскресшего и несёт в себе всю тайну Его нравственной и онтологической победы над временем, над пространством, над смертью и над тяжестью (Еф. III,17–18), каковая победа явлена в воскресении и вознесении Его на небо Плотию прославленной.

Конечно, это реальнейшее чувство растворности трёх измерений пространства, иной глубинности времени и левитации плоти человеческой опрокидывало эллинское восприятие стереоскопического пространства, как неподвижного, абсолютного, со всей его эвклидовой геометрией и архимедовой механикой. Но тогдашние христиане были слишком дети душой, чтобы можно было поставить эти глубочайшие проблемы пред их умами. Поэтому Павел ограничился лишь указанием, что они, укоренившись в любви Христовой, постигнут со всеми святыми τι το πλατος, και μηκος, και βαθος, και υψος, т. е. что такое широта, и долгота, и глубина, ивысота, т. е. тайну пространства и тяжести. Таким образом, здесь эллинское христианство воспринимало в себя оккультную проблему о космосе в его творческой тайне, над которой бессильно бились и раввинские школы и эллинская философская мысль (Еф. III,18).

Это откровение о динамической тайне Церкви Христовой, подводящее итоги не только деятельности Павла, но и деятельности всех прочих Апостолов, и рассчитанной на всеразрешающий финал, вверенное Ефесской общине, поднимало эту последнюю на несравненную высоту перед другими языческими церквами и сделало её как бы блюстительницей апостольской идеи об универсальном призвании христианства: вступить в бой со вратами ада и покорить Христу весь мир.

С целью завершить устройство этой церкви, как более полного типа, Павел поставил в ней епископом любимого ученика своего, юного Тимофея, и положил основание тому каноническому строю трёхчленной иерархии, который вскоре стал общей нормой для всех церквей (Послание к Титу). А также раскрыл основы независимой от всех посторонних влияний догматической христианской мудрости, питающейся внутренним светом благодати Святого Духа, безбоязненным исповеданием Богочеловечества Христа и движимой грозной эсхатологией пришествия Антихриста, последнего суда и вечного воздаяния.

Тут же в Ефесе Апостол Павел, этот человек, которому дано было совершить столько переворотов в душах язычников, окончательно утвердился в своём высоком взгляде на дело Апостольства среди язычников, на которое он, по призванию Божию, отдал всего себя, не убоявшись ни трудностей страннической жизни, ни огорчений от слушателей, ни палок римских ликторов, ни бешеной злобы еврейского кагала и его палачей, ни побиения камнями, ни клевет иудео–христианских лжебратий, которые причиняли ему боль большую, чем это побиение, и своею травлею и обвинениями, будто он не подлинный Апостол, а никем не уполномоченный самозванец, превратили жизнь его в сплошное мученичество (2Кор. XI,24–27).

Да и в глазах прочих Апостолов, после того как они прислушиваясь к зовам всего человечества, рассеялись из Иерусалима, чаша весоы эллинского христианства всё более и более стала повышаться, а чаша весов иудейского христианства стала понижаться. И невольно вспоминалось им то, чего они были свидетелями: когда эллины, пришедшие на праздник в Иерусалим, заявили Филиппу, что им хотелось бы видеть Иисуса, и когда об этом Ему сказали, Он воскликнул: «Пришёл часпрославиться Сыну Человеческому!» (Ин. XIV,20–23). Такое же чувство превосходства навсегда залегло в глубине религиозного сознания и самих эллинских церквей.

Можно себе представить, с каким чувством удовлетворения Апостол Павел около года употребил на завершительный обход церквей, основанных им во время второго путешествия в Македонии и Ахаии. Он мог теперь убедиться, что таинство крещения производит почти в каждом вновь присоединяющемся брате полный духовный переворот, что великая Αγιασμα, т. е. святыня Тела и Крови Христовой, совершается ими в страхе и глубоком умилении пред тайной Креста (Ин. VI,47–57; 1Кор. XI,26), что они, уверовав в Богочеловечество Иисуса Христа, в изобилии имеют в себе внутренние творческие дары благодати. И вся новая жизнь, окрыляясь парящей с раскрытых небес силой Святого Духа, растёт и движется у них изнутри наружу, т. е. всё внешнее становится выражением внутреннего света и радости о Христе, а жизнь в церкви есть для них жизнь в свободе (2Кор. III,17).

На обратном пути Павел в Ефес уже не зашёл. К нему вышли навстречу, по его вызову, ефесские «пресвитеры», чтобы принять от него заключительные наставления о том, как управлять церковью. Павел пророчески, предвосхищая будущее, предостерёг их от теософского гнозиса и сказал, что он будет распространяться, как гангрена, и принесёт церкви большие беды. Братски простился он с ними и заклинал их бодрствовать.

XII

Павел, после того как ему на пустынной дороге в Дамаск явился Христос в разящих лучах своей небесной славы, всю жизнь страдал глазами. Так некогда Иаков, боровшийся с Богом, на всю жизнь остался хромым. Но и помимо этого, Павел был весьма слабого здоровья, печать гнетущей болезненности всегда лежала на нём. «Три раза молил я Господа, чтобы Он удалил от меня это жало в плоть, — пишет он. – Но Господь сказал: довольно для тебя благодати моей. Сила Моя – в немощи совершается». (2Кор. XII,9). И действительно, странно было смотреть, как этот человек проповедует другим людям спасение и именем Христа совершает над ними чудеса исцеления от болезней, а сам остаётся вечно больным (2Кор. XII,7–8). Тем резче бросалась в глаза сотрудникам духовная мощь (2Кор. VII,7), с которой он овладевал вниманием слушателей, и одним словом побеждал в них сомнение. Когда за братской трапезой при слабом свете масляных светильников, едва приподнявшись на ложе и опираясь на локоть, он начинал говорить о Христе, то иной свет, неземной, озарял его лицо, и оно внезапно теряло свою обидную невзрачность. Неизъяснимая сладость веры изливалась от его обжигающих слов и пронзала душу слушателей, а когда он, угрожая противникам Евангелия, с гневом взмахивал рукой, то казалось – пылающий меч сверкает над миром. Присутствующие здесь лицом к лицу сталкивались с чем‑то громадным, потрясающим, от чего у них подгибались колени и волосы шевелились на голове, и что властно вырывало их из прежнего языческого мирочувствия и порядка вещей и ставило под благодать Святого Духа, раздвигающего три измерения пространства и открывающего иную глубинность времени – вечность, обнимая видимое всё и невидимое. И когда по действию этого Духа Святого открывался образ Христа на небе и зрелище поклонения Ему всех Ангельских сил (Флп. II,10), то слушатели хватались за глаза от боли, так как не могли сразу сообразить, что видят они это не телесными очами, а внутренним зрением. И наряду с этим гневными молниями озаряем был тёмный, во грехе лежащий внутренний мир погибающих душ человеческих на земле, — та инфрасфера, в которую никогда не заглядывало «всевидящее» эллинское солнце. А это земное «солнце» обращалось теперь в тьму, так же как в день Пятидесятницы, по слову Верховного Апостола Симона Петра в Иерусалиме (Деян. II,17–21).

Заканчивая этот последний Апостольский обход церквей, основанных им с такими трудами и среди таких опасностей (2Кор. XI,24–27), Павел действительно и без преувеличения мог чувствовать себя «покорителем всех народов» (Рим. I,5). Он поддерживал связи при помощи письменных посланий (Флп. II,12; 1Фес. V,27), которыми тотчас же обменивались все церкви, и через доверенных сотрудников, которые передавали его распоряжения из уст в уста и приносили ему известия о состоянии общин (2Фес. III,1–8).

В отличие от прочих Апостолов, склонных к глубочайшим богословско–догматическим построениям всеобщего значения, Павел не обладал писательским талантом, он мало был способен излагать свои мысли «по порядку», как Лука, т. е. ясно и понятно для широкого круга верующих, в подавляющем большинстве совсем не литературных людей. Каждая фраза его посланий полна до краёв величайшего смысла, но все их он соединил в неуклюжие длинныепериоды, и между этими периодами часто не чувствовалось связи или последовательность была сбивчива. Он сам про себя говорил, что он ιδιωτης τω λογω (2Кор. XI,6), т. е. не горазд в слове. А Верховный Апостол Пётр совершенно справедливо замечает, что «во всех его посланиях есть δυσνοητα τινα, т. е. нечто неудобовразумительное» (2Петр. III,16). Но это было не всегда. В учении о любви его речь развёртывается широким последовательным потоком пылающих глаголов, дающих поистине бессмертное и исчерпывающее определение любви, этой добродетели, неведомой в язычестве, но которую Христос сделал возможною для уверовавших в Него.

Поэтому Провидение послало Павлу целую свиту таких преданных сотрудников, которые, будучи согреваемы его любовью и проникнуты его идеями, покинули родину и, подвергая себя опасностям, всюду следовали за ним и, готовые головы положить за это учение (Рим.ΧVI,4), умели разъяснять его на словах верующим простецам. Это Павел особенно ценил в них (1Кор. IV,17). Таковы были Сила, Тимофей, Лука, Гай, Аристарх, Тит, Лидия, Акил, Приска, Нимфан, Епафрас, Тихик и многие другие.

Так Павел, несмотря на своё обычное положение больного и преследуемого вероучителя и запыхавшегося беглеца, мог на огромном пространстве языческого мира разлить вокруг себя мирборящие лучи Святого Духа. «Я могу похвалиться, — говорил он, — ибо благовествование Христово распространено мною от Иерусалима до Иллирика» (Рим. XV,19). Это значило, что теперь ему внимали, как своему вероучителю и религиозному вождю, все церкви Асии, Галатии, Понта, Вифинии, Каппадокии, Киликии и Сирии в Азии, Македонии, Ахайи, Кипра и Крита – в Европе, словом, церкви всего греческого Востока. Правда, эти церкви были немноголюдны, но они ветвились неуловимыми побегами во все стороны и заканчивались домашними церквами не только в тёмных переулках предместий и в конурах рабов, но и в домах богатых и знатных, и даже во дворце кесаря в Риме (Флп. IV,22), ибо и там находились задавленные жизнью. От этих церквей вскоре должны были везде заколыхаться в своём образе мыслей и прийти в движение неисчислимые толпы язычников и их будущие поколения. Это было самостоятельное эллинское христианство, опирающееся на свой собственный религиозный опыт, своё собственное постижение Бога–Отца всех народов и Христа, Сына Божия, как Спасителя мира.

- - - - - - - - -

О жизни и учении Спасителя это христианство имело уже изумительную книгу, которую также нельзя назвать иначе, как книгой вечной. Она написана была по указанию Апостола Павла, «по тщательном расследовании всего сначала» (Лк.Ι,3)и «по порядку», его ближайшим сотрудником – Лукой, который был образованный врач (Кол. IV,14) и живописец из Антиохии, чистокровный эллин, необрезанный, и обладал большим литературным дарованием. Лука, как и Павле, был современник Христа, но лично не зналЕго. При написании своей книги он был озарён откровением Святого Духа. Евангелие это было составлено им уже прямо на греческом языке и было от первой страницы допоследней не менее боговдохновенно, чем еврейское Евангелие самовидца Матфея, во многом дополняя его, и, вместе с тем, отличается картинностью и стройностью изложения. В этой книге Иисус Христос изображён, как Сын Божий, без указаний каких‑либо национальных иудейских черт. Его родословие возводится по линии не Иосифа обручника, как у Матфея, а по лини Его Матери Девы Марии и через Её отца Иоакима или Илию, дальше Авраама, а именнодо первозданного человека, и заканчивается словами: «Иисус – Сын Адамов, Божий».

Здесь нет ссылок на пророчества, дарованному еврейскому народу, но более подробно изображена историческая и мистическая обстановка чудесного рождения Иоанна Предтечи и Младенца Иисуса от Марии Девы, славословиеАнгелов в небесах, раскрывшихся над той пещерой, и поклонение пастухов. Эта книга особенно замечательна тем, что Лука приводит драгоценнейшие черты из детской и отроческой жизни Иисуса, чего нет у других евангелистов (Лк. II,41–52). Отсюда мы узнаём, как Он, будучи отроком, беседовал с учёнейшими раввинами в храме и поражал их знанием Слова Божия. Узнаём также, что до 30 лет Иисус жил в Назарете, «в повиновении у родителей, преуспевая в премудрости и любви у Бога и человеков» (Лк. II,51–52).

Затем Лука описывает Его выступление на общественное служение, во время которого Он никогда не выражал притязания на славу мирского героизма. Ученикам Своим Он не обещал никакой другой награды в этом мире, кроме участия в Чаше Его страданий (Ин. XV,20), но зато венцы на небесах. Его притчи, Его свидетельство о Самом Себе переданы более подробно. Ярко описаны Его великие чудеса, Его беспредельное милосердие к грешникам не иудеям, смелые обличения иерусалимских книжников — талмудистов и фарисеев в одержимости диаволом. Накопление у них страшной ненависти к Нему, которая привела их к решению погубить Его. Его предсказание о гибели Иерусалима и Храма и о кончине мира. И в потрясающих чертах изображено последнее столкновение Его с начальниками иудейскими. Ночной суд над Ним, безропотная отдача им Себя в руки мучителей и мрачная трагедия Голгофы. Страдания Его изображены так, что уверовавшие язычники не могли без волнениячитать об этом и, обливаясь слезами, хотели страдать вместе с Ним, ибо образ Христа начертан здесь, как Искупителя всего рода человеческого от греха Адама.

При чём не допущено ни одного грубого и ругательного слова против иудеев, ни одного проклятия врагам и распинателям Христа, Пилату и римским воинам, что под пером эллина Луки было бы естественно. Но тут всё проникнуто дыханием сверхъестественного. Также более подробно рассказано о совершенно реальных явлениях Его ученикам по воскресении из мёртвых. И вместе с тем, всё это Евангелие вполне выражало основную мысль многолетней Павловой проповеди, что Иисус пришёл для спасения и языческихнародов, т. е. всего человечества.

Книга эта, как и Евангелие от Матфея, подобна сосуду, который на протяжении веков стал наполнять тысячи душ, сам ни на минуту не делаясь пустым.

Но и здесь о Божестве Христа не было сказано решительного слова, по–видимому, предоставляя это сделать самим Апостолам в устной проповеди и в посланиях. Не объяснено было также и то, как одному человеку, хотя бы и совершеннейшему праведнику, можно было взять на себя вину за грехи всего человечества, когда этим грехам конца и края не видно, и за зло мира, и в чём тут выразилось Божественное правосудие? Тут не была ещё вскрыта какая‑то от первых дней творения таимая механика духа человеческого в его отношении к космосу и ко всему роду людскому, сделавшая возможным такое единоборство.

Это христианство проникнуто было отрицательным отношением к иудейским притязаниям на теократическое господство, опирающееся на храм, на обрезание и на закон Моисеев в его лицемерном фарисейском исполнении, а также отрицанием кощунственного богословия раввинов–талмудистов с их человеконенавистнической эсхатологией, которая извращала святые обетования, данные Богом их отцам.

XIII

Только одна значительная ветвь христианства в странах языческих сложилась задолго до обращения самого Павла и около 25 лет росла помимо него и миссионерствовала в ином духе и, может быть, не без некоторой иронии смотрела на его «апостольские» успехи (Рим. I,16). Это была церковь, утвердившаяся в Риме, столицемировой идолопоклонной империи.

Какова была эта церковь – Павел знал из рассказов Акилы и Приски.

Родилась она в Иерусалиме в 33–м году в великий день Пятидесятницы по вдохновенному слову Верховного Апостола Симона–Петра, обращенному между прочими и к иудеям, пришедшим из Рима в Иерусалим на этот праздник (Деян. II,10). Они вместе с другими пилигримами сбежались «на шум с неба», который был при сошествии Святого Духа (Деян. II,2–6), уверовали в воскресение Иисуса Назорея, и тут же образовали святое собрание, «постоянно пребывавшее в учении Апостолов»(Деян. II,42), в притворе Соломоновом и, «преломляя по шатрам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца»(Деян. II,45). Эти «римляне», и после того как приняли Евангелие, держались среди океана пилигримов в Иерусалиме отдельной группой, и по связи новой веры и по связи землячества. Несомненно, что большинство из них так захвачены были светом откровения и огромной пронзающей радостью новой жизни, что по окончании этой незабвенной Пятидесятницы долго не могли расстаться с Апостолами. Но когда спустя 2–3-4 года всё‑таки надо было возвратиться домой, т. е. в Рим – этот «новый Вавилон» с миллионным языческим населением, — то, конечно, они перенесли туда с собой и сокровище веры в Иисуса; перенесли также целиком и всю свою маленькую общину с пресвитерами и литургами, в которой осталась навсегда неискоренимой память об её основателе, ВерховномАпостоле Симоне–Петре. Они жили в Риме, но мысли их неотлучно были в Иерусалимес Апостолом.

Весь состав этой общины были, конечно, не римляне–квириты, а иудеи — «эллинисты», носившие греческие и латинские имена, а также бывшие прозелиты из греков и сирийцев. Положение иудеев в этом городе смешавшегося человечества было двояко. Богатые иудеи вливались в сословие всадников, жили в роскошных домах в лучших частях города, вращались среди римской финансовой знати, занимались спекуляцией, торговлей, военной службой, подрядами, поставками, и, судя по речам Цицерона в защиту Флакка, который конфисковал иудейское золото, предназначавшееся иерусалимскому Храму, иногда оказывали влияние на политику. Иудейская же беднота жила обособленно, укрываясь по большей части в северных путаных кварталах за Тибром, или на южной окраине столицы у начала Аппиевой дороги, которая вела в Неаполь. Кварталы, которые занимал этот «восточный сброд». Считались как бы зачумлёнными. Здесь непроходимые грязные улицы с переполненными, лишенными света и воздуха домами, кишели людьми, в которых по их бородам, острому запаху чеснока и жестикуляции сразу можно было узнать иудеев. Вывески над лавчонками было еврейские, но говор греческий.

И вот среди этой удушливой тесноты открылись двери рая – церковь! Церковь иудейская читала греческую Библию, молилась, проповедывала и была управляема не ρωμαιστι, т. е. не на латинском языке, а на ελληνιστι, т. е. на греческом жаргоне с примесью еврейских и латинских выражений. Развиваясь самостоятельно и миссионерствуя не без успеха среди иудеев, которых в то время в Риме насчитывалось до 60 000, и среди языческих прозелитов в столице, а также среди иудеев и прозелитов, рассеянных по Италии (Деян. XVIII,14), эта церковь резко не отделялась от местных синагог, которых в Риме было семь. Уверовавшие иудеи в Риме не сумели сразу образовать своих отдельных синагог, наподобие «назорейских» в Иерусалиме. Поэтому проповедь об Иисусе вносила глубокое разделение в иудейские кварталы (Деян. XXVIII,22). Шумные и яростные споры во всех семи синагогах, где постоянно повторяемо было имя «Хрестуса», привели римскую власть к убеждению, что среди этих азиатских подонков действует какой‑то ловко скрывающийся мятежник impulsor Chrestus. И указом императора Клавдия в 52 году огромное число иудеев, не разбирая, признают ли они Иисуса Назорея за Христа, т. е. Мессию, или нет, было подвергнуто позорному и разорительному изгнанию из столицы. Но благ Господь! Указ этот только первое время исполнялся со всей строгостью. Поэтому иудео–христианская церковь всё‑таки уцелела в столице. Надо думать, что после этого она отделилась от синагог, и собрания её стали происходить в особых помещениях, быть может, даже тайно.

Новая вера для этой общины служила лишним побуждением для того, чтобы каждый год, когда открывается навигация, в ветхозаветную Пасху, в Пятидесятницу и в праздник Кущей, вместе с прочими набожными иудеями, отправляться почти в полном составе в Иерусалим, где можно было получить утверждение в вере и радостном уповании от верховных руководителей иудейского христианства, — Апостолов Симона–Петра, Иоанна, брата Господня Иакова и других. Вследствие этого церковь эта вряд ли даже имела нужду в особом старшем предстоятеле на месте, т. е. епископе в Риме, так как считала своим предстоятелем самого Апостола Петра, вдохновенный и величественный образ которого постоянно чувствовала среди себя.

Под этими иерусалимскими влияниями на окраинах Рима в общине уверовавших во Христе иудеев утвердилось такое же отношение между Законом и чудом явления Иисуса, какое подавляло в Иерусалиме иудаистическое христианство и служило причиной его замкнутости и бесплодия. Если здесь не было Храма с его первосвященником и кровавыми жертвами и не было фарисеев и раввинских школ, — то похвальба всем этим, т. е. теократическое фарисейское лицемерное законничество, была. Надо думать, что сначала церковь эта состояла в большинстве не из людей κατα βαθους φτωχεια (крайняя нищета — пер. ред.), как в Филиппах, потому что они могли совершать путешествие в Иерусалим, жить там некоторое время и приносит в жертву своего ягнёнка на алтарь Иеговы. Всё это стоило не дешево.

В этой церкви иудейские и языческие братия, по–видимому, образовали два слоя: обрезанных христиан первого сорта, упоённых своим превосходством, и беспрекословно подчиняющихся им необрезанным христиан второго сорта, под настоятельством одних и тех же пресвитеров первого сорта, которые, как писал им Апостол Павел, «имея в Законе образец ведения и истины, считали себя путеводителями слепых, учителями младенцев и наставниками невежд» (Рим. II,19–20), под каковыми, конечно, разумелись уверовавшие язычники.

Эта церковь больше, чем всякая другая, почти по–ветхозаветному или по–государственному, усвоила идею чёткой организации, крепко сплочённой по внешним гарантиям авторитета, а не по вдохновению внутренней свободы и благодати. Там не могло быть таких скандальных разделений, как в Коринфе; не было вражды между обрезанными и необрезанными братиями, как у галатов; не было неурядиц и мистических ересей, как в Колоссах. Культ деспотической дисциплины, как источник спасения, создал корпоративность, которую иудействующие христиане склонны были выдавать для необрезанных за тело Церкви. Но, конечно, эта корпоративность, обращающая всех в безгласное стадо, ещё не была Церковью в том полном и сакраментальном смысле, в каком изображена она была Павлом перед Ефесянами и Колоссянами.

Несообразность этого должна была особенно бросаться в глаза Апостолу Павлу, когда приток ко Христу иудеев, живших в Риме, совершенно прекратился, а после Апостольского Собора 51 г. в общину римскую/Транстеверинскую, стало входить больше и больше эллинов без обрезания. Между тем сухой, мёртвый, безнадёжный костяк дисциплины и законничества по–прежнему выпячивался здесь на первое место, как путь спасения, подавляя благодать Христову.

И вот, по внушению Духа Святого, поборающего всякую неправду, вечно парящего над созиданием всемирного во Христе братства и предвосхищающего будущее значение римской церкви, Павел, во время своего второго пребывания в Коринфе, принимает необычайное решение (Рим. I,5–6). Он, который никогда не обращался списьменным посланием к тем, кого раньше не учил устно, он, который никогда «не строил на чужом основании», т. е. не проповедывалтам, где до него действовали другие Апостолы (Рим. XV,26), берёт на себя смелую задачу преобразовать эту столичную церковь и во всём её составе повернуть на тот единственно–спасительный путь, на который он поставил всё языко–христианство, основанное им на Греческом Востоке (Рим. XI,15–16–19).

Но как можно было совершить такое грандиозное дело заочно над церковью, которую он не сам основывал (Рим. XV,20), а которую со многими чудесами и знамениями основали и которой руководили из Иерусалима Верховные Апостолы Симон–Пётр и Иоанн, которую затем, вероятно, они неоднократно посещали и которая уже имела даже своё Евангелие, написанное в Риме Марком на греческом языке, по воспоминаниям и указаниям Апостола Петра? Книга эта, более живая, чем живой человек; совершенно безыскусственна в литературном отношении. Но прошло 19 веков, а голос её звучит так же явственно, как в первый день написания. Она особенно замечательна тем, что завершается исповеданием Божества Христа (Мк. XVI,19), в каковом исповедании слышится львиный голос Верховного Апостола (1Петр. V,13). Этой церкви Павел был известен скорее от его иудео–христианских противников.

И вот, находясь в Коринфе и зная все подробности духовного склада римской церкви от Акила и Приски, Павел диктует своему послушнику, грамматику Тертию, обширнейшее послание к этой церкви, по размерам почти равное Евангелию от Марка. Это не полемическоепроизведение строгого критика, не навязываемая декларация партийных тезисов, не догматический трактат и не кодекс, возлагающий на далёких и незнакомых людей новое бремя нравственных правил, а как бы второе сошествие Святого Духа на эту общину.

Конечно, Апостол Павел вовсе не намерен был уводить эту Церковь из‑под послушания Апостолам Петру и Иоанну, пред которыми благоговел, как пред избранными Самим Христом старейшими Апостолами и «столпами». Но, по внушению Духа Святого, он должен был только избавить эту церковь от тех иудейских пут и предрассудков, которые служили помехой и для самих Петра и Иоанна в их дальнейшем руководстве этой церковью.

В своём послании к римской церкви, исполненном необычайной глубины, силы и широчайших перспектив исторических, хотя не отличающемся ясной последовательности частей, Павел, прежде всего, говорит римским христианам о своём торжественном избрании Благодатью Духа Святого к Апостольству и о вселенском характере этого его Апостольства, и заявляет, что Евангелие, проповедуемое им, не есть самочинное дерзкое новшество, но предсказанное пророками спасение всех человеков через веру в Христа Воскресшего. Затем он высказывает полное уважение к вере этой церкви и её миссионерским успехам. Но зная по опыту, какой духовный блуд можно прятать под личиной дисциплины, порядка и законничества, он ниспровергает в ней культ Закона, как самостоятельного источника спасения, и глубже, и настойчивее, чем кому‑либо, разъясняет провиденциальное значение Закона Моисеева, но не как источника спасения и святости, а лишь как подготовительной стадии, открывающей общность греха, и потому с необходимостью ведущей к отчаянию в собственных силах и жажде спасения во Христе, т. е. к Его благодати, которая одна есть столп и утверждение истинной церкви, ибо Христос есть сущий над всеми Бог (Рим. IX,5). Таким образом Благодать Христа становится на первое место, а Закон Моисеев низводится с его первенствующего значения в умах иудео–христиан на второстепенное место: он имел лишь воспитательное значение, но сам по себе ничуть не был достаточным и окончательным. «Конец Закона — Христос» (Рим. X,4). И затем Павел смело возвещает, что не плотское, а духовное семя Авраамово есть единственно истинный народ Божий.

В противность фарисействующим христианам римско–иудейской церкви, признававшим волю Божию только в судьбах израильского народа и видевшим в языческом мире лишь одно господство бесовщины, Павел настойчиво открывает этим христианам то, чего не осмеливался говорить ни один Апостол в Иерусалиме, что Закон отнюдь не есть исключительное достояние иудеев и иудео–христиан иерусалимских. Нет. Иегова–Эллогим – есть Единый Бог и Отец небесный всего человечества. Думая о Нём, языческие народы признают Его под другими именами. Разве афиняне не чтили Его под именем Αγνωστος Θεος (неизвестный Бог – пер. ред.)? Законное начертано Богом в сердцах всех язычников. Потому он, Павел, Апостол Христов, призывает уверовавших иудеев, а также уверовавших эллинов и варваров, живущих в Риме, оставить свою исконную мятежность и злые пожелания против языческой империи, и быть покорными этим властям, как поставленным от Самого Бога, т. е. Иеговы. А между тем в то время в Риме правили Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон и т. п.

В этом Апостол Павел, как истинный «наби», следовал за древними «наби», т. е. пророками, которые также заповедывали пленникам еврейским чтить правителей Вавилона, как поставленных от Бога, и молиться за них (Дан. XI,37; Ис. XIV,4; Варух I,11; Иер. XIX,7). Между тем там царствовали тогда Синахирим, Валтасар, Навуходоносор, Салманасар и т. п.

Однако это увещание, как и у древних пророков, не было призывом к преклонению пред фактом человекобожного Левиафана империи. Как древние пророки, призывая Израиля к покорности, вместе с тем предрекали гибель Вавилона, так и Апостол Павел. Переведя издалека мысленный взор на этого политического Левиафана, что мог он о нём думать? Как учёный раввин и фарисей в прошлом (Флп. III,5), Павел был отлично знаком с иудейской эсхатологией (2Сол. II,4; Дан. XI,28–31; 36–39; VIII,9–12). Под четвёртой универсальной монархией пророчества Даниила он разумел, конечно, Римскую империю, которой суждено рассыпаться во прах при столкновении с вечным Царством Мессии.

И действительность вполне подтверждала это. В старину римляне не были атеистами. Напротив, всё прошлое римского государства протекало sub auspiciis deorum (под эгидой богов – пер. ред.): римляне чувствовали благоговейный ужас пред Верховной Силой, о существовании которой догадывались из «рассмотрения тварей». И тогда нравы у них были строги и чисты. Но когда императорская столица сделалась седалищем самого безумного человекобожия и высокомерного деспотизма, какие только видел мир, Рим стал возмущать каждого честного язычника, а не только христианина, своим нравственным разложением и сатанинской дерзостью. Здесь были собраны идольские культы со всего мира и им посвящены великолепные капища. Общественные здания поражали вызывающим величием и красотой, площади – колоннадами и триумфальными арками, прославляющими хищных завоевателей. Неистощимые богатства и роскоши дворцов сильных мира похожи были на сказку, а рядом – неприглядная теснота, грязь и убожество кварталов нищего пролетариата и безмерно горестная, после нескольких усмирённых восстаний, доля рабов. Рабов было так много, что Ювенал восклицал: «Сколько железа идёт на цепи! Скоро его не будет хватать на плуги». И всё это претендовалона вечное существование, как последняя правда о человеке.

Но Павел видел, что под головокружительной громадой и импозантной внешностью этой империи, пряталась в душах правителей, равно и управляемых и рабов, одна и та же тёмная пропасть – жуткая, непреклонная, не освещенная солнцем инфрасфера – уже поглотившая всё, кроме только вот этой блестящей внешней, совсем тонкой оболочки. Павел знал, что императорские оргии поглощали доходы целых провинций, что ни один пьяный пир римских потентатов не обходился без того, чтобы они в венках, съехавших набекрень, и рвотным пером за ухом, не стучали кулаком по столу с наглыми криками: Roma aeterna! Orbem regere memento!(Рим вечен, помни, что правишь миром – пер. ред.)

Это вызывало у Апостола лишь горькую усмешку, и он пророчески возвещает, что над тёмной громадой этой мировой империи навис гнев Божий с небеси, что видно из нравственного растления и повальной половой психопатии правящих верхов и самих императоров. «Мужи знаменитых богатых семейств отдаются друг другу», — говорил Ювенал. Из двенадцати Цезарей, описанных Светонием, — восемь педерасты. — «Матроны делают себя бесплодными и уничтожают род людской в самом его источнике, так что в золочёной кровати едва ли найдётся хоть одна роженица». И извне море варваров теснило римский горизонт. И Павел пророчествует, что древний змий, прячущийся во тьме этой инфрасферы и наделяющий духом самобожия эту державу смерти, будет «сокрушен под ноги христианства скоро».

Эти огненный слова его, как «мани, факел, фарес», некогда появившиеся на стене во время оргии царя Валтасара, предвещали гибель Вавилона, так теперь они нависли над этой новой оргией политического человекобожия, а для христиан они стали порукой близкого избавления. И действительно, от империи уже веяло тлением.

Но чтобы эти обратившиеся в христианство иудеи и эллины, жившие в Риме (о латинянах тогда не было и речи), не слишком превозносились в своих мечтах, Павел смиряет их пророчеством, что противление иудеев лишь «до времени»… Когда окончатся времена язычников, они, т. е. иудеи, теперь противящиеся, войдут в Мессианское Царство Иисуса, и это будет «откровение сынов Божиих, о котором воздыхает вся тварь», т. е. хилиастическое воскресение всех языческих народов к новой, более полной религиозной жизни. И он приветствует это грядущее Царство Божие на земле, и тем самым как бы призываетримских христиан смирять себя пред образом того далёкого будущего царства.

Каждое слово здесь было как жернов, стирающий в порошок самоуверенность этих столичных христиан первого сорта, склонных воображать себя церковными квиритами. Конечно, такие идеи, грандиозные и неслыханные среди первых христиан и даже среди 12 Апостолов, а тем более среди Братьев Господних, и потому могущие казаться прямо безумными, совершенно отрицали законничейскую ориентацию иудействующей церкви в столице мирового идолопоклонства. Они вряд ли могли быть безболезненно приняты транстевертинской общиной, которая сама себя уже была склонна считать «Апостольской церковью», и не в глубине и силе веры, а в своих ежегодных пилигримствах в Иерусалим к Апостолам и к храму, и ещё больше в своём столичном положении видела гарантию такого самосознания. Поэтому Апостол Павел писал им: «Не думайте о себе более, нежели должно думать. Но думайте скромно по мере веры, какую каждому Бог уделил» (Рим. XII,3).

Отправляя из Коринфа это послание со своей честной послушницей Фивой, которая перед тем заявила себя, как заслуживающая полного доверия диаконисса Кенхрейской церкви в Коринфе, Павел лучше, чем кто‑либо, знал, что эти идеи не его личные выдумки, а богооткровенные императивы, способные произвести настоящее землетрясение, которое опрокинет законнический строй Римской церкви, т. е. дезорганизует её временно и сделает из неё «царство, разделившееся на ся», — собрание людей, волнующихся и без конца спорящих между собой, где их пресвитеры первого сорта, «считавшие себя путеводителями слепых», потеряют и власть и голос, — что потом и исполнилось (Деян. XVIII,22). В случае же непринятия, идеи эти смогут даже послужить как запах, убивающий насмерть целую общину.

Когда‑то Павел писал фессалоникийцам (1Фес. V,27): «Заклинаю вас Господом, прочтите сие послание моё всем святым братиям». Но мог ли он так закончить своё послание к церкви Римской? Вряд ли. Была ли у него уверенность, что послание это возымеет действие на пресвитеров этой иудействующей церкви? Вряд ли. Поэтому он, как гениальный стратег Божий, применил тут тот же приём, как при избрании себе в сотрудники Силы и Тимофея, а в другом случае при представлении Тита на Апостольский собор, или же когда подверг обрезанию уже крещёного взрослого Тимофея, или когда в Афинах выдвинул культ «неведомому Богу», а позднее в Кесарии Палестинской, сослался на идею воскресения мёртвых пред членами синедриона, чтобы вызвать раздор среди них (Деян. XXIII,6–9).

Но здесь положение было безмерно труднее, и потому необходимо было чрезвычайное средство. И Павел нашел это средство. Ни Симона–Петра, ни Иоанна, которые могли бы быть свидетелями Апостольского достоинства Павла, по–видимому, в то время не было в Риме. Поэтому он, быть может, по совету Акила и Приски, которые тоже озарены были Духом Святым, заранее озаботился, чтобы к моменту получения этого послания собраны были в Римской общине 26 главных испытаннейших его сотрудников, в том числе Акил и Приска. Как он их туда переправил, нам неизвестно. Но они должны были не позволить ревнителям иудео–христианской ориентации замолчать это послание или, прочитав, предать забвению, что очень нетрудно было сделать среди малограмотных и простоватых римских христиан, больше приученных повиноваться, чем рассуждать. Ведь, чтобы воспринять это послание, надо было не раз и не два прочитать его общине с настойчивыми разъяснениями, — тем более, что Павел, как ιδιωτης τω λογω, не умел писать удобовразумительно. А только эти лица и могли начертать истинный образ Павла, как Апостола, великого из великих, и из факта получения Римской общиною послания, принесённого «какой‑то» Фивой от «какого‑то» Павла, — сделать событие церковной важности, т. е. произвести глубочайший перелом духовного склада всей общины (Рим. I,16). И в конце послания Павел приветствует не фарисействующих римских пресвитеров первого сорта, а поимённо этих 26 лиц, которые среди возгоревшихся споров должны были занять решающую позицию: быть посредниками и примирителями в восприятии проповедуемых Павлом грандиознейших идей, и тем способствовать восхождению всей Римской общины на ещё более высокую ступень духовной зрелости, любви братской и свободы во Христе (Рим.Ι,11,13). Нет сомнения. Что Апостолы Симон–Пётр и Иоанн, неоднократно раскрывавшие объятия Павлу, своим последующим одобрением, по внушению свыше, только закрепили этот переворот иудео–римской церкви в духе эллинского христианства.

Совершив этот подвиг невообразимый даже среди Апостолов мужества, Павел отправился в Иерусалим на праздник Пятидесятницы. Это было в 58 году. С этого момента Павел живёт и действует, как обречённый.

XIV

Можно было думать, что столь беспримерная многолетняя деятельность этого человека, осуществившего самые несбыточные предсказания Спасителя (Лк. XXIV,47) и пророков, обратившего на путь спасения многие сотни людей в стольких языческих городах и, можно сказать, положившего начало обращения всего эллинского народа к Единому Богу и Христу, — казалось бы, что такая деятельность не должна была вызывать у верующих братий в Иерусалиме ничего, кроме восторженного одобрения, что Иаков устроит почётную встречу Павлу, приготовит ему приют у себя, — в доме, а если нет, то позаботится о его защите. Павел, просивший некогда коринфских христиан, чтобы они позаботились о безопасности Тимофея (1Кор. XVI,10), казалось бы, имел право рассчитывать, что и о его безопасности должны позаботиться братья господни в Иерусалиме. Однако, на деле произошло нечто ужасное. Апостолов Симона–Петра и Иоанна в Иерусалиме тогда уже не было. Павла встретило там крайне враждебное отношение одних – храмовой аристократии и кагала, и двусмысленное отношение других, т. е. верующих иудеев и Иакова с пресвитерами. Скромное пристанище Павел нашёл лишь в доме некоегоМнасона, который, как кипрянин, не особенно считался с иерусалимским фанатизмом (Деян. XXI,16).

Когда Павел со своими сотрудниками явился к Иакову, тотчас же собрались туда и все пресвитеры назарянских синагог (Деян. XXI,18). Приняв богатые денежные пожертвования для εβιονιμ, т. е. христиан «первого сорта» от основанных Павлом церквей «второго сорта» (2Кор. VIII,20), и выслушав повесть обо всех этих победах не человека, а Духа Святого, блюститель синагог назарянских Иаков, этот правовернейший σαδδικ, и тамошние пресвитеры, вместо того, чтобы взять на себя труд разъяснить своей общине значение этого дела, заявили Павлу:«Видишь, брат, ποσες μυριαδες», т. е. сколько десятков тысяч здесь уверовавших иудеев, и «все они ζηλοται του Νομου», т. е. ревнители закона, — не Христа, а Закона. Мы знаем, что значило это противоположениев глазах Павла: «А о тебе наслышались они, что ты всех иудеев, живущих между язычниками, учишь отступлению от Моисея, говоря, чтобы они не обрезывали детей своих и не поступали по (раввинским) обычаям». И во избежание беды, Иаков, брат Господень, тут же посоветовал Павлу, как обойти Закон.

«Есть у нас четыре человека из уверовавших иудеев, т. е. принявших святое Крещение, но сверх того ευχην εχοντες εφ εαυτων, т. е. имеющих на себе аскетический обет назарейства. И вот, перед вступлением в назарейство, они должны очиститься от греха прикосновения с язычниками». Взяв их, очистись и ты с ними от прикосновенияк язычникам. Но, так как эти люди слишком бедны, то прими на себя издержки на жертву за них – жертвенные овцы продавались при храме по учетверённым и больше ценам. И чтобы они остригли себе голову, — и тогда узнают все, что слышанное ими о тебе несправедливо, но что и сам ты продолжаешь исполнять Закон» (Деян. XXI,27). Брать на себя такие расходы за бедняков считалось подвигом особенного благочестия и человеколюбия.

Что мог ответить на это Павел, больной, искалеченный, троекратно избиваемый палками римских ликторов, пять раз полосованный ремнями иудейских палачей, однажды до полусмерти побитый камнями? (2Кор. XI,25) Три раза терпевший кораблекрушение? Он мог ответить только одно: «для иудеев я был, как иудей, чтобы приобрести Христу иудеев; для чуждых Закона, как чуждый Закона, чтобы приобрести Христу язычников» (1Кор. IX,20–21). Конечно, он мог бы ещё сослаться на пример Апостола Петра, который, когда пришёл в Кесарию к язычнику Корнилию, то сказал: «вы знаете, что иудею возбранено сообщаться или сближаться с иноплеменником; но мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым» (Деян. X,28). Но могло ли это успокоить таких противников, какими были иудейские ζηλοται του Νομου? Слишком много раз Павел во всеуслышание громил этих ревнителей Закона, «которые убили Господа и его пророков и нас изгнали,… и которые препятствуют проповедывать язычникам, чтобы те спасались, и через это наполняют меру своих грехов. Но приближается на них гнев до конца!» — писал он своим ученикам, уверовавшим из евреев и из язычников (1Фес. II,11, 15–16). «Берегитесь псов, берегитесь обрезания!» В те времена тоски и религиозных исканий этот крик его вызывал антииудейское эхо по всему языческому миру.

Однако, желая сохранить мир с Иаковом, братом Господним, и другими родственниками Господа и пресвитерами назарейских синагог, Павел согласился. После того как сам он всюду проповедывал, что «обрезание – ничто, и необрезание ничто» (1Кор. VII,19), что «делами Закона не оправдается никакая душа», что «Христос – конец Закона», — он оплатил все расходы: а полагалось по 4 овцы за каждого человека, значит всего 16 жертвенных животных. Это было целое стадо, потребное для очищения этих неимущих братий – сумма немалая. Но и сам Павел исполнил все обряды, т. е. остриг себе голову, ногти, принёс и за себя кровавые жертвы и «очистился», как кающийся иудей. От чего? – «От скверны»прикосновения к язычникам, которым сам столько лет проповедывал, на которых низводил очищающие дары Святого Духа, среди которых обрёл себе лучших сотрудников, с которыми причащался Тела и Крови Христовой и делил трапезу на агапах, у которых находил ночлег и защиту во время преследований, которых много раз прижимал к груди в братских объятиях и от которых теперь принёс для иудейских христиан первого сорта большие денежные пожертвования… И вошёл в храм – это роковое и обречённое место. Тут Павла подстерегали ефесские иудеи, пришедшие на праздник из Малой Азии, которые особенно его ненавидели. Они скликали толпу фанатиков и наложили на него руки (Деян. XXI,27. Это повело его к ряду новых испытаний, которые могли окончиться только насильственной смертью. Вскоре после сего жертвой того же иудейского законничества сделался и сам ревнитель Закона, Иаков, «раб Бога и Господа Иисуса Христа». Он был убит в 62 году.

XV

Но к этому времени, по действию промысла Божия, многое переменилось в строении христианства. В течение первых трёх десятилетий после сошествия Святого Духа Иерусалимская община была единственная вполне организованная церковь, которую возглавляли Апостолы, откуда двигались миссии к иудеям Палестины, Сирии, Финикии и к иудеям диаспоры. Брат Господень Иаков в своём послании ещё обращается исключительно к иудео–христианам: «двенадцати коленам, находящимся в рассеянии», хотя 10 из этих колен были почти совершенно потеряны. К тем же иудеям обращается и другой брат Господень, Иуда. Но теперь живая лоза христианства успела пустить в сторону ростки необычайной силы и красоты.

И вот сам Верховный Апостол Симон–Пётр уже пишет своё соборное послание к языко–христианским общинам, разбросанным в Понте, Галатии, Асии, Каппадокии и Вифинии, основанным трудами Апостола Павла, т. е. в странах, лежащих на полуострове Малой Азии. Ап. Пётр завершает их религиозную самостоятельность. Он говорит им, которые ещё недавно дико плясали и безумствовали вокруг своих козлоногих идолов: «довольно, что вы прошедшее время жизни поступали по воле языческой», «предаваясь мужеложству, скотоложству, пьянству, обжорству и нелепому идолослужению» (1Петр. IV,3). «Вы, некогда не народ, а ныне народ Божий», «люди, взятые в удел» (1Петр. II,9). Убеждает их «жить уже не по человеческим похотям». И в предчувствии близкой отмены ветхозаветного культа и гибели храма (1Петр. IV,17), призывает этих христиан из сочетания душ своих, как из живых камней, созидать иной, духовный храм Богу (1Петр. II,5). Конечно, верующие язычники лишь до некоторой степени могли вместить эту великую тайну. К тем же христианам мало–азийских общин обращается он и во втором своём соборном послании (2Петр. III,1), написанного из западного «Вавилона», т. е. Рима, накануне своей мученической кончины.

По преданию, в этих же странах трудились также Апостолы Филипп и Варфоломей. К этим же христианам Малой Азии писал свои соборные послания и Апостол Иоанн, надолго поселившийся в Ефесе. И, наконец, отсюда стало раздаваться на весь мир учение Апостола Иоанна о Христе, как Предвечном Λογος –е, завершившее благовестие всех апостолов иудеям и эллинам.

Таким образом, в последние десятилетия первого века почти весь Апостольский Лик оказался в Малой Азии, где христианство окончательно отрешилось от извращённого библейского оккультизма, от законнического изуверства и человеконенавистнической эсхатологии иудеев.

Ни одна из провинций империи не была так взволнована «безумием» христианской проповеди, как Малая Азия. Это видно из письма правителя Понта и Вифинии, Плиния Младшего, к императору Траяну, написанного немного позднее этого времени. Малая Азия сплошь была усеяна очагами нового учения, независимыми от ветхозаветной синагоги. И всё это были общины христиан, только что в муках покаяния и в восторге обретённого нового пути жизни выходивших из‑под наваждений тысячелетнего идолопоклонства.

Плиний верно уловил характерную особенность этих новых людей: их Бог враждебен «божественному кесарю» и всем богам империи. Ему Одному они поют свои ночные гимны, а всех прочих богов считают за ничто и упрямо оставляют без курения ладана и возлияния вина. «Из числа этих безумцев множество людей всех возрастов и состояний того и другого пола буду мною потребованы к ответу. Ибо не только город, но сёла и поляохвачены этим заразительным суеверием» — пишет Плиний. И утешает себя тем, что некоторые христиане легко отрекаются от Христа и под угрозами наказания даже хулят Имя Его.

Является вопрос, как могло совершиться такое грандиозное дело при посредстве устного слова в столь короткое время? Одних великих Апостолов, проповедывавших громко и открыто, было недостаточно для этого. Каждый обращённый, едва узнав учение веры, в свою очередь загорался неудержимым желанием стать ревностным распространителем этой радости. МИ вот в помощь Апостолам, без малейшего следа соперничества и иудейской зависти к ним, быстро народился из уверовавшихбратий–язычников новый вспомогательный тип «благовестников» (Еф. IV,2), неутомимых сеятелей слова. Из города в город, из деревни в деревню, минуя иудейские заставы, двигались эти неутомимые харизматики. Осторожно, точно боясь расплескать переполнявшее их чувство драгоценной истины, эти люди, подчас едва умевшие собрать в одну фразу несколько слов, входили в дома языческой бедноты, в лачуги рабов на окраинах, в трущобы гаваней, где Апостолов никогда не видели и не слышали. И вслед за этими благовестниками невидимо, но ощутительно, входил Сам Он, Совершитель спасения, Воскресший (Мф. XXVIII,20).

Эти люди не рукополагали епископов и пресвитеров, но всюду подтверждали радостную весть о победе Христа над смертью и об освобождении уверовавших из‑под власти дьявола. Проводя субботние вечера и Κυριακη ημερα (воскресный день – пер. ред.) то в той, то в другой семье, при свете горящих светильников, они беседовали о Христе и Его великих Апостолах. И в восторженном ужасе перед тайной Его креста, образовывалась домашняя церковь, где образ Иисуса, Агнца Божия, простирал к ним спасающие руки и оставался с ними навсегда, после чего в их мелочные и жалкие будни входила радость, которую никто и ничто не могло отнять, а их хижина преображалась в чертог света. Неширок был круг повествований этих харизматиков, но тем скорее они исчерпывали себя и, движимые какой‑то непонятной, но святой и ревнивой силой, шли дальше. И вслед за ними всюду шёл Он, Победивший смерть. Как мог Он, оставаясь в одном месте, одновременно идти дальше за благовестником – это можно понять только при свете веры в чудо прославления Его человеческой природы, приобретшей свойство Божьего вездесущия.

В то время как прочие страны только начинали прислушиваться к этому новому учению, над Малой Азией, в ликовании раскрывающихся небес, тихо реял кроткий образ Распятого иудейскиминачальниками в Иерусалиме и Воскресшего Сына Божия, и во многих городах и деревнях мерцали тысячи огней откровения. Не в Иерусалиме, не в Антиохии, не в Риме и не в Александрии, а здесь, в Малой Азии, еврейский Мессия, Иешуа, с двумя ранами на ногах и двумя ранами на руках впервые был поднят на щиты и провозглашён Богом, Спасителем и Царём всего человечества, а христианство получило отклик мировой и исторический.

XVI

Из всего этого видно, что принятое у нас, в качестве школьного, представление, будто иудейская церковь – это Церковь–мать – начала оскудевать дарованиями по мере того, как к ней стало приходить больше язычников, — не соответствует действительности. У иудейского христианства были свои внутренние, слишком влиятельные причины, от которых оно угасло.

Первые христиане из иудеев и первые христиане из язычников к концу Апостольского века далеко не представляли собойе д и н о йцеркви. Конечно, я говорю здесь не о мистическом единстве, а о единстве, осуществлённом вовне, в видимом для всех опыте. Это были две далеко расходящиеся ветви, две половины, из которых каждая имела свой резко очерченный склад, своё бремя греховного прошлого, свою траекторию полёта в будущее. Иногда же они упрямо стояли друг против друга, как противники. Судя по–человечески, они всё время были накануне неисцелимого разрыва.

В каждое своё благовестническое путешествие Апостол Павел переступал преграды иудейской национальности и обращался, уже в лице эллинов, которые были тогда настоящими законодателями в умственной жизни народов, ко всему человечеству.

Поэтому каждое благовестническое путешествие Апостола завершалось конфликтом между зачинающимся языко–христианством и вполне сложившейся иудео–националистической церковью. Три путешествия и три конфликта. И с годами эта вражда не угасала, а напротив усиливалась: каждый следующий конфликт был мучительнее и безысходнее. После первого путешествия Павла возгорелся спор об обрезании и законе Моисеевом, который был решён Апостольским собором в Иерусалиме. Второе путешествие закончилось открытым столкновением Апостола Павла с Верховным Апостолом Симоном Петром в Антиохии, которое уже не было решено никем третьим, а только самим Петром, — сознавшим свою личную неправоту, но не неправоту иудео–христианства. И, наконец, третье путешествие завершилось избиением Павла в Иерусалиме, как нарушителя закона, и многолетними узами его.

В чём же заключалось различие между этими двумя половинами христианства?

XVII. ЕЩЁ О ИУДЕО–ХРИСТИАНСТВЕ

Иудео–христианство поражает прежде всего своею монолитностью. «Видишь, брат, ποσαι μυριαδες, т. е. сколько десятков тысяч здесь уверовавших иудеев. И все они ζηλοται του Νομου, т. е. ревнители Закона», – говорил Иаков, – ревнители не благодати Иисуса, Агнца Божия, а Закона. Это сплошь однородный материк духовный, сразу нараставший большими массами в 500 (1Кор. XV,6), в 3000 (Деян. II,41), 5000 (Деян. IV,4)человек и т. д. Книга Деяний не сохранила нам сведений ни об одном учительном пререкании, ни об одном расхождении по вопросам веры и устройства общинной жизни. Однако различия между фарисеями и храмовыми жрецами, и малограмотными простецами из «ам–гаарец», между местными эллинистами и коренными иудеями, после того как они приняли крещение, непременно должны были дать некоторые оттенки в религиозных устремлениях той и другой части иудейской церкви, так как естественно, что и те и другие привносили с собой нечто от своей закваски. Наконец, в церкви Иерусалимской было немало уверовавших иудеев из диаспоры Восточной заефратской и особенно Западной Эллинской, т. е. из самых несходных между собою стран рассеяния, с нажитыми таи наклонностями и говоривших на чуждых друг другу языках.

Единственное известие сохранила нам Книга Деяний о недовольстве эллинизированных иудеев на пренебрежение, чинимое их вдовам при раздаче хлеба. Но эта жалоба была тотчас же удовлетворена, и, в предотвращение сего на будущее время, был образован Апостолами священный институт диаконов, поставленных из эллинистов (Деян. VI, 1).

Другое известие касается выступления фарисействующих пресвитеров на Апостольском Соборе (51г.). Но и этот разлад был погашен Симоном Петром, указавшим на то, что законничество не создало среди них, иудеев, царства Божия, а благодать Христа явно создала это царство среди язычников. Послания братьев Господних Иакова и Иуды сообщают также только об одном существенном расхождения учительства в этом христианстве. Но даже и эта зараза лже–профетизма мятежных учителей, злобный пафос которых был «воспламеняем от геенны», не вызвала отлучения их Апостолами от общества верующих и не создала раскола.

Что же это было за единство? Не знак ли достигнутой п о л н о т ы во Христе? В том‑то и бело, что нет.

Если не считать самих Апостолов, которые представляли собой странствующий (Мф. XVIII, 19; Евр. XIII, 14) боговдохновенный учительный чин, и которые поэтому принадлежали и языческим церквам, тогда ни о «материнстве» этой церкви, хотя бы и возглавляемой родственниками Иисуса, ни о совершенстве её не может быть и речи. Это открылось с полной ясностью, когда главные столпы христианства, т. е. Апостолы, покинули Палестину, и община уверовавших иудеев, не пошедшая на разрыв со своей нацией и продолжавшая чувствовать себя больше «синагогой», как сказано в греческом подлиннике, т. е. школой ревнителей Закона, как их назвал Иаков (Иак. II, 2; Деян. XXI, 20), чем Церковью учеников Иисуса Христа, осталась сама с собой. В еврейском языке даже не было слова «церковь», а «Назарейская ересь». Не было и слова «христианин».

Единство в иудейской церкви достигалось тремя могущественными воздействиями. Во–первых, З а к о н о м. Иудейские христиане под влиянием уверовавших фарисеев, жрецов храма и братьев Господних, вовсе не считали, что Закон Моисеев отменён, поглощён или исполнен за нас во всех егооккультных глубинах крестным подвигом Христа. Наоборот, они соблюдали его с двойным усердием (Деян. XXI, 20), ставя выше всего своё плотское происхождение от Авраама, обрезание и субботу (Мф. XXIV, 20). Во–вторых, единство достигалось верою в Иешуа, сына Давидова, как в Мессию, и ощутительными dona supernaturalia (сверхъестественные дары – пер. ред.) «Руах–га–Кадош», т. е. дарами Святого Духа. И в–третьих, психическим давлением, так как иудеи не терпят разности в религиозных убеждениях, а в иных случаях даже террором, который вытекал из ζηλον Θεου ου και επιγνωσιν, т. е. «из ревности по Богу, но не по разуму». И это последнее – «страх иудейский» (Ин. XIX, 38; XX, 19; Мк. XVI, 8) – для палестинских христиан первого сорта был чуть ли не значительнее первых двух. «А других страхом спасайте» – настаивает брат Господень Иуда в своём соборном послании (Иуд. I, 23). Даже Верховный Апостол Симон Пётр после многих лет апостольства мог освободиться от этого «наваждения» – «страха иудейского» — только при помощи Апостола Павла (Гал. II, 11–21).

Иудео–христианские общины Иерусалима и других городов Палестины, Сирии и Финикии представляли собой как бы ряд концентрических кругов, самые крайние линии которых состояли их едва христианствующих обрядовых изуверов. Все эти люди в разной степени веровали в Иисуса, сына Марии, но за Закон Моисеев, как источник национальной гордости и религиозной похвальбы пред язычниками, держались одинаково фанатично.

Чем же так импонировал им этот культ Закона, под водительством которого они не сумели создать среди себя царства правды ни на один момент своей истории? Не значило ли это, что Закон возлагал на них бремя неудобоносимое только для того, чтобы они познали свою духовную нищету (Деян. XV, 10)? Нет, он их приковывал даже после того, как они уверовали в мессианство Иисуса и приняли таинство Крещения и обильные «Руах–га Кадош», т. е. dona supernaturalia – дары Святого Духа. Неужели даже пример Павловых общин не раскрыл им глаз?

В глазах иудео–христиан эллинские общины, основанные Павлом, в лучшем случае, казались лишь какими‑то вольными школами индивидуальной святой добродетели, без всяких корней в прошлом и без всяких обетований будущего, — собраниями людей, отрёкшихся от своего рода и племени, т. е. отщепенцев эллинства и не вошедших в иудейство. Слишком бросалась в глаза неполнота и незавершённость этих общин. Учение Апостола Павла о том, что будто кровавые жертвы, в громах и молниях Синая Самим Богом установленные с такими подразделениями и подробностями, суть только символы, тени, прообразы будущего, — казалось дерзкой нелепостью и кощунством. Ни одна из самых главных и глубочайших проблем библейского оккультизма для уверовавших язычников, этих овечьих душ, не то что не была разъяснена, но даже не была затронута: ни тайна категории времени, как извращённой вечности, ни тайна мира, как «творения из ничего», ни тайна Храма, в видении показанного пророку Иезекиилу, ни проблема кровавых жертв и их очищающего значения, ни тайна замкнутых и отверстых небес, как загадка пространства, ни величайшая и страшная тайна четырёх Херувимов, ни последняя тайна живой колесницы Престола Божия.

В Иерусалиме же была религия Закона, данного Богом, прославленная великими именами праведников, воссиявших навеки, из коих некоторые были живыми взяты на небо, религия, засвидетельствованная чудом гораздо большим, нежели воскресением одного какого‑то человека, исходом по дну расступившегося моря целой многотысячной нации из египетского рабства, – нации, с тех пор ревниво помнящей себя на протяжении 1500 лет, – нации, выделенной Самим Богом из «скотских» племён языческих и неоднократно наказанной Богом за забвение ею своего национального призвания. И разве пророками не было предречено, что евреи – народ, которому Бог даст господство над всеми народами земли. Эта могущественная религия запечатлена не легко смываемым, а пластическим знаком – обрезания. Религия, с «священным» учреждением праздников, открываемых звуками серебряных труб со ступеней храма и охватывающих все классы нации в целом, как бы далеко они не были рассеяны, и властно дополняющих и подчиняющих себе мораль отдельных лиц. Наконец, это была религия с видениями славы Святого Творца неба и земли – Иеговы на Престоле Его, религия с обширной раввинской учёностью, которая клеймила презрением неграмотных соотечественников, т. е. не умеющих читать книг Закона и книг пророков, религия, которая хотя тщетно, но всё‑таки пыталась если не разъяснить, то дать почувствовать эти последние тайны бытия. И самое главное, религия с путеводным пророчеством о долженствующем прийти избавителе – Мессии, имеющем стереть с лица земли все нечестивые царства языческие и возвеличить Израиля. Наконец, религия с правом меча, т. е. войны, смертной казни – побиения камнями – и террора, направляемых самими небесными знамениями против исконных внешних врагов – нарушителей и извратителей Закона, т. е. еретиков.

Да, всё это было так. Но только до тех пор, пока евреями не были извращены все эти залоги и преимущества до такой степени, что они не узнали Того, Кто составлял ещё в предсуществовании Своём центр и душу всей этой религии. С отвержением же Христа и Его победы над смертью, внутренний остов культа этого закрылся для них и подменён был духом тьмы, а с внешней материальной стороны превращался в прах, был лишь богоотверженной развалиной обрядов. «Ваш отец дьявол!» – (Ин. VIII, 44) неоднократно с гневом бросал им в лицо это страшное обвинение Христос. Тёмное мистическое окрыление фанатиков иудаизма лишь совне прикрываемо было масками благочестия, словесными формулами и обрядами, которые когда‑то были святы для других людей, по–иному верующих (Мф. XXIII). Теперь же культ этот только надмевал и демонизировал эту упрямую своекорыстную и изуверную нацию. Соблазнял их считать себя «избранными» и до Христа, «праведниками» и без Христа. И не Христа, а себя самих, вдохновляемых дьяволом, они старались сделать предметом веры и поклонения для всех этих религиозных гилотов, т. е. язычников. Вот почему Апостол Павел так настойчиво предостерегал язычников: «Много есть непокорных пустословов и обманщиков, особенно из обрезанных. Они развращают целые домы, уча, чему не должно, из постыдной корысти» (Тит I, 10–14). И громко кричал на весь мир: «берегитесь обрезания!», т. е. берегитесь евреев.

«И все они – ревнители Закона», – с удовлетворением заявляет о составе Иерусалимской церкви Иаков, родственник Господень, главный цадик и блюститель синагог назарянских в Палестине. Самодовольное законничество, прикрывающее злобные мечты об отомщении язычникам за столетия рабства, за соблазны, за многократные ограбления и разорения Храма в прошлом, за бесчисленные насмешки и глумления над мессианскими ожиданиями, – за то, что эти нечестивцы и теперь распластали обетованную землю, поделив её между своими приспешниками – злодеями из Иродова дома, и грабят её без страха и совести, – эти мечты о «мессианском отомщении» составляли главную духовную пищу не только террористической кучки исступлённых зелотов, вызвавших позднее несчастное восстание против Рима, но и умеренных ревнителей Ветхого Завета; эти же демонические мечты околдовывали и иудео–христиан, открывая путь своекорыстным страстям и нечистым вожделениям.

Как иудеи, так и иудео–христиане были смущены слишком долгим ожиданием восстановлением царства Израиля. Чаяния Мессианского царства в форме изгнания из Палестины греков и римлян со всеми их театрами и амфитеатрами и акведуками, насильственного восстановления мирового и мирского преобладания, и у иудеев, и у иудео–христиан было одно и то же – хищно национальное. Это то, что теперь называют расистской теорией, – болезнь, которой заражены все европейские народы.

И для тех, и для других было понятно само собой, что все народы, обитающие на земле, должны войти в теократическое царство и подчиниться Мессии Израиля (Мих. IV, 1–3). Но формой этого подчинения признавалось непременное вступление под Закон Моисеев и в Завет обрезания. И разве Давид, будучи прообразом Мессии, не явил вечный пример, бросив к ногам Саула, как победный трофей, 200 крайних плотей, насильственно обрезанных у филистимлян, для чего ему, конечно, пришлось умертвить их (1Цар. XVIII, 25–27). Участь греков, римлян, персов и других варваров должна быть та же, что некогда поголовно избиваемых ханаанских племён, что вскоре потом и подтвердилось в Кипрском восстании иудеев в 131 году под предводительством Бар–Кохбы. Мессия должен прийти не для избавления рода человеческого от греха, проклятия Божия и смерти, а для основания земной империи Израиля. Сами Апостолы до сошествия Святого Духа верили в эту империю и лишь спорили о том, кому какая достанется сатрапия в ней (Мф. XX, 21; Мк. X, 35–37). Израильская империя с Единым Невидимым Богом на небе, но на перебиваемых костях всего видимого языческого человечества – вот предел пределов. Вот для чего должен прийти Мессия!

Если бы Мессия был таков, каким Его представляли иудео–христиане и иудейские националисты и книжники–раввины, то Он был бы злейшим теократическим тираном, который когда‑либо угнетал человечество.

Где же корни такого чудовищного извращения?

Оно заключалось прежде всего единственно в ложном отношении между двумя основными категориями религиозного бытия: З а к о н о м и Б л а г о д а т ь ю. Главная тайна Закона была в том, что он не исполним просто–человеческими силами. Но тогда к чему же он был дан? – Чтобы открывать власть над каждым отдельным человеком и над целым народом иных тёмных вожделений, глубоко сидящих внутри. «З а к о н о м» познаётся грех, плен у первородного греха, заполняющего своими разветвлениями всю инфрасферу, т. е. всю неосвещаемую солнцем глубину душ человеческих. Закон ставил себе задачей раздваивать зрение человека и внутренний взор его устремлять на этот всеобщий плен у греха. Если же Закон не открывает греха, а только надмевает человека, – то он гибелен. Между тем, ревнители иудейской церкви в безумии своём полагали, что Закон исполним просто человеческими силами каждого иудея, ибо каждый иудей есть тоже мессия, только в несколько меньшей степени, что Закон деловая, вроде торговой, сделка Израиля с Творцом неба и земли, что он есть самостоятельная система оправдания, т. е. приобретения праведности. Но тысячелетний опыт удостоверял, что от дел Закона нравственной чистоты в душе ни у кого не получалось. А было одно наружное лицемерие, – то чёрное бесстыднейшее лицемерие, в котором их обличал Спаситель. Оправдание получалось только у тех, у кого горела в сердце вера в грядущего Мессию- Искупителя.

Ревнители иудейской церкви полагали, что вера в Иешуа должна были лишь некоторой второстепенной или вспомогательной прибавкой к Закону, как основе национального величия и обособленности, дающей право на мировое господство, что главная задача христианства – восстановить в иудействе Моисееву систему, которая в последние столетия была так поколеблена и искажена нечистыми, всё нивелирующими влияниями окружающего эллинизма.

Не Крещение, и не сошествие Святого Духа, и не Евхаристию – эти таинственные добытки крестного подвига Мессии, Агнца Божия, – они считали самым великим чудом, пребывающим на земле, а Закон, Храм с оккультными жертвами в нём, своё плотское обрезание и разрывающие душу ожидания мирового господства над язычниками. Иудео–христиане по–прежнему веровали в скорое наступление земного царства Иешуа Назорея, который должен возвратиться уже не в терновом венце, а с мечом, как настоящий властитель мира, в этот или в другой подобный храм, и при помощи своих чудес сделать то, что Он не успел сделать за три года своего общественного служения в зраке раба. Ибо Он – «наш Господь Славы» – (Иак. II, 1) должен открыть пред Израилем широкие пути к господству, сделать Иерусалим центром несравненного политического могущества и блеска, и бросить под ноги иудеям все эти ненавистные «скотские племена» языческих стран, неисчислимые богатства которых они в мечтах уже делили между собою, как военную добычу. Разве не сказано у Исаии: «тогда будет великий раздел добычи» (XXXIII, 23), «так что и хромые пойдут на грабёж».

Также и к источнику благодати – Иисусу Мессии, пришедшему и отвергнутому начальниками иудейскими и нацией, как целым, здесь было отношение не животворящее. Почти все христиане Иерусалимские знали Иешуа лично, помнили Его голос, видели Его чудеса, наблюдали образ жизни, ходили по тем же улицам, по которым ступала Его нога, видели, как в летний зной Он искал тени, как прятался от дождя и, дрожа от холода, кутался плащом в зимние непогоды. Помнили ужас, объявший весь город в часы Голгофы, рассевшиеся камни и сверхъестественную тьму над землёй…

Верные всем этим внешним впечатлениям, произведённым на них великим боговдохновенным «Раввуни», – и имея своим главой Иакова, родственника Его, — но, не победивши в себе мстительных помыслов, эти εβιονιμстремились до точности воспроизводить внешний образ Иешуа и в своём поведении. Совершали обрезание в присутствии 10 свидетелей, посещали Храм, соблюдали кровавый жертвенный устав до мелочей…Субботу, очищение от прикосновения к язычникам. Молясь в положенные часы каждений в Храме рядом с убийцами Христа, скорбели об Его участи, унизительной и ужасной, н е с м о т р я н а к о т о р у ю чтили Его, как Мессию, т. е. «пророка сильного в деле и слове пред Богом и всем народом» (Пк. XXIV, 19), но оказавшегося бессильным в последний момент жизни, и вряд ли, к а к Б о г а (Иак. I, 1; II, 1).

Учение Павла о положительном и универсальном значении крестных страданий Мессии, как искупление от греха, проклятия и смерти, им казалось совершенно непонятным, ненужным и пустым. Вера в богочеловечество Иисуса–Мессии оставалась достоянием лишь Апостолов и немногих избранных из избранных. Она составляла как бы тайное учение в этой церкви. Если бы эту веру Апостолы пытались проповедывать в Иерусалиме, то слушатели остались бы безучастны и глухи, и эта глухотаим послужила бы, как яд, отравляющий в ещё горшее осуждение.

У иудейских христиан было чувство преданности Господу и уверенность, что телесное лицезрение Его доставляет им особые привилегии верховенства над христианами из язычников, не видевшими и не слышавшими Его никогда, но не было подлинного понимания Его дела, как Богочеловека и Искупителя и как «чаяния языков», т. е. Спасителя всего человечества. Было поклонение Ему, как вознесшемуся на небо предмету дорогих и скорбных воспоминаний, но не было восторженного ужаса пред Тайной Его Креста, победившего дьявола, первородный грех и смерть. Не было и ощущения Его, как внутреннего блага, как сокровища, раскрывающегося в душе каждого уверовавшего в Его крестный подвиг, и по Его примеру взявшего свой крест на себя. Поэтому от гонений иудейское христианство не могло получить новых сил для роста в глубину: не расцветало, а хирело и никло.

Крест Христов выдвигаем был Апостолом Павлом в эллинских церквах, как единственный способ исполнения Закона во всех его оккультных глубинах и искупления человечества от греха и смерти, так что ничего не допускается наравне с Крестом, ничего подле него и ничего сверх него. В слепом непонимании этой страшной тайны Креста, не допускающего совместительства, и была трагедия иудео–христианства, которое вследствие этого не постигало самой сущности искупления через голгофскую жертву Иисуса–Агнца Божия, не обладало ею и не способно было сообщать её другим.

При таких условиях вдохновенное общение имуществ – этот максимализм первых дней, – здесь скоро выродилось в почти поголовную нищету, выдающую себя за подражание Иисусу, а в душе терзаемую горькой завистью к богатым братиям, хорошая одежда которых и драгоценные персти на пальцах, когда эти «счастливцы» в синагогах назарейских садились на передних скамьях и, выпячивая холеные руки, слепили глаза «эбионим» и тем заставляли их чувствовать себя несчастными (Иак. II, 1–3). Учительная же зависть к огненным языкам Апостольских полномочий будила чуть ли не в каждом ревнителе иудейского христианства, как христианства первого сорта, мечту о собственномподобном же учительстве (религиозный сальеризм). «Братья мои, не многие делайтесь учителями!» (Иак. III, 1) – тщетно вопиял Иаков на всю иудейскую церковь. Он видел, что язык этих учителей, разжигающих воображение слушателей, хотя был тоже «огонь», но «воспламеняемый от геенны», ибо служил лишь прикрасой неправды (Иак. III,6, 14). Это они, как псы из‑за спины великих Апостолов, преследовали Апостола Павла, так что он кричал своим общинам: «берегитесь псов, берегитесь обрезания!»

Общенационального перерождения Евангельская проповедь в иудействе не произвела ни в первые годы, ни на последующих ступенях, т. е. после смерти Иакова, брата Господня. Никаких широких задач, никакой свободы не породила. Получилось нечто подобное мёртвому сухостою в лесу среди молодых порослей. Какое‑то остановившееся существование, оторванное от общей жизни христианства и великой задачи спасения человечества. Та же удушливая пустота, которая висела над ветхозаветным иудейством после того как оно отвергло Христа, постепенно наползала и над иудейским христианством, после того как оно заняло высокомерную позицию по отношению к эллинским церквам, ибо законничество и националистическое самообольщение было и тут и там общим несчастьем и преступлением «погибающего дома Израилева».

Душевный надрыв (Иак. III,14), ежедневно растравляемый противоречием между высокими полётами фантазии и убогой действительностью, угнетал «эбионим», особенно когда голод вынуждал их стоять с протянутой рукой пред посланцами от эллинских христиан из Асии, из Македонии и из Ахаии (1Кор. XVI, 1, 3) и тем как бы ставил их на колени пред дерзко цветущими Павловыми школами, не знавшими ни субботства, ниобрезания, ни коммунизма, — школами, на которые из Иерусалима смотрели и с восхищением (Деян.ΧV, 3; Гал. I, 24; Деян. XXI, 20) и с отвращением, считая их за что‑то недоделанное и даже за πορνεια, т. е. духовный блуд (Деян. XXI, 21–24).

Эти эбионим, едва вмещающие в тощих телах бури своего воображения, могли только тунеядствовать и, слоняясь по назарянским синагогам, проводить жизнь от погрома до погрома среди своих кружков всё в одних и тех же толках о чудесах, о великом отомщении язычникам, о близком восстановлении царства Израиля, и грезя о каком‑то беспредельном не то театральном, не то политическом государстве иудеев над миром.

Иудеи никак не могли примириться с обидным фактом Мессии, родившегося в скотьем хлеву, Великого Царя, не имевшего где приклонить голову на земле, Ему обетованной, и жившего подаяниями. Они не раз, раскрывая рты, в завистливом изумлении смотрели на официальный проезд по городу императорского наместника Сирии. Предшествуемый отрядом конницы, он мчался в золочёной колеснице под балдахином, запряжённой белыми буцефалами с подстриженными гривами, с страусовыми перьями на головах. Сзади скакал второй отряд всадников, роскошно одетых и вооруженных… Слышали также они о сказочно–пышных триумфах, которые устраивал Рим своим военачальникам за одержанные победы.

А тут!.. «Мессия» «триумфально» въезжает в свой стольный город на жалкой ослице, едва семенящей ногами, сопровождаемый толпой босых оборванцев галилейских, постилавших ему по дороге свои лохмотья, и уличных мальчишек, дико орущих этому «одержимому»: «Осанна!» Ещё менее евреи способны были примириться с позорнейшим зрелищем Мессии, Которого римские воины били по щекам и Которому плевали в лицо, – и, наконец, Мессии, давшему себя распять на кресте! Заставить себя поверить в такого Мессию не хватало никаких человеческих сил… Но в том‑то и состояла драма, раздиравшая душу иудейства, что вера эта не была делом человеческих сил.

И даже те, кто кое‑как «принимал» мессианство Иисуса Распятого, могли ли примириться с заключительным фактом утраты своего духовного первородства над уверовавшими язычниками? Иудео–христиане, эти христиане первого сорта, «путеводители слепых», упрямо твердили, что Бог не будет Богом без иудейской нации, небо не будет небом, пока там не воссядет древний еврейский Бог, Иегова. И если уравнивать их с язычниками, так уравнивать: Бог должен в ярости Своей судить и языческие народы: испепелить их города, поражать их голодом, кровавыми междоусобиями, чумой, чтобы внушить им страшное синайское «Аз есмь!»

В своём самоослеплении уверовавшие иудеи не отдавали себе отчёта, как могло произойти так скоро угасание целой их церкви и определить меру своей вины в этом. Но Апостолам и проницательным христианам из язычников уже тогда можно было с замиранием сердца видеть, что церковь эта, не смотря на своё блестящее начало, обречена, как бесплодная смоковница, на засыхание. И, действительно, из дальнейшей истории мы знаем, что свитки еврейской литургии и еврейского Евангелия от Матфея, изорванные и изношенные, погибли в кучах вековых отбросов Иерусалима и дошли до нас уже только из греческих рук и в греческих переводах, и что самому иудео–христианству не суждены были долгие дни: его хватило лишь на одно поколение.

XVIII. ЕЩЁ ОБ ЭЛЛИНСКОМ ХРИСТИАНСТВЕ

«Этот народ Я образовал для Себя;

Он будет возвещать Славу Мою».

«А ты, Иаков, не взывал ко Мне; ты,

Израиль, не трудился для Меня»

(Ис. XLIII,21–22)

Христианство необрезанных язычников сначала везде лепилось возле иудейской диаспоры. Но скоро вынуждено было отделиться и сложилось многотипно. Оно создано было теми же верховными Апостолами, над которыми горело молниеносное сияние огненных языков. Начато Павлом и Варнавой, завершено Симоном Петром и увечено Иоанном, но – в странах Азийских, среди языческих народов и, главным образом, среди эллинов, которым тогда принадлежала гегемония в философии, в науках и в учениях о высшем благе жизни, так что языко–христианство первых двух веков можно считать эллинским. Таковым оно было и в Риме, и в Галлии, и в Британии, и в Африке. Это христианство распространилось и везде складывалось по указаниям мало–азийского религиозного опыта, было независимо от иудаизма и даже заострено против него. Здесь что ни церковь, что ни городская республика, то получался особый духовный склад, особый закал. Со своей рукоположенной Апостолами иерархией общины эти были совсем не похожи друг на друга, да от них и не требовалось, чтобы они были похожи. Это была как бы гроздь винограда, каждая ягода которой заключена в свою кожуру, имеет свой хмельной сок и свою косточку. Довольно прочитать послания Апостола Павла к Ефесянам и к Фессалоникийцам, чтобы убедиться, до какой степени в каждой из этих Церквей христианство было воспринято по–своему и до какой степени пред каждой было открыты иные горизонты. Довольно вспомнить, при каких несходных условиях складывались общины в Антиохии Писидийской, Листре, Дербии, Филиппах, Коринфе, чтобы понять это ещё лучше.

Эта многотипность, как мы увидим ниже, происходила оттого, что языко–христиане не знали Христа ни по вещаниям древних пророков, как обетованного, ни лично, как историческую быль, а воспринимали Его по боговдохновенному слову Апостолов и через таинства Крещения, возложения рук и Евхаристию.

Что же от Апостолов узнавали они о Нём?

Они узнавали, прежде всего, как Господь постепенно подготовлял ближайших учеников к пониманию того, Кто Он есть. Только после 11/2года притч, иносказаний, чудес и терпеливых разъяснительных усилий Он, наконец, предлагает им решительный вопрос: «За Кого вы Меня почитаете?» И объявляет, что Его Церковь будет непоколебимо покоиться, как на камне, на том исповедании, которое сделал Симон Ионин относительно Его Божества, за что этот Апостол и прозван «Петром», т. е. камнем веры. Эту веру в Божественное достоинство Христа в Малой Азии, Македонии, Ахаии, Риме язычники принимали в простоте сердца. Его громко возвещали им на греческом языке Апостолы Пётр, Иоанн, Павел и все их послушники. И устно и в посланиях они внедряли эту веру во всех эллинских церквах, основанных ими.

Апостол Пётр учил, что Иисус Христос, «восшед на небо, пребывает одесную Бога, и Ему поклонились Власти и Силы» (небесные) (1Петр. III,22), т. е. все высшие Ангельские лики. Марк своё Евангелие, написанное по указанию апостола Петра, заканчивает утверждением, что Господь по вознесении на небо «воссел одесную Бога» (Мк. XVI,19). Апостол Павел учил, что Он, т. е. «Иисус Христос, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу» (Флп. II,6), что Христос – Сын Божий (Рим. I,4; Гал. IV,4), что Он «Сын Давидов, от вечности сопребывающий со Отцом в Божественной славе и нас ради обнищавший» (Евр. I,2–3); что Он – «Творец мира» (1Кор. VIII,6), «Сшедый с неба (1Кор. XV,47), и теперь сидящий одесную Отца» (1Еф. I,10; Рим. VIII,34); что «Он есть образ бога невидимого, рождённый прежде всякой твари, ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: Престолы ли, Господства ли, Начала ли, Власти ли, т. е. все Ангельские лики – «всё Им и для Него создано, и Он есть прежде всего и всё Им стоит». «Он есть глава тела церкви» (Кол. I,15–18); и «в Нём обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. II,9). И, наконец, что «Христос – сущий над всеми Бог» (Рим. IX,5). И после своего вознесения на небо Он продолжает руководить Апостолами и, запрещая им наперёд подготовлять свои речи, влагает в уста пророков и евангелистов, как импровизации, те слова, которые надлежит сказать (Мф. XXVIII,20; Мк. XIII,11).

Это учение язычники принимали с полным доверием, в простоте сердца, как дети. Ещё более решительному исповеданию Богочеловечества Христа научал эти церкви любимый ученик Христов, величайший из Апостолов Иоанн устно и в циркулярном послании ко всем церквам. Это же потом он завершил, написав на греческом языке книгу, как свидетель, очи которого видели, уши слышали и руки осязали, – книгу о Премирном Слове, ставшем Плотию, т. е. 4–е Евангелие. Под такими внушениями Духа Святого, раскрывающего врата неба, пресветлый Лик Христа запечатлевался в умах язычников, как единственное и исключительное чудо всех времён, и раскрывался для каждого сердца, как внутреннее благо и высшая реальность, по мере разочарования во лжи идолопоклонства и в соблазнах жизни, а также по мере покаяния в грехах своего языческого прошлого. Это было не тайное учение, а громко во всеуслышание всех народов, словно в трубы архангельские, провозглашаемая основная истина Церквей эллинских.

И так как Закона Моисеева, а тем более национальных политических вожделений у эллинов, особенно после покорения их римлянами, не было, а были только трупы разложившихся мифов, да жалкие россказни жрецов и поэтов о всяких небылицах и весьма сомнительных похождениях богов и богинь, покидаемые капища с идолами, ла пустые торжества с дионисовым беснованием, то кто разрывал с этими наваждениями вчерашнего дня, тот оказывался исключительно под действием великой скорби о гибели своего земного отечества, порабощённого римлянами, и под бесконечно радостным воздействием Христа и только Христа, как Бога, Который являлся для них и законом и благодатью, а царство Его – всечеловеческим грядущим Градом и отечеством.

Душевный кризис начинался у язычников при первом слышании этой странной проповеди. С Крещением происходила непередаваемая на словах перемена чувств места человека в мире, и совершался внутренний переворот. День Крещения для каждого вступающего в Церковь был единственным, неповторимым днём жизни. Впоследствии многие дни могли быть счастливее, торжественнее, например, в моменты мученичества, когда душа приходила в экстаз, предвидя ожидающие её радости, но более разительного перехода из одного состояния в другое не повторялось никогда. Ибо здесь религия нравственных заповедей преображалась в религию космическую, – религию побеждённого мира: Крещение освобождало мир от сатанинского околдования, оцепенявшего его в нечто абсолютно сущее для человека. Восторг этого освобождения и наплыв в душу небесной созерцательности удостоверяли действенность Крещения.

Бессмертия же вкушали от евхаристийной Чаши и преломляемого Хлеба, ибо здесь вещества эти таинственно, т. е. силою чуда, пресуществляются. Внутренняя, невидимая, нуменальная сущность Хлеба и Вина возносится в сферу Божественной Телесности Христа Прославленного и поглощается Ею, тогда как феноменальная действительность, т. е. внешняя видимость этих веществ не испытывает никакого ощутительного изменения. Непонятно было всё это, но светлая радость и веселие новой жизни, чего самые лучшие люди среди язычников давно искали и нигде не могли найти – ни в мистериях, ни в философских школах, – была самым убедительным доводом в пользу принятия этого учения, как божественной истины.

Поразительным было это столь обильное осенение Святым Духом вчерашних тёмных идолопоклонников и сладострастных выродков (1Петр. IV,3). Дух Святой, нисходящий с небес в сферу человеческого понимания, теперь проникал в их умы, реял мирборящим сиянием над всей их жизнью. На евхаристийные собрания, происходившие по ночам, они, забыв утомление после трудового дня, спешили издалека в надежде мистической встречи со Христом, и эта надежда их не обманывала. Целые общины переживали за евхаристией чудо исходящих от Него утешений, – утешений, что разлучены они со Христом временно, и разлука эта только кажущаяся, так как, вследствие раздвигаемости пространства, границы, образуемой Плотью Его и плотью их, больше не существует ни для них, ни для Него! Ибо через эти ослепительные тайнодейства они стали Его сотелесниками. Плотскими глазами они Его никогда не видели, и даже со слов Апостолов едва ли знали, каков Он был из Себя, чем отличался от других людей по наружности. Читали только, что хитон у Него был нешвенный (Ин. XIX,23). Но по прикосновению Его к сердцам они узнавали Его безошибочно (Лк. XVII,21). «Иисуса, Которого не видели, любите и радуетесь радостью неизреченною и преславною», – писал азийским христианам Верховный Апостол Пётр (1Петр. I,8).

Этих христиан не смущало то, что Он, Сшедший с небес, родился в скотьем хлеву, сто Он, Повелевавший бурей, принял обет страдальческого пути и позволил бить Себя по щекам и плевать в лицо и даже дал распинать Себя на кресте, как последний бунтующий раб. Напротив, всё это ещё более трогало их, роднило с Ним и повергало в умиление, ибо их тоже неоднократно били по щекам и бичевали, и плевали им в лицо. И сами они были по большей части рабы и такие же бедняки, по нескольку раз в жизни бывавшие близки к бунту, т. е. к тому, чтобы быть распятыми на крестах.

Впервые же воспринимаемая грандиозная и подавляющая идея о «первородном грехе», тяготеющем над всем человечеством, начало которого теряется во мраке незапамятных тысячелетий, нашёптывала им не словами, а какими‑то молчаливыми внушениями объяснение той тайны вездесущия смерти и сверхчеловеческого источника зла, т. е. диавола, которое недоступноникакому земному пониманию и которое делало радость спасения в этих общинах ещё более острой, глубокой и трепетной. Они понимали, что Его Крест не единичный подвиг, только Его одного касающийся, не изменяющийобычного строя вещей и в конце концов бесследный для человечества, оставшегося по–прежнему в рабстве греху и смерти. Нет, крест Христов, как путь победы над всеобщим первородным грехом и смертью, вынимал смерть и из их душ. В этих общинах, поддерживающих друг с другом постоянные сношения, Его Крест принимал грандиозные размеры, распростираясь от края востока до края запада, и от преисподних земли до неба небес, охватывая властью своей всё человечество, все Ангельские чины и самый космос, т. е. весь мироустав.

Везде новообращённые эллины, хотя и читали αγια γραμμα τα των Ιουδαιων (святые письма евреев – пер. ред.), но не высчитывали количество букв в каждой книге и не делали предметом культа каждую букву, не гадали по этим буквам, ждёт ли их прибыль в торговле, а полагали, что вера в Иисуса Христа вполне заменила религию Моисея не через отмену, а через таинственное выполнение её во внутренних действиях души и совести, – как высший культ отменяет низший. Это одно в глазах иудео–христиан казалось уже безумием и кощунством. А между тем это была полная истина.

Там, где жертвы не были извращены восприятием их, как кормление божества, там человек, приступая к жертвеннику пред лицом Ягвэ, должен был возлагать левую руку свою на главу жертвенного животного. Это было существенной особенностью всех жертвоприношений (Мф. XII,7), и тем своё животно–человеческое неразумие, в котором совершаемы были грехи и преступления, он как бы опрокидывал в душу приведённой покорной жертвы. А закланием её отрицал это животное безмыслие и неведение, как неправду в себе и о себе. При виде крови, бьющей ключом и последние содрогания жертвы, в душе приносящего образовывалась некоторая пустота и жажда мессианского заполнения её. Это была священная пантомима, понятная только избранным, которым «безвестная и тайная Своя» открыл Бог (Пс. L,8).

Таким образом жертвенные обряды Закона Моисеева были лишь оккультными символами будущих мессианских богодейств: они в смутных намёках без слов давали почувствовать лишь отрицательную сторону мессианской тайны о человеке, небе и земле. Закланием тельцов отвергаемо было животно–бычачье примирение человека с этой землёй, уготованной огню. Закланием агнцев отвергаемо было для человека животно–овечье неведение злобы мира и неведение ужаса смерти, которую надо победить, как дело противоестественное и вопиющее. Жертвенным обламыванием крыльев у голубей отвергаема была для человека достижимость Ангельского неба птичьими средствами. В таинствах же, завещанных Христом, последняя правда о человеке, земле и небе открывается не в смутных намёках, а даёт вкусить себя во всей её онтологической полноте и безмерном богатстве нового творения.

Проповедуя спасение язычникам, Апостол Павел обращался к внутренней свободе уверовавших во Христа. Со стороны же могло казаться, что он сам созидал эту свободу. Но, конечно, это было не так. Эта «свобода» была не πορνεια (проституция – пер. ред.) циников, не ελευθερια (свобода – пер. ред.) греков, не emancipation (эмансипация – пер. ред.) или civitas (гражданские права – пер. ред.) римлян. Эта свобода была сверхъестественное чудо, творчески творимое – βαρα – «из ничего» Христом Воскресшим в тёмных пустотах душ у каждого человека отдельно и у многих вместе, т. е. оно творчески творило Церковь. Это было чудо самое поразительное среди сумерек того века, трагического в религиозном отношении, полного волнений и тоски умирающих культов, которые давали в течение веков, хотя обманчивое, но некоторое утешение человеку. За этой свободой приходили подсматривать снедаемые враждой иудейские христиане первого сорта из Иерусалима (Гал. II,4). Она составляла предмет злобы и недоумения для языческих жрецов; клеветы для черни, как свальный грех, ибо братья и сёстры приветствовалидруг друга лобзанием, не принятым среди язычников; удивления и зависти для философов; опасения для римских властей, как бунт рабов, ибо делало их из объектов – субъектами, и как sacrilegium (святотатство – пер. ред.), т. е. оскорбление «священного» императорского величества, ибо говорило о каком‑то другом «Царе Царей».

Учение о Христе, не смотря не его крайнее неправдоподобие для внешних, подымало верующих на такую высоту идеалов, до какой никогда нельзя было достичь с помощью философских школ, ибо Евангелие не было только учением, а прежде всего чудом возрождения.

Однако корни долголетнего нечестия сидели в язычниках так глубоко и так цепко опутывали всё их существо, что надо было ждать многократных новых падений и отпадений. Поэтому сверх единократного Таинства Крещения было ещё установлено таинство повторных покаяний.

Таким образом люди тут вступали на лестницу духовного опыта, о возможности которого они до того и не подозревали. На вершинных ступенях этой лестницы обрывалась власть инфрасферы и достигалась полная свобода от внутренних тяготений ко греху – рай ещё при жизни! Победа Христа над смертью сияла, как новое солнце, навстречу которому раскрывались десятки и сотни душ, измученных безрадостной жизнью и угнетённых сознанием собственного ничтожества, нечистоты и бессилия. В перерождение этих людей нельзя было не верить; оно происходило на глазах у соседей, у родных, у друзей и врагов, видно было на лицах, на походке, на жестах, на поведении. Если эти христиане были не так крепки насчёт первых четырёх заповедей, и если эта свобода приводила во многих случаях к злоупотреблениям (Гал. V,13), то она же, не угашая пытливости ума, давала невиданную красоту многообразного духовного перерождения – чудесного, с полным сохранением индивидуальности каждого, и тем неотразимо влекла к себе.

Главной же предпосылкой этих обращений было то, что сознание собственных грехов и греха первородного может быть достигаемо не только З а к о н о м и кровавыми жертвами, но и и с п ы т а н и я м и ж и з н и, которые также имеют очищающее значение. Именно этим путём Бог вёл язычников к познанию истины и открыл это Ап. Петру, сказав: «то, что Бог очистил, ты не считай нечистым». Среди язычников открытие сердец Евангелию происходило вследствие различных степеней духовного обнищания: разочарования в людях, банкротства философских школ и общенациональной катастрофы отечества, во время которой многие тысячи свободнорождённых и свободолюбивых греков были проданы в рабство людям, по сравнению с которыми считали себя безмерно выше. Теперь, под воздействием Апостолов, в душе у них был рай, и они, в восторге Духа Святого, были опьянены перспективами открывшейся вечной жизни.

Глядя на эту религию, которая без обрезания, без Храма, без нации, без своего государства, а с идолопоклонной римской государственной властью над собой, без богословской науки, без путеводных пророчеств, казалась неустойчивым нежным цветком, — благоуханным, но вырванным из родных недр библейской земли и пересаженным на чуждую почву эллинского мира, где самый воздух, насыщенный сладострастием, философским скепсисом и рационально–научными идеями, был убийствен для неё, — возникал большой вопрос.

Конечно, среди расшатанных умов того легковерного поколения язычников проповедь об иудейском Мессии, как о Богочеловеке, который начал великими чудесами и самыми невероятными обещаниями, а когда «счастье повернулось к Нему спиной», кончил зрелищем полного своего бессилия и позорной казни на кресте, — конечно, к такому учению могли возбуждать доверие угнетённых жизнью простолюдинов, эллинов и азиатских варваров только Апостолы, воодушевлённые непосредственным знанием личности Христа.

Но что же будет дальше? Как заставлять верить в это «противоестественное» учение, похожее на безумие, более здравомыслящие поколения в устной передаче, а тем более в письменной, хотя бы и Апостольской? Чем в дальнейших веках эта зачинающаяся религия будет одерживать победы среди разбойничьих варварских народов севера, с совершенно иным мирочувствием, когда Апостольство пресечётся, и место великих учителей займут люди слабые, ничтожные, а иногда и преступные, и христианство на целые столетия вступит в «полосу малых дел» и религиозных обманов и будет похоже на стадо, покинутое пастырем? Когда другие учения и идеи, как жадные паразитические растения, будут заглушать его посевы? Когда оно будет служить упрёком, особенно людям государственным, в их жизни хищной, и утробной, и тщеславной? Не будут ли они извращать христианство, чтобы сделать его таким же кровавым, тщеславным и утробным? Что тогда останется от этого великого учения?

Страх хватал за горло, когда приходилось задавать себе этот вопрос. Довольно было вспомнить скандалы в Коринфе, чтобы понять, как всё в этой религии находится в сомнительном и зыбком состоянии, всё в неустойчивом и зыбком равновесии, т. е. «пока живы Апостолы», и пока не изгладится впечатление их великих личностей. Когда готский епископ Ульфила, всего два столетия спустя, делал перевод Библии на готский язык, он выпустил книги Царств и Паралипоменон, мотивируя это тем, что если воинственным готам дать читать эти книги, то они перережут все народы.

И вот, Апостол Иоанн в своём циркулярном послании (V,6–8) указывает эти опоры. Это не Храм, не обрезание, не субботство. Этих опор три. Они сверхисторичны, но твёрдостью своею превосходят все разрушительные силы истории. Никаким молотом времён они не раздробимы и свидетельствуют все об одном и Том же: об Иисусе, Победившем смерть. Иоанн говорит Асийскимцерквам и через их голову всему христианству: Слушайте! «τρεις εισιν οι μαρτιρουντες: το Πνευμα, και το Υδωρ, και το αιμα και οι τρεις εις το εν εισιν», т. е. (1Ин. V,7–8) три свидетельствуют на земле, и сии три об одном: Дух Святой, пребывающий среди верующих и свидетельствующий о Богочеловеческой природе Спасителя; Вода завещанного Им крещения и Кровь Его, отдавшего Плоть свою за грех мира, т. е. Таинство Евхаристии. Вот те выпрямители и центры пребывающей на земле несокрушимой мистической радиации, вот чем несмотря на бываемое моральное ничтожество и малоумие учителей, крепко будет это христианство «пришлецов и странников на земле» (1Петр. II,3), и чем оно в будущем победит мир, и в свой день и час явится как Царство, пришедшее в силе.

- - - - - - - -

И, действительно, над этим христианством языческих народов с первых же шагов загорелось поразительное богатство глубоких идей и светлых возможностей. Большие творческие задачи стали устремлять его не к угасанию, а к новым берегам будущего. Поэтому его нельзя изображать статически, а динамически, как развитие, рассчитанное на всеразрешающий финал.

Конечно, первым христианам видны были только ближайшие вехи. А что там, за ними, стало видно лишь последующим поколениям. Прежде всего перед этими христианами подымался трагический вопрос об отношении городских церквей к существовавшему тогда гонительскому идолопоклонству и идолопоклоняемому всемирному государству, т. е. Вавилоно–Римской империи. И по всей линии церквей Востока и Запада вопрос этот был единодушно решён в смысле покорности государству, молитвы о благополучии его и о властях его, но не поклонение им.

Даль, когда Рим пал, – пал к ногам христианства, на очереди стало раскрытие кафолического догмата о Боговоплощении, как центральном сверхъисторическом и всемирно–историческом факте. Этот никейский догмат, как маяк среди бурь истории, стал указывать путь всем народам земли и служить мерилом истинной философии и спасающего правоверия. Этот догмат не бездушная отвлечённость, а откровение внутренней жизни Божества и Его обращённости ко всем народам и мирозданию.

Дальше, как мы знаем из истории, стала на очередь задача о слиянии всех местных городских церквей в единую святую соборную и Апостольскую кафолическую Церковь на основе догмата о Логосе, Который от Отца рождён прежде всех век. Этот догмат был, как меч рассекающий, ибо такую веру могли исповедывать во всех церквах только те, кто опытно познавал иную глубинность времени, т. е. принял в душу сокровище нравственной победы Христа над временем; все же другие отпадали во власть ересей и погибали: и отдельные лица и целые народы. Таковы остготы, вестготы, вандалы, лангобарды, бургунды, норманны, принявшие арианство, – все они вычеркнуты из списков дальнейшей истории.

Ещё дальше, по принятии христианства новыми варварскими народами и особенно славянами, стал на очереди вопрос об отмежевании великих хилиастических обетований о праведной земле от плотских посулов сектантского адвентизма и революционного социализма, разжигающего мстительные ижестокие страсти в трудовом народе.

Ещё дальше, в противность атеистическим теориям исторического процесса и теориям происхождения мира, даётся новое откровение: об оккультной антропологии христианской в её различных стадиях, о рождении Церковью боговодимой верховной власти, в каковой власти раскроется тайна крестных страданий Христа в их отношении к жертвам ветхозаветным.

Дальше, общее оздоровление Христианства (Ап. II,28), после раскрытие религиозной мерзости в иерархическом строе, – разоблачение Церкви–Блудницы.

Дальше, обетование всеобъемлющего чуда новой теофании, имеющей потрясти небо и землю, т. е. о хилиастическом явлении нового сверх–государства: всемирного Града Божия, с боговодимой верховной властью, имеющей «пасти все народы жезлом железным», при свете религиозной науки, религиозного искусства и при осуществлении социальных обетований христианства, здесь, на этой ещё земле. Это высшая и последняя метаисторическая форма государственности.

Наконец, когда вопрос о человеческой природе Христа, как ключе к последней тайне о космосе, станет вопросом жизни и смерти не только для отдельных лиц, но и для всего мира, тогда в удушливой атмосфере демонизма заключительной эпохи истории раскроется тайна о нравственной победимости космоса и тайна творения Ангельского неба, т. е. «видимых же всех и невидимых». На всех этих этапах Христианству предстояли большие испытания и долгий исторический путь, в котором каждый новый посев отделены от жатвы столетиями.

До каких же это пор? «Доколе не окончатся времена языков»… Таким образом языко–христианство с самого начала было не мерой, отмеренной толика,, а путь поднятия к полному Богопознанию и к совершенству, – как Царство Его, имеющее прийти в силе.

Теперь станет понятно, что отношение между этими двумя половинами Апостольского христианства с первых же шагов было чрезвычайно трудно примиримо. Собор Апостольский 50–51–го года сделал дело, которое, конечно, было не под силу никакому человеческому авторитету. Но он не соединил в одно общественное целое эти две ветви Апостольского христианства и такой задачи даже не ставил себе. Это видно из того, что, спустя всего 6–7 лет, некоторые ученики из Иерусалима от Иакова, брата Господня, — пришедшие в Антиохию, т. е. в церковь, которой недавно было Апостолами отправлено знаменитое соборное постановление, «изволившееся Духу Святому и нам», могли смутить даже такого столпа как Верховный Апостол Симон Пётр, человек неуклончивый, твёрдый в вере и испытанный в братской любви. Значит, всё‑таки в душе иудео–христиан не было существенных условий для единения с необрезанными христианами,, как бы высоко они не стояли в вере и чистоте жизни.

Является вопрос, могли ли Апостолы после Собора 51 года примирить эти два мира, создать из них одно видимое и нерушимое братство, даже если бы поставили себе такую задачу? Скажу прямо: судя по–человечески, нет. Апостолы мучились этим расхождением. Легко себе представить, что испытывал Верховный Апостол Симон Пётр, предрекавший в день Пятидесятницы возможность призвания язычников (Деян. II,39) и положивший начало этому призванию обращением Корнилия, и так охотно потом ссылавшийся на это, — что испытывал он, когда его обличил в малодушии и учительном лицемерии Апостол Павел открыто перед церковью в Антиохии и потом разгласил об этом чуть ли не на весь свет. Или что испытывал Апостол Павел, когда брат Господень – Иаков – этот святой цадик, всеми почитаемый, как родственник Иисуса и как потомок царя Давида, и, как казалось, столь уравновешенный между Законом и Благодатью Иисуса Мессии – «Царя Славы» (иудейской), указал Павлу на «ревнителей закона» иерусалимских, готовых размозжить голову камнями ему, «избранному сосуду», за то, что он посмел сделать Христа Царём Славы общечеловеческой, а не только иудейской. В вере, в учении, в догмате, в мистическом чаянии Апостлы исповедывали это единство Церкви, как «Тела Христова». Они понимали, что то, что едино в вечности, не может не восторжествовать над разъединением во времени, и лично никакой вражды друг к другу не питали (2Петр.ΙΙΙ,15). Напротив, они «подали друг другу руку общения», чтобы Петру и Иоанну оставаться с иудеями, т. е. у изголовия смертельно больного Израиля, а Павлу и Варнаве идти к язычникам (Гал. II,9). Что легче, что труднее – знает только Господь.

Чтобы не допустить до разрыва, Апостол Павел ежегодно посещал Иерусалим и предлагал на одобрение Верховным Апостолам Петру, Иоанну и брату Господню Иакову (Гал. II,1–9), проповедуемое им учение, а в странах языческих научил эллинские церкви крепко чтить великие деяния и страдания Апостолов среди иудеев, как общечеловеческую святыню, а не только иудейскцю, и самые чудеса и знамения, явленные Богом в первые десятилетия среди уверовавших иудеев в Иерусалиме и Палестине, как исполнение древних обетований, данных Израилю.

Вечным памятником этого служит книга Деяний, написанная учеником, другом и послушником Павла, Лукой, с точки зрения языко–христианского «мы» и с благоговейным отношением к иудео–христианскому «они». Но за Апостольским сонмом стенами стояли на той и другой стороне ближайшие их последователи, а за ними вторыми, ещё более массивными стенами подымались рядовые христиане. И за лучшими из них теснились, не всегда послушные им, упрямые фанатики, склонные к теократическому террору и угрожающие насилиями, готовые злоупотреблять великими именами Апостолов для своих целей, и даже отрицающие у других право говорить во имя Иисуса Христа. Стены из камня с землёй сравнять нетрудно. Но стены из предрассудков, суеверий и страстей, невидимые, невесомые, громоздящиеся в душах, что могло разрушить?

Поэтому в последующие десятилетия в факте, во внешней действительности отношения между иудейским и эллинским христианством складывались упорно по–своему. Апостолам этого единства не дано было создать. После же мученических кончин Апостола Иакова Зеведеева, Апостола Петра, Апостола Павла и брата Господня Иакова – рознь стала ещё более глубокой и непреодолимой. Она могла быть побеждена только чудом новой теофании.

XIX

Только промысел Божий силён был дать ответ на роковой вопрос и указать пути к примирению этого трагического несогласия обеих ветвей апостольского христианства. Все пути были нечаянные. Вот они.

Казалось бы, что всё иудейство после отвержения им Христа падает и навсегда превращается в мёртвые кости и прах, что христианству ничего нельзя ждать от него, кроме новых клевет и преследований. Но, движимый пророческим озарением, тот же Апостол Павел в послании к Римской церкви возвещает тайну домостроительства Божия по этому мучительнейшему вопросу: «Не хочу оставить вас, братия, в неведении, – говорит он, – о тайне сей, что ожесточение произошло вИзраилеотчасти, д о в р е м е н и, пока не войдёт полное число язычников». Значит, настанет час, когда этот народ исчерпает до концатысячелетнее горе своей богоотверженности. И знаменитое пророчество Иезекииля о евреях, как о мёртвых костях, имеющих некогда ожить, исполнится (Иез. XXVII, 1–14). «И так в е с ь Израиль спасётся, – говорит Павел. – Ибо, если отвержение их послужило к примирению с Богом вас, язычников, то, что будет принятие, как не жизнь из мёртвых вас, язычников?» (Рим. XI). Зажёгши столь яркий светоч хилиастического обетования Божия над Римской церковью, а через неё и над всем языко–христианством, Павел смирил его и вместе с тем окрылил надеждой на грядущее религиозное е д и н е н и е рас во Христе в новых условиях религиозной жизни под отверстыми небесами Апокалипсиса, — оно же есть небо древних пророков.

Второе знамение явлено было над иудейством и над иудео–христианством. Руководители церкви в Иерусалиме, быть может, на словах готовы были соглашаться, что внешний обрядовый ветхозаветный уклад в фарисейском его исполнении, как отслуживший свою службу, должен уступить место «поклонению Богу в Духе и Истине» (Ин. IV,23). Но все надежды в этом отношении иудео–христиане склонны были возлагать на вторичное телесное пришествие Иисуса в этот Храм (Малахия III,1) и в Иерусалим с тем, чтобы очистить их страну от всяких следов язычества, осуществить Мозаизм, т. е. Моисееву систему, и сокрушить все языческие царства, — каковое ожидание у них по психическому и моральному содержанию было то же, что недавно привело к осуждению на смерть Христа и позднее всюду побуждало к борьбе против принятия язычников в Мессианское Царство. И вот, всё это опровергнуто было не устными обличениями и не доводами писанных книг, а одним сокрушительным ударом.

Знамение промысла Божия явилось в том, что отмена эта совершена была не пришествием Христа в этот храм, а р а з р у ш е н и е м этого храма и Иерусалима руками тех язычников, о гибели которых молились и мечтали евреи, избиением священства и почти всех жителей Палестины. Катастрофа эта наполнила бесконечной тоской и муками смертельной обиды души иудео–христиан во всех странах рассеяния, а также дала возможность церквам из языков вздохнуть свободнее от давления иудейского законничества и стать мудрее, ибо в этой катастрофе они не могли не видеть прообраза будущей кончины мира и общего суда над всем человечеством, т. е. и над собой.

А народ еврейский впал в состояние, о котором пророк Исайя, обращаясь к Богу, с горестью говорит: «мы сделались такими, над которыми Ты как бы никогда не владычествовал, и над которыми никогда не именовалось Имя Твоё» (Ис. LXIV,19).

Казалось бы, что после того, как иудео–христианство осталось теперь жить под единственным воздействием благодать Иисуса, т. е. Мессии пришедшего, — церковь иудейская в Иерусалиме, как светильник, поставленный на горе, будет являть всему миру самый высокий пример духовной жизни и для многих поколений давать вдохновенных епископов, неотразимых апологетов, бесстрашных исповедников и глубокомысленных катехизаторов для всех церквей из языков (Евр. V,11–12). Но, увы, случилось иначе.

«Судя по времени, вам (а не эллинам), надлежало быть учителями. Но вас снова нужно учить первым началам Слово Божия. Вам нужно молоко, а не твёрдая пища, потому что вы не способны слушать», – писал Апостол Павел уверовавшим евреям. Иудейское христианство кончилось в бурном закате ветхозаветной теократии. Даже во время восстания лжемессии Бар–Кохбы в 131 году, когда евреи Кипра и Киренаики под руководством учёнейшего раввина Бен–Акибы снова впали в буйное религиозное умопомешательство, и когда многие из уверовавших во Иисуса Христа «эбионим» были безжалостно избиваемы кровожадными фанатиками иудаизма, – имена этих мучеников не вошли в общехристианские святцы. И после церковь эта, лишь едва тлея без лучей света и теплоты, медленно агонизировала во второстепенных городах Палестины и горных посёлках Заиордания, в виде маленьких сектантских общин, пробавляющихся апокрифами и влачащих дни без всякого влияния на дальнейшую судьбу христианства. А цветущая некогда Палестина, вместо того, чтобы стать центром блестящего царства Израиля, на 19 веков покрылась безжизненными развалинами с печальным небом, нависшим над ней, как могильный свод. И всё здесь – каждый камень, каждая пядь земли – таит в себе скорбь запустения, бесплодия и нищеты, от которых до сих пор веет ужасом опаляющего Божия проклятия.

……..

Третьим знамением, самым решительным и действенным, была громовая теофания на Патмосе Христа Прославленного и дарование Им через Апостола Иоанна седми примитивным церквам Асии путеводного пророчества. Это было подобно одежде, сшитой на взрослого, но подаренной младенцу. Когда он ещё в колыбели.

Языко–христианам, едва начинающим свою духовную жизнь, здесь явлено чудо предречения всей будущей судьбы их; им дарован свой «Урим и Тумим», могущий давать ответы на все вопрошания их ума и их совести. Апокалипсис содержит мистическую и нравственную оценку сих малых церквей. Но в главной своей части он учит не заповедям морали, а видениям. Пред внутренним взором верующих он на целые века останавливает видения, так что императивы морали следуют уже сами собой.

В этих видениях он показывает судьбу первородных языческих народов, вступивших в христианство, имея за плечами большое и славное прошлое: Римлян, с их мировой империей, и эллинов, с их универсальным самодовлеющимпросвещением. Затем Апокалипсис, также в видениях, показывает, что из сих церквей, прозябших среди иудеев, римлян, эллинов и варваров, таинственно осуществлён будет Седмисвечник храма, а из душ уверовавших в Божество Агнца воздвигнуты будут, как из камней, мистические стеныэтого всемирного Храма с его столпами, жертвенником, но без внешнего двора, и тем разрешена будет проблема Вселенской Церкви, но без универсального теократического государства.

Но в этом грозном свитке, где в каждой строке чувствуется полёт орла, дано гораздо больше – здесь охвачено всё небо человеческой истории, т. е. дано пророчество также о других новых варварских народах, которые вступят в христианство позднее, у которых не было никакого славного прошлого, но было жадное устремление к будущему. Трагедия этих народов будет состоять в том, что в жизни их, и часто против воли и ведома их, будет совершаться в тайне душ построение Внешнего Двора к нерукотворному Храму тому, т. е. будет созидаться, среди величайших бурь истории, всемирное христианское государство – Град Божий.

Чтобы показать тайну этого созидания, Апокалипсис срывает нависшую над этими народами голубую пелену Птоломеева, а равно и Коперникова неба с трупом солнца, раскалённого до 60000, и обращает его в тьму, а взамен распростирает над ними трагическое небо древних пророков и ставит всех уверовавших язычников лицом к лицу пред раскрывшейся бездонной инфрасферы падшего рода человеческого во всём её объёме, т. е. с той тёмной половиной людской жизни, которая всегда существовала о бок с освещённой солнцем, как второе пространство, непроницаемое для просто–человеческих взоров. В котором движутся какие‑то глухонемые реальности, властно определяющие судьбы народов, царств и всего рода людского и препятствующие явлению Града Божия на земле. И вот в это пространство Апокалипсис вносит свет и суд иного Солнца – Солнца правды Христа, и даёт иное видение, которое составляет розу Апокалипсиса.

Церковь, как Жена, в великих муках рождает Верховную Власть для грядущего теократического универсального государства – «Чада мужска пола». А пока этот Младенец будет возрастать, Апокалипсис предсказывает, что всё внецерковное человечество придёт к атеизации природы и истории и на протяжении веков будет объято сатанинским царством зверя с пустым небом над собой, – и даёт видение этого хищного зверя о семи головах. Но это царство в свой день и час будет разоблачено и сокрушено, как ложь о земле. «И сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Такое великое!» (Апокалипсис, XVI,18). И над этим кровавым хаосом гибели всей культуры самодовлеющей человечности возгремит Синайское: «Аз есмь!» А путь спасения будет явлен проповедью Вечного Евангелия, раскрывающего тайну творения и тайну богоподобия человека.

И далее Апокалипсис даёт обетование великого чуда, которое потрясёт небо и землю, – чуда новой теофании, видимой со всех концов земли. Это – первое воскресение, скование сатаны на 1000 лет и 1000–летнее царство святых над народами при небесах отверстых, это – Град Божий, нисшедший от Бога, – высшая и последняя историческая форма государственности.

После же этого блаженного тысячелетия произойдёт освобождение сатаны на малое время (Ап. XX,7). Отступление народов по его последним внушениям. Но всё это будет внезапно прервано явлением Христа во всей Его силе и славе. Пожар ветхого мира и страшный суд. Ад для грешников и рай на новом небе и новой земле для праведников in secula seculorum (все возрасты – пер. ред.).

Это пророчество 18 веков было хранимо в христианских церквах, вызывая задумчивое недоразумение и страх у простецов, и изнеможение ума у ученых толкователей, как непостижимая тайна… Но приближается день, когда христиане в состоянии будут вместить эту тайну тайн, и через то взойти на высшую ступень веры, познания и силы. Это совершится, когда станут подходить к концу времена «язычников», т. е. когда пробьёт час осуществления хилиастического «Града Божия», единого для всех народов земли, – Града, в котором «несть ни эллин, ни иудей, ни скиф»…