Как это ни странно, но в первые века Христианства препятствий к пониманию Апокалипсиса было гораздо больше, нежели теперь. Они лежали и в состоянии умов тогдашних толкователей (1Кор. III,1; 1Петр. II,2), и в объективных условиях эпохи.

Сначала я постараюсь выяснить субъективные условия.

В первые века у христиан было много восторженной веры и ещё больше живого ощущения, что ταχὺ,ἐν τάχει, т. е. «скоро», наступает Царство Христово (Деян. I,6). Это ожидание охватывало верующих, все жизненные элементы их существа: ум, чувство, волю, мечты плоти. Но оба волнующие обетования: Град Божий на земле и Царство славы в пакибытии – для них сливались в одно многострунно–радостное: «ей, гряди!» Начертывая α и ω над дверьми молитвенных собраний, на алтарях, на надгробных памятниках и даже на перстнях, первые христиане шли по избранному пути такою походкой, которая, казалось, вела к цели совсем близкой. У них не было памяти своего тёмного языческого прошлого, которого они покаянно отверглись и о котором старались забыть, ибо там была только «жизнь по человеческим похотям», «суета и мерзость» (1Петр. IV,3), но не было потребности всматриваться и в будущее. Они совсем не ощущали историю, как долгий целеположный процесс. Тогда спрашивается: к чему мог служить им Апокалипсис? И могли ли они понимать его?

Μὴ σφραγίσῃς τοὺς λόγους τῆς προφητείας τοῦ βιβλίου τούτου, ὁ καιρὸς γὰρ ἐγγύς ἐστιν, т. е. «Не закрывай слов пророчества книги сей: ибо время близко», – сказал Ангел Мистагог Иоанну под конец видений. Так Иоанн и сделал. И подлинно, с тех пор на протяжении 18 веков вплоть до наших дней, Апокалипсис является действенным и полуоткрытым. Несмотря на то, что это никогда не делалось сознательно и умышленно, чин литургии сложился по образу видений Апокалипсиса. Несмотря ни на какие возражения недоумевающих и скептиков, ещё в начале II века, т. е. при ближайших учениках апостола Иоанна – Поликарпе и Паппии – между непроницаемыми загадками Апокалипсиса для новых христиан из язычников забрезжил свет. Под влиянием этого света, а вовсе не по соблазну иудейских ожиданий «иного Мессии», с которым тогда уже было покончено, хилиастический трепет широкой и могущественной волной охватил примитивные Церкви Малой Асии, а отсюда распространился дальше. И везде 1000–летнее Царство созерцалось всецело в будущем. Это как нельзя более показывает, что Апокалипсис уже успел корнями врасти в религиозное сознание юного языко–христианства. С этих пор он продолжает существовать, т. е. гореть и раскрываться и вне страниц собственной книги, писанной чернилами и в душах тех верующих, которые книги этой, может быть, никогда и не читали.

В эпоху кровавых преследований, особенно когда эти преследования сделались чуть ли не главной задачей погибающей языческой Империи, всякому, кто приступал к чтению или слушанию Апокалипсиса с верой, когда душа скорбела и ум становился в тупик перед кажущимся могуществом зла и медленностью путей домостроительства, – этот свет приходил на помощь. Μακάριος ὁ ἀναγινώσκων (единственное число)καὶ οἱ ἀκούοντες(множественное число) τοὺς λόγους τῆς προφητείας (Ап. I,3)(«Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего»)– чтение это было общественное, т. е. «богослужебное», и, значит, повторяемое, и воспринималось всеми. Научая умы язычников, которые так долго были в плену у чувственности, совлекаться чувственных ожиданий и плоского оптимизма, этот свет уводил их своими зарницами по ту сторону каких‑то катастрофических свершений к радостным концам, когда «Господь отрет всякую слезу» у верующих в Него, Сатана будет скован«на тысячу лет», и наступит на земле большой торжественный Праздник для всех верующих – ὁ γάµος τοῦ ἀρνίου - брак Агнца с Его Невестой–Церковью, приготовившей Себя. Это будет исполнившееся Царство Благодати – мессианские дни на земле, и только после вторичного и последнего, на короткое время, отпадения наступит гибель этого ветхого мира и откроется царство Слова Христова и блаженства праведников на новом небе и новой земле inseculaseculorum (на веки вечные – пер. ред.). Так представлялись пути домостроительства Божия по указаниям Апокалипсиса. Вот почему для христиан, живущих под постоянной угрозой темницы, пыток, ссылки и смерти, даже от самых незамысловатых устных объяснений Апокалипсиса, даваемых по этой схеме, всегда изливалась некая толика масла в гаснущие светильники веры.

Надо помнить, что у Церквей того времени, несмотря на то, что они искренно молились о властях Империи, не было никакой самостоятельной политической концепции. Этот недостаток и восполняем был для них огромной светлой надеждой на близость 1000–летнего Царства Христова. Почерпаемое из Апокалипсиса учение о хилиазме было теорией исторического оптимизма в те тяжёлые времена. Привлекая христиан обещанием блаженства (Ап. I,3) к богослужебному чтению и слушанию «слов пророчества сего», Апокалипсис издревле имел также и своих письменных изъяснителей. Есть свидетельство, что во II веке Мелитони Сардийский, в III веке – Ипполит Римский, Мефодий Тирский (†305 г.) и Викторин Петтавийский, пострадавший при Диоклетиане, а также Феофил Антиохийский, донатист Тихоний (IV в.) составляли письменные комментарии к Апокалипсису. Но эти сочинения были забыты Церковью и до нас не дошли, или дошли только в отрывках. Надо думать, что и в этих опытах, кроме, разве, донатиста Тихония, 1000–летнее Царство было не отождествляемо с наличной церковной действительностью, несмотря на её высокий религиозный подъём, а ожидалось в будущем, когда славаmillennium–а (тысячелетие – пер. ред.) превзойдёт даже славу первой Церкви. Так же учили св. мученик Юстин Философ, св. мученик Ириней Лионский, Тертуллиан, Сульпиций Север, Юлий Африкан, Лактанций, Коммодиан и другие.

Некоторые еретики, начиная с гностиков и особенно лже–харизматики монтанисты, старательно искали в Апокалипсисе оправдание своих значительных, но двусмысленных успехов и ложного положения, занятого ими по отношению к епископскому Христианству. Чтобы подкрепить свои обвинения против церковного Христианства в утрате им пророческого духа, в угодничестве перед языческими властями и омирщении, в которое оно действительно впало в спокойные промежутки между гонениями, монтанистские толкователи выхватывали из апостольской книги отдельные отрывки, которые казались им наиболее удобными для вкладывания в них желательного смысла, и к этим отрывкам прибавляли свои вымыслы о 1000–летнем Царстве, якобы имеющем открыться в ближайшие дни в их общинах во Фригии. Таким образом, создавалась воинствующая еретическая эсхатология, крайне заразительная и скоро получившая повсеместное распространение. Это вызвало решительный отпор со стороны епископов и святых исповедников Церквей асийских и заставило их отодвинуть хилиастические обетования на задний план в учении веры. Таков собор Иерапольский 173 года. Но это монтанистов не образумило. Лишь ужасное Декиево гонение на христиан одновременно во всех провинциях Империи остановило эту заразу ложного понимания Апокалипсиса.

Совершенно противоположное влияние на умы христиан оказали идеи Оригена, хотя, как я привык думать, Ориген лишь собирался написать толкование на Апокалипсис, но сделать этого не успел. Каково же было моё удивление, когда мне сообщили, что толкование Оригена на Апокалипсис недавно найдено и издано в Афинах. Живя в условиях крайне неблагоприятных для научной работы, я не имел возможности достать его и удостовериться. Но удивительный муж этот, обладая несравненной познавательной энергией и трудолюбием, делал из христианства религию философского разума и шел в мистике неверным путём и склонен был к произвольным аналогиям. Кроме того, он имел существенный порок в своей концепции Божественного домостроительства. Именно: он отвергал хилиазм и вечность мучений. Его восприятие борьбы добра со злом, как страшной сказки, но с благополучным окончанием для обеих сторон, слишком расходится с духом Апокалипсиса, которому совершенно чужда мысль о прощении Диавола. Поэтому вряд ли можно ждать больших плодов от его попытки истолковать эту книгу.

На важнейшие моменты христианской эсхатологии давали ценные объяснения: Ириней Лионский – о тысячелетнем Царстве; Ефрем Сирин – об антихристе. Эти сочинения до нас дошли. Но христиан в те времена учили веровать не столько писаные сочинения, сколько события жизни. На исторической же сцене в начале IV–го века совершились такие события, которые произвели ни с чем несравнимую перемену в настроении умов учителей веры.

Миланский эдикт 313 года, давший свободу исповедания Христианству, перенос столицы Империи из языческого кровавого Рима на берега Босфора, откуда вскоре и центр общечеловеческого внимания был перенесён в потусторонний мир, и где жизнь государства начала строиться под знаком Креста; крещение самого императора Константина и, наконец, воспитание им своих сыновей в Христианстве – всё это открыло новую эру.

Христианство, не смотря на то, что христиан было не более1/10всего населения, восторжествовало над язычеством со всеми его культами, мистериями, оракулами, оргийной экстатикой. Язычество, которое, как тогда думали христиане, воплощало в себе весь мрак и все язвы пошлого человечества, было окончательно побеждено в греко–римском мире. Икак личное верование и как религия, занимавшая определённое место в государстве, оно кончилось. Кончилась также и роковая роль иудеев в их злобном натравливании трона против христиан. Евреи вынуждены были удалиться с главного пути развития Христианства и искать новых средоточий в Персии, в Вавилонии. Теперь Церковь высоко поднялась в глазах народов, как Summumbonum (высшее благо – пер. ред.) для Империи, которая владела «всем миром». Число христиан стало расти с неимоверной быстротой. И скоро не было ни одной сколько‑нибудь знатной семьи, которая не исповедывала бы религию, ставшую религией императора.

Невольно стало казаться, что с этих пор «Царство мира сделалось Царством Господа Иисуса Христа», и эра счастливого спокойствия низойдёт на землю. Если об этом не проповедывали открыто с амвонов, то в глубине сознания почти все руководители христианства именно так воспринимали этот изумительный переворот, от которого на мир, действительно, повеяло субботним покоем. Но нет ничего более опасного для мечтателя, как подойти слишком близко к своему идеалу. Так как эти столь быстро размножившиеся христиане были ещё полуязычники и вкладывали в свои хилиастические обетования свои пожелания и самый обыкновенный житейский смысл, то сложившаяся после Миланского эдикта действительность оказалась вполне на уровне их требований.

При таких условиях ожидания 1000–летнего Царства, как чего‑то высшего и будущего, само собой угасло или отодвинулось в область отвлеченных аллегорий, Апокалипсис перестал читаться за богослужением и перестал служить источником для мыслей «несбыточных» и хмельных деяний. И в «восторжествовавшем» Христианстве само собой наступило странное хилиастическое безразличие и как бы оскопленность от этой великой надежды первых веков. Так, например, бл. Августин уже построил целую философию истории на идее, будто существующая Церковь iamnuncest Civitas Dei (Град Божий уже сейчас– пер. ред.), т. е. что «тысячелетнее Царство» таинственно сбывается в наличном состоянии восторжествовавшего Христианства. Но самим Апокалипсисом Августин не занимался.

Есть известие, что бл. Иероним написал к Апокалипсису краткий комментарий, который утрачен. Однако некоторые думают, что этот комментарий сохранился в качестве приложения к книге испанского пресвитера VIII века Беата. В нём Иероним перерабатывал толкование Викторина Петтавийского, выбросив из него хилиастические места. Я этого сочинения, приписываемого Иерониму, не имел возможности достать, так как оно не вошло даже в собрание Migne (Жак Поль Минь—французский католическийсвященник, редактор и книгоиздатель, — прим. ред.). Но трудно думать, чтобы такой «цицеронианец» мог сказать что‑нибудь существенное об Апокалипсисе.

Подвижники Нитрии, Фиваиды и Палестины IV и V веков, достигавшие самых крайних вершин мистического созерцания, ничего не прибавили к пониманию Апокалипсиса и о 1000–летнем Царстве не учили. Место хилиастического ожидания у них заняла сосредоточенная мысль о личной смерти неотвратимой и всегда неожиданной. И это создало у них совершенно иную ориентировку в эсхатологии. Но чудом прижизненного преображения душ и тел своих они до сих пор служат лучшим комментарием к самым невероятным обетованиям Апокалипсиса.

На Вселенских Соборах эсхатологическая проблема совсем не была поднимаема и потому не получила определённого решения в догматических формулах. Причиной тому служило наступившее общее равнодушие к хилиастическим обетованиям, о котором я уже говорил, а также и другие более важные причины, о которых я ещё буду говорить.

Создатели кафолицизма, отцы Церкви IV и V–го века, Афанасий Александрийский, Василий Кессарийский, Григорий Нисский, Григорий Назианзин, Иоанн Златоуст, папа Лев – все это были люди, в которых вера во Христа не ослабляла интереса к культурному наследию своего времени. Они лично присутствовали при гибели всей римской цивилизации, – этом первом акте мировой трагедии, предсказанной ап. Иоанном, и признавали Апокалипсис канонической книгой. Вероятно, не раз в изумлении и тихой задумчивости склоняли своё лучезарное чело над страницами его, но толкованием его не занимались. Во–первых, потому, что они заняты были раскрытием догмата о Единосущной Троице и о Предвечном Λογος–е и поглощены были заботами об утверждении кафолического единения веры среди наступивших церковных распрей. Во–вторых, вследствие эллинского склада ума они смущаемы были мессианским духом возмездия, иудейской патетичностью и картинностью Апокалипсиса, написанного как бы мазками крови. И в–третьих, у них также не было чувства истории, как ещё долгого целеположенного процесса, каковая длительность составляет основную мысль Апокалипсиса.

Quidsobriumestsi Romaperebit (зачем быть трезвым, когда рушится Рим – пер. ред.) – восклицали они, ибо за горизонтом римского orbisterrarium–а для них всё было погружено во мрак и хаос. Для объяснения прошлого они пользовались пророческой концепцией, почерпнутой из Библии о четырёх всемирных монархиях, сменявших друг друга, из коих последней Римской уготован конец в столкновении с Христианством, т. е. Царством Святых (Даниил II,34–44). Но вот Рим пал, а где же это Царство святых? Напротив, ереси охватили большую половину Христианского мира и истинные христиане гонимы. Для понимания этой действительности, возбуждавшей в них столько горя и слёз, они вынуждены были довольствоваться учением Ап. Павла об Императоре, как оο Κατεχων, т. е. удерживающем. Власть Кесаря, особенно после того, как он принял Христианство, – думали они, – одним существованием своим, как мистический фантом, удерживает в связанном состоянии анархию, которая есть самое крайнее проявление греха и зла и которая готова хлынуть и затопить всю землю, открывая дорогу бесовским силам. И хотя Св. Отцы хилиазма не отрицали, но ключом к будущему, при наступившем общем обмирщении Христианства, для них служило уже не радостное обетование о Тысячелетнем Царстве, а жуткий и трагический образ «Человека греха» — антихриста, начертанный ап. Павлом (2Фес. II, 3–12).

Наконец, в VI–м веке, в точности неизвестно когда, на Востоке появилось толкование св. Андрея, епископа Кессарийского (в Каппадокии), который следуя возобладавшему эсхатологическому представлению, воспользовался, как он сам говорит, сочинениями своих предшественников, – каковые сочинения тогда ещё не были утрачены.

{На обороте листа:

Жажда бесконечного наслаждения благами жизни…

Материализм, жажда земных благ, которыми воображение пополнило это Царство, теперь были даже…

Ученье это по существу своему не относится к вопросам теоретической догматики, при всём своём влиянии…

Вряд ли хилиазм занимал не случайно место в системе христианского вероучения первых веков..

Он может (мог) быть без ущерба для него выброшен.

Оно связано тесно с важнейшим моментом христианского домостроительства и имеет коренное отношение к учению о зле, благодати и искуплении…

Шумные потоки переселения народов…}

Поэтому на толкование св. Андрея можно смотреть в некоторых отношениях как на суммарий. С первых шагов оно пользовалось уважением в Церквях. Для понимания звериного числа он даёт нить в слове λατεινος, т. е. латинянин, намекая, конечно, на Римскую Империю. Впрочем, такое понимание «зверя» было распространено среди христиан ещё со дней Нерона, т. е. задолго до откровения на Патмосе. Тысячелетнее же Царство св. Андрей уже не относит всецело к будущему, а усматривает его черты и в наличном состоянии Христианства, и так как христиане тогда уже начали вести летосчисление от Рождества Христова (по Дионисию Малому), точнее: за тысячелетнее Царство св. Андрей принимает всё время от воплощения Бога Словадо пришествия Антихриста, которого, следовательно, по прямому и буквальному смыслу надо ожидать в 1000–м году.

Чем же объяснить столь резкий перелом в эсхатологических воззрениях учителей Церкви? Конечно, одной реакцией монтанизма, реформой Константина и общим обмирщением Христианства этого объяснить нельзя, так как хилиазм занимал не случайное место в учении апостолов. И действительно, здесь были другие, более глубокие причины. Но о них я пока говорить не буду.

Толкование Андрея Кессарийского усердно читалось на Востоке и Западе и много раз переписывалось. Оно дошло до нас полностью и до сих пор служит единственным памятником святоотеческой мысли после–Константиновского периода по этому вопросу. Оно даёт немало полезных указаний, и хотя судит о некоторых вещах по–детски прямолинейно, не подозревая их внутренней значительности и силы, однако со страниц его в сердце читателя изливается уверенность, что Бог всё направляет к спасению рода человеческого самыми лёгкими и кратчайшими путями. Но так как св. Андрей основных загадок Апокалипсиса не задевает, а лишь скользит по поверхности их, то это делает его толкование бессильным особенно для наших трагических дней. Разумеется, это бессилие не было личным недостатком св. Андрея, как экзегета. Вряд ли кто другой из современников сумел бы выполнить такую задачу лучше его. Тут мы имеем дело с грехом и бессилием целой эпохи, когда христианское общество, оскопленное от хилиастической надежды, не следовало за великими учителями–отцами Церкви, а отождествляя себя с полной богооткровенной истиной, истощало себя в церковных интригах, догматических спорах, в риторике и дворцовых переворотах (или извращенной половой жизне), в борьбе цирковых партий и в восторгах пред победившими наездниками. Всё это вопияло о возмездии и прещении.

И это прещение явилось. Наступили времена самые печальные, какие только переживало человечество. Мир, т. е. всё пространство, занятое империей, был в огне и крови. Бурная пора переселения варварских народов началась под влиянием толчка, данного кочевниками из Азии, и продолжалось 4 столетия. Одни народы, согнанные со своих насиженных гнёзд, ворвались в пределы Империи и соединились с внутренними варварами, за ними вторглись другие. Остготы, Вестготы, Сарматы, Квады, Аланы, Вандалы, Маркоманы, Лангобарды вооруженные, с женами и детьми и со всем скарбом, шумными потоками неслись из провинции в провинцию навстречу какому‑то неведомому будущему. Такие нашествия сопровождались повсюду разгромом городов античной культуры. Теперь никто в этих славных некогда городах не мог спокойно отдыхать у своего очага. То, что вчера считалось богатством, сегодня оказывалось прахом и лежало в развалинах, кто вчера был властью и ограждал кое‑как права, тот сегодня сам был в оковах. С варварской жестокостью жители избивались или были уводимы и продаваемы в рабство, в том числе епископы и пресвитеры. Понятие родины, освещенных веками границ, понятие права были вырваны с корнем. Всюду плач, многие образы смерти. В ту пору «не было на земле ни добра, ни зла, ни Бога, ни Его Закона. Царило лишь право сильного, ежечасно попираемое силой ещё большей». Упадок культуры вызвал упадок и церковной образованности. Это было как бы междуцарствие в Царстве Божием на земле.

Только IX–й век принёс новые времена. Варварские народы, наконец, осели на захваченных местах. Христианство античных народов стало малиться, а на северных территориях бывшей Империи зарождались новые центры религиозного воодушевления и политических интересов. И вот, история человечества с какой‑то невинной торжественностью начинается вновь.

Образы святых апостолов, мучеников, подвижников, Отцов и учителей Церкви производили на умы этих варварских народов неотразимое впечатление. В нетерпеливых восторгах пред истиной они покидают своих старых деревянных идолов и принимают Христианство. Вера в существование высшего мира, откуда исходит таинственной влияние на военные удачи и на все земные дела, была тогда обострена у этих взрослых детей до крайней степени. Отсюда проистекала их робость ума при всей дерзости на кровопролитие и насилие. Конунги и предводители этих народов наперебой ищут освящения своей власти у Церкви. Но несчастие этих варваров было в том, что как раз в это время папы решили сбросить с себя долг подчинения Византии, налагаемый на них старой теорией императорского права, и при попустительстве святых своей Церкви вступили на путь подлогов, узурпаций и погони за призраком мировладычества.

Христианское пророчество о «Едином Стаде и Едином Пастыре» они подменили язычески кровожадной мечтой, будто Риму предназначено вечное господство над всеми народами. Варвары, легковерные и безрассудные, как дети, не умели отличать подлинной истины от подделки, обмана от действительности, и под влиянием пап полагают не в Византии, а у себя в варварском мире, начало самостоятельному исканию Империи, т. е. общечеловеческого государства, как вечного царства мира. Эта подброшенная им несчастная мысль представлялась им задачей священнейшей и самой неотложной после былого периода анархии, бесправия и хаоса. Крушение этой первой попытки и распадение великой Карловой монархии привело к образованию национальностей, никак не объединимых с Французской– Немецкой, Итальянской, Английской и, вне этой системы, – Славянской. Но идея универсального государства с тех пор никогда не переставала воспламенять воображение этих новых народов.

На основании учения Андрея Кессарийского в Византии и в Новой варварской Европе христиане с покаянным волнением среди общей паники ждали, что в наступающем 1000–ом году земля станет добычей серного дождя с неба и все предстанут на Страшном Суде. Пасхалии, летописи, государственные хартии и даже частные договоры конца X–го века обычно обрывались словами: «terminemundiappropinquante» (конец света близок – пер. ред.) – т. е. в виду приближающейся кончины мира, – то‑то и то‑то.

Но тут возгорелась братоубийственная распря двух главных и более образованных Церквей– Латинской и Греческой. Можно было бы думать, что враждующие перво–иерархи, принадлежавшие к старой отходящей культуре, упрекая друг друга в извращении Апостольских заветов, будут в страхе и эсхатологическом волнении прибегать к доводам, главным образом почерпнутым из судной символики Апокалипсиса. Но, как это ни странно, вся полемика, полная измышлений и страстей, здесь развивалась на казуистической и бесплодной почве. В сущности же она была вдохновляема не утихавшим даже пред лицом ожидаемого Страшного Суда национальным высокомерием с той и другой стороны, завистью и захватными иерархическими вожделениями, предметом которых были эти же новообращенные варвары.

В Византии при новом расцвете богословской и светской образованности, с патриархом Фотием во главе, не появилось ни одного сочинения, которое по влиянию могло бы быть поставлено в уровень с комментарием Андрея Кессарийского. Толкование Арефы, епископа также Кессарии Каппадокийской, написанное в IX–м веке, в точности неизвестно когда, высказывает лишь мысль, что черты Вавилона присущи не одному первому Риму, но в такой же мере и второму Риму, т. е. Константинополю. В остальном оно не возвышается над шаблоном. Мешала тут однобокая эсхатология и ещё более обострившаяся, после разрыва с Западом, национальная гордость греков и особенно их высокомерный взгляд на Христианство: что оно никаких существенных задач за пределами Византийской Империи иметь на земле не может. Это сообщало трудам экзегетов того времени характер бессильных риторических парафраз и компиляций, и делало для них совершенно непонятной мощную и полнокровную символику Апокалипсиса.

Между тем, напророченный 1000–й год миновал благополучно, и расчет Андрея Кессарийского о пришествии Христа и кончины мира не оправдался. Это показало также, что и его понимание тысячелетнего Царства было ошибочно. Но Христианству от сознания этой ошибки становилось не легче. Кроме тоски обманутых надежд на Христианство готово было обрушиться испытание гораздо более тяжелое. Дело в том, что новое варварское Христианство Запада с глубоким убеждением чувствовало себя хранителем всей полноты новозаветного откровения и считало себя призванным к мировому господству. А между тем на Востоке, равно как и на Западе, мечом Магомета уже были завоёваны: вся Аравия и Сирия, Персия и Палестина, часть Малой Азии, Египет, северная Африка, главные острова Средиземного моря и большая часть Испании – все это страны, прославленные в истории Христианства. Корме того, каждый год должно было ожидать последних уничтожающих ударов на остатки Христианского мира с двух сторон: с Востока на Константинополь и с Запада через Пиренеи на государство Франков. В огромных же халифатах, раскинувшихся на три части Света, мусульманство импонировало своим высоким светским просвещением и изысканностью нравов, но в то же время пугало и отталкивало своим религиозным изуверством, легко выливавшимся в единодушные военные действия против христиан. Под влиянием страха и соблазна толпы христиан в этих халифатах без особенных колебаний переходили из церквей в мечети, и многие ренегаты заняли высокие посты при дворе калифов, чем содействовали ещё и политическому возвеличению Ислама, поднявшегося тогда на степень гораздо более высокой культуры, по сравнению с молодым варварским Христианством.

Что могли думать и чувствовать при виде этой «ночи, объявшей землю», набожные люди свободных христианских стран? Им оставалось только сознание своих грехов, недостатков и покаяние братоубийственных междоусобий, в которых они истощали свои силы. И вот жажда очищений и покаянных паломничеств к святым местам охватила с необычайной силой эти воинственные христианские народы. Десятки тысяч людей, ежегодно возвращавшиеся с мусульманского Востока к себе домой, были живыми свидетелями, как там под игом нечестивых изнывали оставшиеся верными христиане, и какие там совершаются фанатические поругания дорогих святынь.

С неописуемой мукой и ужасом слышали всё это ревнители Церкви и люди меча, употребляемого столь преступно друг против друга. Они начинают настойчиво прибегать к Апокалипсису и в новом понимании его видений и символов искать объяснение происходящего. И вдруг их детским умам становится ясно, что «звезда, падшая с неба» (IX, 1–11) – это ложное откровение Магомета, а «Саранча» – это неисчислимые полчища сарацин. И что с этим врагом Христианству должно считаться не речами с кафедры, а мечом в открытом поле. И только в этом меч может найти себе оправдание. Это было поистине новое откровение для Христианства, дотоле исключительно миролюбивого. И вот это откровение загремело, как труба с неба на всем Западе. Явились вдохновенные проповедники мировых битв против Ислама. По голосу их императоры, короли, рыцари, горожане, крестьяне, произнося обеты пред алтарём и освятив церковным благословением своё оружие, стали собираться в ополчения и двигаться на Восток. Оставшиеся дома горячими молитвами и всевозможными жертвами устремлены были туда же. Под стенами Иерусалима по намёкам и символам Апокалипсиса богословы и простые воины старались вычислить «таинственные пять месяцев» – предназначенное время господства ложного «откровения» Магометова, и угадать желанный час падения этого могущества нечестивых. Но то были скорее опыты мантики, нежели экзетезиса и здравых объяснений.

К сожалению, религиозное вдохновение этих походов не смогло удержаться первоначального идеала. И главным виновником того были папы, которые проституировали их. Они направили «крестоносное ополчение» не только против мусульман, но и против восточных христиан, с целью мечом, грабежом и насильственным обращением осуществить свою мечту о мировладычестве и возвеличить себя ещё больше. Это привело всё крестоносное движение к весьма печальному концу.

Так рыцарская цивилизация примирилась с яростным религиозным индифферентизмом.

{На обороте листа:

Зародыши одержимости были почти в каждом человеке средних веков.

Народ в сердце своём оставался вполне языческим. Он ненавидел Христианство, а теперь ненавидел «обетовавшего спасение и уготовавшего только муки». Но больше всего народ ненавидел Церковь неверную, предательскую, распутную и коварную, Церковь, которая в ненасытной жадности вымогала последний грош у крестьянина и последний кусок земли у дворянина. Только представление об аде и адской каре удерживало в узде народ.

Надо было победить врага на его же духовной арене.

Надо было до глубины почувствовать тайный укор себе.)

Однако положение латинского Христианства, не перестававшего считать себя единственным хранителем абсолютной истины, и у себя дома исполнено трагизма. После IX века Церковь в варварском мире явилась главной и почти единственной строительницей культурной жизни. Она, сохранившая среди бурь переселения народов начатки наук, искусств, права, хозяйства, мирных отношений, теперь учила всему этому новые народы. Каждая победа Христианской религии и Церкви была тем самым победой и культуры. Но, конечно, не это было главным и основным призванием Церкви. Потому настоящему служению Церкви предстояли ещё большие испытания.

Первое из этих испытаний было в том, что Церковь в своём победоносном распространении здесь неожиданно встретила преграду в ином религиозном движении, не христианском, также сверх–национальном, таком же прозелитическом и также строившем культуру. Весьма загадочное движение это имело на одном своём крыле аскетов и исповедников, не боящихся страданий, на другом – исступленных оргиастов плоти. Эта странная религия двух богов была Манихейский гнозис, обновлённый провансальскими евреями. Охватывая север Италии и юг Франции, – страны, с наиболее культурным в то время рыцарством и с многолюдными иудейскими колониями, – эта религия отрицала святое начало творения и Промысл Божий в истории Христианства. Она разбивалась на несколько сект под именами павликиан, богомилов, кафаров, альбигойцев, люцифериан, но сохраняла сходство организаций и непримиримую вражду к Церкви, упрекая её предстоятелей в омирщении и всевозможных пороках, но меча против Церкви не поднимала. Если эта странная религия тогда ещё не решалась высказывать своего последнего слова и лишь многозначительно намекала на некоторую хранимую ею тайну, – то Церковь поспешила отгадать эту тайну: это оправдание Сатаны в его отпадении от Бога и ожидаемый и подготовляемый в будущем равнобожеский культ ему.

Столкновение этих двух столь противоположных религий было неизбежно. Но в этом столкновении Папская Церковь забыла, что подобные испытания ниспосылаются, как Крест, т. е. путь принятия вины на себя в заблуждениях противников, пренебрегла евангельскою заповедью терпения и любви. Она побудила более грубое и фанатичное рыцарство северной Франции совершить в зараженных странах поголовное избиение еретиков, и этот поход назвала «крестовым». Это было роковою ошибкой. Правда, тёмная природа Манихейства тут подтвердилась, ибо после гонений оно не просияло, как это было всегда с Христианством, а омрачилось ещё больше. Но омрачилась также и сама иерархия Латинская, взявшая на себя это кровавое дело.

Альбигойцы были сломлены физически, но преемственная душа их осталась и ушла в подполье. Там, в подполье они утратили философски–спекулятивное ядро манихейского учения. Ещё более заостряясь и накопляя злобу против Христианства и жажду его разрушения, эта религия заимствовала у евреев формы эзотерической организации и напряженнейшую ненависть уже не только против Церкви, но и против самого «Галилеянина». У испанских же арабов заимствована была онтология черной магии. Так рядом с Церковью поднялось на Западе устойчивое здание еретической мистики, которая, предаваясь экстазам падения по ритуалам неистовым и страшным, старалась в противовес благодати Иисуса Христа установить связь человека с целым лабиринтом тёмных сил. С тех пор западное, вплоть до нынешнего «века разума», Христианство не могло избавиться от ужасных кошмаров демономаний и жило под угрозами этой черной религии. Иногда же чувство близкого присутствия Сатаны и его вседержительства – ubiquedemon (дьявол есть везде – пер. ред.) – обострялось там до высочайшей степени трагизма.

{На обороте листа:

Натужно и лицемерно исповедующие Иегову, асердцем будучи на стороне языческих богов, этот (эти же?) дети преступления…См. 138, 139

Это два враждебных лагеря, вечно злоумышленных друг другу…

Прочная пустыня души

Целый мир злобы поселил обоих…

Это было тёмное беспредметное вдохновение злости…}

Приблизительно в это же время на арену исторической жизни варварской Европы, где все богатства состояли в земле, т. е. в ленных и наследственных владениях, и этот порядок считался установленным Божественной волей и потому окончательным, выступает ещё один фактор, – евреи, изгнанные Багдадскими калифами из Вавилонии за безбожие, ростовщичество, обманы и вносимое ими нравственное разложение, они в XI веке массами двинулись на Запад и расселились по Испании и Франции, где и до того были немалые иудейские колонии. И здесь начали свою новую роль в Христианстве. Евреи ненавидят Христианство за то особенно, что оно объявляет отверженным этот народ, претендующий на исключительное внимание к себе Провидения. С этих пор вся жизнь их обратилась в злобное и завистливое наблюдение за Христианством. Постоянное муравьиное прилежание к делам других, к делам Христиан придало им действительную власть.

Таким образом, Христиане и Евреи, как и в первые века, опять оказались друг против друга, подобно двум враждебным лагерям, но теперь иудеи не могли мечтать о замене веры христиан положительной иудейской религией, так как у них таковой не было. У них были лишь обломки обрядов, опустевшие от Шехины и двусмысленного ожидания. Эзотерическое же устройство кагалов и хранимая ими какая‑то тёмная тайна поразительно совпадала с мистикой альбигойского подполья. Потому с этой стороны евреям приходилось только защищаться. Но евреи принесли с собой в Европу ещё иную религию, от которой приходилось защищаться и самим христианам, эту воинствующую религию денег, – денег, как отечества, как свободы и силы. И на этом фронте они скоро пошли в наступление против средневекового христианства.

Рыцарское Средневековье по самой аскетической природе своей презирало сбережения и барыши. Никаких далёких перспектив для жизни на земле оно от святоотеческих времён не унаследовало и жило под давлением одной мысли о близкой кончине мира и Страшного Суда. Понятно, что проценты казались чем‑то омерзительным и неоднократно были запрещены под угрозой отлучения от Церкви. Евреи, издревле усвоившие понятие «денег, которые плодят деньги», оказались монополистами ростовщического капитала, но внушали отвращение и ужас. Для жизни им отводимы были особые кварталы в городах. На платье их обязывали носить желтые нашивки, как знак богоотверженности, но деньгами они от всего откупались и всё превозмогали. Не смущаясь папскими анафемами, т. к. они были пронзены проклятиями гораздо более тяжкими, они постепенно воцарились в этих новых христианских странах над всем тем, что разоряло и феодалов и простолюдинов: податями, таможенными сборами, долговыми расписками, закладными векселями, процентами. Они умели так искусно нырять между интригами, так искусно опутывать людей своими займами. Нередко короли назначали их министрами финансов и сборщиками податей. Нередко народ христианский был отдаваем им на откуп промотавшимся владетелем, лишь бы была уплачиваема ему условленная аренда. Поэтому золоту, текущему в еврейские сундуки, народ придавал ужас крови, выкачиваемой из тела христиан. Но так как в этом христианском мире было много лжи, то на это Евреи отвечали наглой, а иногда справедливой критикой всех христианских идей и учреждений во имя якобы разума, а сами вместе с тем являлись главными хранителями и распространителями тайных наук: алхимии, черной магии, астрологии, обыкновенно употреблявшихся в те времена для преступных целей.

Всё это в глазах святых ревнителей Церкви представлялось, как величайшее несчастие, обрушившееся на Христианство, и подтверждало страшный образ Апокалипсиса о присутствии в жизни невидимой, но крайне деятельной Сатанинской силы – о Драконе, низвергнутом на землю.

Когда терпение народов истощалось, происходили массовые погромы и изгнания Евреев из Испании, Португалии в XV веке, из Германских городов, из Итальянских в XVI веке, затем из Англии. Но никакие изгнания и насилие не могли помочь делу Христианства. Евреи успели войти в жизнь новой Христианской Европы не только как болезнь, но и как неотъемлемая часть. Кроме черных наук и силы, которую давали деньги, Евреи среди Христианства, оскопленного от хилиастической надежды, были сильны тем, что у них одних в Новой Европе были открыты глаза на великие возможности, предстоящие человечеству.

Они одни несли надежду светлого будущего на земле, хотя эта надежда была у них двусмысленной: не то ожидание мессианских дней, не то ожидание «иного Мессии».

К сожалению, папство не поняло апостольских задач, диктуемых этим новым испытанием. Оно и тут для победы над врагами вступило на путь огня и меча, насильственных обращений, конфискаций имущества, поголовных изгнаний и чудовищных жестокостей. С этих пор образ инквизитора, восседающего на своем трубиноле среди орудий пыток, пылающих жаровен, железных решеток, деревянных станов, полосных клещей для вывертывания членов, окруженного доносчиками, палачами, свидетелями и другими участниками допроса, этот образ как бы остановился в памяти народов.

{На обороте листа:

Только священство есть божественное установление, Империя же дело рук человеческих.

Образовал подпольный орден, связывающий своих адептов единством исторических обетов.}

Это вступление (часть текста закрыта наклейкой) против альбигойцев и против евреев (часть текста закрыта наклейкой)вало догматических оправданий (часть текста закрыта аклейкой) Кессарийского и идей бл. Августина теологами сделан был губительный по своим последствиям вывод, будто Град Божий уже осуществлён и даже не во вселенском Христианстве до его разделения, а исключительно в западном варварском Христианстве, возглавляемом папами, и что эта Церковь UnaSancta – единоспасительна и непогрешима в учении и путях истории, а все другие Церкви -суть схизмы, добыча диавола, и им уготован ад.

Но можно ли апостольски доказать святость подобных притязаний иначе, как святостью жизни и дела? Учение Евангелия, которого папы выдавали себя провозвестниками, требовало от них чистоты больше, чем от кого бы то ни было, тогда, как каждый присваивал себе слишком гордую идею о своей божественной миссии, а между тем их жизнь часто бывала ужасна. И вот теми же теологами создан был догмат, что пороки и падения иерархов не имеют значения для святости творимого ими дела. Это окончательно развязало им руки и поставило по ту сторону добра и зла.

Это сделало латинскую клерикальную организацию воинственной, но совсем не в христианском духе, и отдаляло её от апостольского предания ещё дальше и бесповоротнее. С целью оправдывать такое извращение экзегетам приходилось закрывать глаза на обмирщение папства, на господствосимфонии на всех ступенях иерархии, на преступную игру папской политики против государственной власти, на позорную жизнь самих пап, на истерию и эпилептические эпидемии беснования в женских монастырях, на успехи черной религии. Схоластикам приходилось насиловать механизм своей мысли, чтобы доказывать, что сатана здесь связан, а Христос торжествует.

Но это привело как раз к противному. За образы Апокалипсиса на Западе всё чаще и чаще начали хвататься как оружие защиты против тирании и безнравственности Римской курии. Особенно во временатрагических столкновений Пап с германскими императорами, когда многие набожные люди, в тревоге за свою вечную участь, страстно искали слов, на которые можно было бы опереться и которые с достаточной силой могли бы заклеймить зло сложившейся клерикальной системы, построенной на демоническом властолюбии, на жестокости, узурпации и на подлогах. И вот, в Апокалипсисе они находили эти слова. Образы «Вавилонской Блудницы», сидящей на звере и опьяняющей все народы вином блудодеяния своего, казалось, как нельзя лучше выражали существо дела. Германские же Императоры, Генрих IV и особенно Фридрих II, английский король Ричард Львиное Сердце, в порывах обличительного пафоса, с глубочайшим убеждением и во всеуслышание христианских народов относили эти символы прямо к Папству. А папы также во всеуслышание прилагали образ Зверя к Императору и Империи.

Правда, всё это имело значение скорее ругательства, нежели экзегетических прозрений, тем не менее, небывалое потрясение охватило умы и совесть всех сословий средневекового общества. Немецкая же Империя, долженствовавшая служить образом вечного мира, была повергнута в нескончаемое замешательство и опустошительные войны.

Но из этих усилий мысли, стремящейся к освобождению, и из порывов нравственного негодования люди того времени не могли создать целостного и плодотворного понимания домостроительства Божия на основании Апокалипсиса. Препятствием к тому служили: во 1–ых, схоластический метод мышления, калечащий умы теологов, и во 2–х, грех слепой и суеверной религиозности, который был общий у обличителей и обличаемых. Но всё‑таки, с тех пор образ «черной религии», т. е. Дракона, низвергнутого на землю, и особенно образ «Блудницы» и «Зверя», приобрели трагическую выпуклость в религиозном сознании западных народов и стали направлять их к определённым решениям в будущем, а толкователей Апокалипсиса побуждать к новым исканиям.

Однако, понимание Апокалипсиса им не давалось потому, что оно имело память греческого Христианства и Латинского, но понятия слова Христа как самобытной веры не имели.

И вот более бескорыстный и захватывающий интерес к Апокалипсисус его хилиазмом начинают возбуждать не люди меча, а Вальденцы, деревенские ткачи, и на исходе XII века нищенствующие монахи и особенно францисканцы–спиритуалисты – вот кто первый почувствовал новый перигелий Солнца правды–Христа. Теми же настроениями были охвачены итальянские школы иконописи и замкнутые цехи рабочих, занятые постройками храмов, особенно когда число этих мечтательных каменщиков увеличилось в эпоху грандиозной готической архитектуры. В этом брожении иногда загорались подлинно пророческие прозрения о том, что христианское общество идёт по неверному пути, и совершенно по–новому осмысливавшие историю, эти прозрения вылились, наконец, в учение о «Вечном Евангелии». Аббат Иоахимдель Фиоре (1141 — 1201) (Иоахим Флорский — прим. ред.), Герард (Герардин - прим. ред.), Иоанн Пармский, Петр Оливье, Данте – главные выразители этих идей – были люди высокого религиозного настроения, большой душевной чистоты и смирения. Потому их речи звучали неотразимо, как голос самого неба. Не покидая почвы Церкви, они сосредоточили внимание западных народов на том, что Апокалипсисом обещано новое откровение в Христианстве, – обещан Суд над Блудницей, победа над Зверем и наступление блаженного Мессианского века на земле, когда Сатана будет связан. Ту блаженную эпоху в противоположность наличной папской Церкви эти энтузиасты называли «Царством Святого Духа», в которое на равных правах войдут, а может быть, даже и с преимуществом и Христиане восточных Церквей. Тогда же совершится обращение евреев, о котором говорит апостол Павел (Рим. XI,25–26)и обращение мусульман, от которых теперь приходится Христианству переносить столько унижений и бед.

Мир не слыхал учения более утешительного. Несмотря на некоторые детские ошибки, учение это с неудержимой быстротой охватывало умы и высоко поднимало современников над повседневными нуждами и несчастьями, внося в жизнь великую надежду. Так учение о 1000–летнем Царстве стало для того времени и теорией прогресса, и социологией, и каноном красоты. С тех пор сладостное ожидание не конца мира, а просияния Христианства, – не гибели, а возвышения Церкви уже никогда не умирало на Западе, но эта идея хилиастического блаженства не отрицала идеи Страшного Суда и пакибытия, а лишь раздваивала эти моменты христианской эсхатологии, ставя один впереди другого.

Конечно, это опрокидывало ложный догмат о якобы уже осуществлённом Граде Божием в Римской клерикальной системе. Поэтому папы налагали анафему на эту проповедь, разыскивали её пытками инквизиции и карали как ересь смертью на кострах, причем пострадала лучшая часть ордена францисканцев. Но папы были бессильны искоренить ненавистное им учение, так как оно верно улавливало главные расчленения домостроительства по Апокалипсису, который сама же Римская Церковь признавала книгой канонической и апостольской, да и тайных иоахимитов было немало среди епископов и аббатов.

Что же принесло это пророческое движение Западным народам? Не отвергая иерархии, оно дало вкусить святым душам свободу индивидуального горения, в котором вера и любовь главенствуют над повиновением букве и обряду. Оно возбудило чувство всехристианского братства и уважения к другим Церквам, столь попранное папской политикой. Отвергнув бесплодный и мучительный призрак Империи, находящейся в вечном противостении со своими притязаниями, оно провозгласило необходимость какой‑то иной монархии, не от папства происшедшей, а рождённой из мистических недр Христианства и наследующей универсализм Римской Империи (Данте). Но где, как и когда это может осуществиться – ни для кого не было ясно.

Помимо этого чисто церковного и главным образом монашеского движения в средние века и в городах не было и не могло быть никакого революционного идеализма и никаких новаторских попыток, которые бы не облекались в религиозные формы. И все они, так или иначе, искали и, как им казалось, находили в священной фантастике Апокалипсиса неиссякаемого возбудителя. В каждой стране, в каждом городе латино–германского Запада люди с горячей головой и всякие беспокойные политические мечтатели с неусыпным рвением переводили с латинского на народные языки Апокалипсис и. ссылаясь на него, продолжали проповедывать, что Meretrix Magna (Великая Блудница – пер. ред.) – это господствующая Латинская церковь и поддерживаемый ею феодальный строй, лежавший столь тяжким бременем на крестьянстве и служивший помехой возрастающему расцвету городов, нуждается в полном преобразовании и даже ниспровержении, и что на смену всего этого грядёт новая эра – Царство свободы и справедливости, которое явится скоро.

Новая эра действительно стучалась в ворота городов и замков, но это была не эра религиозного вдохновения и хилиастического блаженства, а нечто иное.

Крестовые походы начались с необычайным религиозным воодушевлением. На протяжении двухсот лет 7 раз были подымаемы из западной Европы ополчения в сотни тысяч человек. Это требовало величайших усилий и неисчислимых экономических жертв. Тут соединялись в совместном подвиге сыны Франции, Испании, Италии, Германии, Англии, Скандинавии с целью, наконец, там, в Иерусалиме, утвердить вершину святого порядка вечного царства Благодати и мира. Верили, что великолепие небесного Иерусалима снизойдёт на развалины Иерусалима исторического, попираемого язычниками. Но всё это окончилось неудачей и жестоким посрамлением Латинского Христианства. Главной причиной тому было отсутствие общей государственной власти у христиан и упорнейшее противодействие со стороны пап к созданию такой власти. Эта неудача открыла для западных народов дверь к религиозному сомнению, привела главный рыцарский орден к черной религии и упадку, содействовала возвышению антиклерикальной королевской власти, проникнутой римским языческим духом. Так мировой теократический режим Западной Церкви подломился, и положено было на Западе начало постепенной секуляризации жизни. Сначала робко, а потом смелее и решительнее люди научаются думать, трудиться и управлять государством без религии, чему всеми силами тайно и явно содействовали Евреи, оказавшиеся удивительно приспособленными для такой задачи.

По мере упадка феодального строя и развития промышленности в городах и торговли, Евреи из ростовщиков превращаются в банкиров, финансистов и решительно вторгаются в судьбу Европейского Общества и государства, и приобретают политический вес. В то же время они содействуют установлению торговых сношений с восточными рынками, которые им были знакомы лучше, чем кому бы то ни было. Под их же значительным влиянием создаётся в городах новый экономический строй вне–религиозный, аморальный, который послужил началом капитализма. Порвались все связи феодальной верности абсолютизму. Всегда мечтающие царствовать над миром, если не через Мессию, то при помощи золота, и привыкнув действовать тайно хотя бы из чувства самосохранения, они во всё стали вносить материалистический дух атеизма, и не было на Западе умственного религиозного или политического движения, враждебного религии Иисуса Христа и мировому теократическому режиму Церкви, которого Евреи не поддерживали бы. Против этого папская Церковь опять не сумела придумать никаких средств, кроме костров и инквизиции. На этом собственно оканчивается религиозная гегемония Западной Церкви в Христианском мире.

Радикально изменилось основное понятие государства, отношение между правителем и управлением. Все обязанности управления, исполнявшиеся до тех пор феодальной аристократией, епископами, коммунальными магистратурами, перешли в руки целой лестницы чиновников и королевских делопроизводителей.

Идеи Петра Пустынника (Пётр Амьенский – прим. ред.), которые питали всё средневековое рыцарство, повсюду объявлены были предрассудками, суевериями. Теперь Христианство не содрогнется и не подымется больше при мысли о бедствиях Иерусалима.

В это время, т. е. в XIV веке, на славянском Востоке – этом самом глухом углу Христианского мира – произошло иное решительное дело, которое показало, что Церковь, несмотря на разделение иерархии, мнящей себя «владыками» Церкви, осталась в своём мистическом существе е д и н о й.

Как бы в ответ на ребяческие слёзы об утрате Палестины, на надрывающиеся вопли всего Христианства о преступном своекорыстии Пап и о бессилии христианского Рыцарства в этих мировых битвах против мусульман, – здесь, на славянском Востоке, Церковь в великих родильных муках апостольски родила начаток новой верховной власти, несущей в себе тайну самораскрывающегося космоса и преображения мира. Он, как ребёнок, вышедший из лона матери, самостоятельный и самовластный. Рождая его, Церковь от него освобождается. Эта власть продолжала расти и крепнуть, держась независимо и против Византии, и против Рима. Она проявляла в собирании земли вовсе не варварскую последовательность, и в заботах об утверждении Христианства в своём народе вовсе не варварскую мудрость. При детском мышлении, она оказалась вовсе не по–варварски способной подымать свой взор за пределы собственного полу–деревенского государства и смело исповедывать идею своей будущей универсальности. Располагая беспредельной повелительной силой, она скоро сокрушила могущество мусульман в самом его диком и свирепом воплощении – закалённых в победах татарских орд, принявших Коран и образовавших огромные военные становища: царство Казанское, царство Астраханское, царство Сибирское, ханство Крымское. Так бутафорские небеса, которыми Коран пытался покрыть всю землю, рухнули. Ислам безвозвратно потерял мировое господство, и страх перед его оружием рассеялся.

Только в Апокалипсисе, этой книге столь больших горизонтов, русские книжники и государственные деятели того времени могли находить ключ к пониманию столь грандиозного свершения, вторгшегося, как ч у д ов цепь наличной исторической действительности. И русские люди непоколебимо уверовали, что эта Власть и есть «Чадо мужска пола», которому надлежит в будущем «пасти все народы жезлом железным». Здесь происходит прорыв истины Бога Христа сквозь плотскую оболочку существования Церкви.

С тех пор жизнь русского народа стала апокалиптически пронзённой. Но Апокалипсис – это книга слишком больших глубин и горизонтов. Этот же народ был всё‑таки варварским, т. е. невежественен, груб, жесток, малодушен и жаден до чужого. Из этого великого дара избранности он попытался сделать себе основание для себялюбивой замкнутости и презрения ко всем другим народам, как нечестивым, для хищнического захвата соседних стран и т. п. Это сделало дальнейший рост его крайне болезненным.

Ещё более обостряло эту болезненность то, что единственным истолкователем путей Божиих для нового народа этого являлось духовенство, державшееся старых византийских образцов политического мышления. Потому русские люди дальше идеи о «третьем Риме» пойти никак не могли. При таких условиях могла ли быть речь о создании целостной и путеводной философии истории, т. е. понимания Апокалипсиса?

Однако, власть эта пережила смутное время 1613 года и смену династий, проявила дивную братотворящую силу в присоединении Малороссии, вышла целой из реформ Петра I и стала расти дальше. Совне облекшись в псевдоклассические формы Империи и просвещенного деспотизма, она, тем не менее, старалась оберегать в народе его детский идеал «Святой Руси» от соблазнов и идейных бурь, несущихся с Запада, ибо в глубине своего сознания несла, как мучение совести, некую нравственную интуицию: предельный идеал совершенного о Христе Общежития – вселенского Града Божия. На своём пути она переживала периоды болезней, когда у неё почти совсем угасало чувство мистического призвания, и небо, распростёртое над своим народом, переставало казаться священным. Но это было болезни роста и дальнейшего усиления, показывающие, что она готовится для какого‑то великого дела в будущей религиозной развязке, имеющей наступить при решительном столкновении Царства Христова с Царством Зверя.

Вот почему чувство всемирно–исторических задач, долженствующих быть выполненными этой властью, с тех пор никогда не угасало ни на Руси, ни на порабощенным мусульманами христианском Востоке. На Западе же лицедеи католического и протестантского монархизма удивлялись проявлению столь могучего Самодержавия, но принимали его, как за лишний случай варварского деспотизма на почве извращенной греческой схизмы, и со злобной удовлетворённостью следили за каждым его ослаблением.

Чтобы возвыситься до понимания этой положительной тайны общехристианского домостроительства, начавшей совершаться в столь мало- культурных условиях, Западному Христианству потребовалась длинная цепь несчастий, моральных и политических потрясений. От многого внутри себя надо было отрешиться.

Эти потрясения не заставили себя ждать.

Гуситское движение, вспыхнувшее в славянской Чехии, жадно вобрало в себя все хилиастические мечты и революционные идеи, бродившие на Западе, и все горькие злобствования против роли Папства в Церкви. Но отстаивая необходимость для мирян Причащения под обоими видами, признавая иерархию, почитание икон и святых, гуситство сохранило облик Церкви и тем уберегло западных славян от реформации. Апокалиптический же образ Meretrix Magna, т. е. Кровожадной Распутницы, «сидящей на семи холмах», давал опру религиозному негодованию и критике последователей Гуса. В противность бездушным умствованиям тогдашних богословов–схоластиков, это была живая философия истории, примитивная, но бушующая в сердцах, и неудержимо побуждающая к действиям. В видениях 1000–летнего Царства последователи Гуса – Ян Жижка и Прокопы (Прокоп Великий и Прокоп Малый – прим. ред.)–с трагической восторженностью находили для себя источник новой мистической морали и оправдание меча. Мечом, якобы, должен быть расчищен путь и ускорено наступление 1000–летнего Царства святых на земле. Это верование сразу обращало мирных славянских поселян в грозных воителей Церкви – таборитов, способных оказывать сопротивление нескольким «крестовым» ополчениям немецких феодалов и всякого сброда, поднятых папами из своего позорного Авиньонского плена против Чехии. Но так как пражские доктора теологии и не подумали искать религиозной опоры в Восточной Церкви, а рядовые гуситы оказались совершенно бессильны отмежевать себя от еретических течений, примкнувших к их делу, то это привело восставших к тяжелым разочарованиям.

Однако гуситское движение не осталось без плода. Оно воочию показало неосновательность притязаний латинской иерархии на гегемонию и помогло западным народам понять, что папизму должны быть противопоставлены не секты и ереси, и не мистическая мечтательность, а Истинная Церковь вкупе с Богоданной Государственной властью и что 1000–летнее Царство не цель для военных предприятий, и не есть задача для усилий какого‑либо одного поколения людей вне всякой связи с общей жизнью человечества, а драгоценнейшее обетование о Чуде, которое в свой день и час низойдёт, как откровение из отверстых небес в сердца всех народов христианских.

---------------

После того, как надломился мировой теократический режим Папства, народы Запада не бросились восстановлять его.

Напротив, повсюду, точно по какому‑то мановению, начинается странный переворот в вековой психике и в настроении человеческих умов. Переворот этотпроизвёл потрясение во всех трёх религиях, опирающихся на одну и ту же библейскую космологию. Начался он в мусульманстве ещё в VIII веке в Багдаде, затем расслоил иудаизм и, наконец, охватил Христианство, внося в умы уверовавших варваров настоящую трагедию познания.

В чем же заключался этот переворот? Ещё недавно люди решительно не могли себе представить существование мира без Бога и дел человеческих без вмешательства потусторонних сил. Теперь же люди смотрели на небо, смотрели на землю и никаких следов присутствия Господа Бога там не находили, жадно и добросовестно исследовали природу и ничего сверхъестественного в явлениях её не оказывалось.

Но Папство, порвавшее с апостольским преданием, теперь уже не могло понять выпавшей на его долю задачи. Здесь иерархиям всех Церквей, муллам в мечетях и раввинам синагог послано было испытание смиряющее. Оно должно было им показать, что в религиозном откровении ещё не всё дано, что есть некоторые вещи, которые могут быть открыты лишь после того, как самостоятельная человеческая стихия до конца испытает себя и осознает свои границы. Это содержащаяся во Христе Тайна о Человеке и мире. Папство же, мня себя сосудом полной Истины, с бешеной злобой и проклятиями стало воздвигать костры против свободных исследователей природы и тем ещё более обличало пустоту своих собственных схоластических учений о мире. Конечно, никакой террор не мог задержать этого движения умов. Герои нового познания теперь уже не уходили в подполье, а продолжали открыто создавать независимую науку, празднуя одну победу за другой. Духовная мощь Церкви была надломлена. Все начали рассуждать о священных предметах и сомневаться в них, выводить новые заключения, чувствовать ужасающую пустоту церковного учения, с диким воодушевлением слушать курс революционных учений о власти Церкви, которая должна быть только духовной, как того хотел Христос.

Так постепенно космос выделяется из лона этих трёх религий и становится пред людьми, как нечто совершенно независимое от каких бы то ни было религиозных верований. Сам собою повсюду наступает конец мучительнейшим страхам пред папскими проклятиями, пред властью Сатаны и пред грядущим Судом последнего дня. Пытки, инквизиция, костры – всё это должно было отойти в область прошлого, как тяжкий сон. Предоставив делу личного усмотрения веру в Бога Творца и будущую жизнь, ученые арабы, отщепенцы от Корана, христианские гуманисты, отошедшие от Церкви, и евреи, порвавшие с Синагогой и кагалом, протягивают друг другу руку через голову своих враждующих религий, легко столковываются между собой, и кладут начало новой эпохе свободного исследования природы и самоутверждения человека на земле вне всякой сверхъестественной помощи.

Восторженный интерес к памятникам греко–римской языческой культуры, когда люди жили высокой умственной жизнью, не ведая никакого жреческого гнёта, открытие заокеанских земель, новые астрономические познания о небе, дающие дивную возможность точнейших предсказаний, ещё более закрепили этот переворот. Книгопечатание дало возможность сделать этот переворот достоянием многих современников и передать следующим поколениям. Теперь права человека на земное счастие, ощущение бесконечных путей, расстилающихся пред человеческой энергией, проповедь освобождения плоти и признание прав человека на земное счастие, и утверждение светлого будущего здесь, на земле, стало главной основой наступающей эры. Бог не желает подавлять человеческой стихии со стороны Божественной силы. Это усвоение не может быть пассивным восприятием чуждого содержания. Оно предполагает движение и от себя, навстречу Ему. Для этой цели человеческая стихия должна временно отделиться от Божественной, быть осознанной до глубины, как таковая. Человек должен стоять на собственных ногах, чтобы свободно принять и усвоить божественное содержание жизни.

(Часть текста не читается) но с каким волнением встречаем был этот переворот в недрах еврейства, которое в горькой скорби своей самоотверженности среди постоянной погони за деньгами и постоянных страхов перед новыми преследованиями издревле хранила почти подобную же положительную надежду. С огромным удовлетворением следили за этим переворотом и из манихейско–гностических подполий, радуясь, что этот переворот если не разрушает, то ослабляет Христианство, и в надежде, что он, в конце концов, приведёт к «черной религии».

Вместе с первыми восторгами этого освобождения от папского ига и аскетического подавления человеческой природы распространяется та метафизика неверия, которая господствует и поныне в университетах, в экономической жизни, в политике и в труде. Этот переворот имеет дуалистический характер: вражда к средневековью или к Христианству. Энтузиазм этого переворота подхватил как бы на свои крылья дело церковной реформы на Западе и помог его довести до конца. Но, конечно, он не дал сил для более глубокой постановки и решения ни одной из религиозных проблем.

В таких условиях подготовлялась и назревала в XVI и XVII веках реформация, и, наконец, она завершилась. Знаменательно, что ни один из славянских народов к ней не примкнул. Конечно, никакого усовершенствования западного Христианства от этой реформы не произошло. Произошло лишь отпадение от Рима почти всех германских народов с их государственными властями, которые после этого остались навсегда религиозными карликами.

{На обороте листа:

Они создали кургузую теорию для того только, чтобы успокоить свою совесть и оправдать свою ненависть.}

В этом отпадении реформаторы апеллировали уже не к будущему 1000–летнему Царству, а к прошлому, к временам первой Церкви, когда папства не было, Церковь состояла из святых и была управляема апостолами. Хотя об Апокалипсисе сам Лютер выражался отрицательно и даже кощунственно, и символические книги лютеран отвергли хилиазм (17 членов Аугсбургского исповедания), – тем не менее, в протестантстве и особенно в его крайних фракциях и сектах, многие весьма скоро вынуждены были искать опор для своей колеблющейся общинности в мистическом созерцании будущего. Тогда Апокалипсис с его обетованиями делается и у протестантов снова излюбленным предметом чтения и толкования. Но тут религиозные суждения их были слишком осложнены лихорадочной критикой неисчислимых злоупотреблений папства, гневным протестом «освободившего» разума против обскурантизма католического клира, возмущением плоти против принудительного целибата и завистью к богатству монастырей, действительно чрезмерным на фоне общей нищеты народа. В этом же ослеплении страстей можно было побивать противника текстами Святого Писания, как камнями, но нечего было и думать о более глубоком проникновении в планы Домостроительства Божия, начертанного в этой таинственной книге. Потому германская реформация ничего нового не прибавила к пониманию домостроительства. Та же уверенность в господстве Сатаны на земле, о чем Лютер говорил с искренним убеждением и большой силой, то же понимание папской курии, как Блудницы, те же идеи Иоахима del Fiore о грядущем Царстве Святого Духа. Попытки Томаса Мюнцера и цвиккауских пророков использовать Апокалипсис для поднятия крестьян против феодалов на расплату за века угнетения, за насилие, за разоряющие поборы окончились неудачей. А попытки Иоанна Лейденского инсценировать самое 1000–летнее Царство навеки останутся в памяти, как примеры изуверства и религиозного бессилия тех поколений германского народа. Тридцатилетняя война против католиков – эта последняя религиозная война на континенте Европы, потрясшая всё здание Западно–Европейской культуры, – уже велась не с целью осуществления 1000–летнего Царства на земле. Ни один из латинских народов к этой реформации не примкнул, так что она осталась чисто германским явлением. Напротив, в недрах латинских народов поднялась контрреформация с иезуитами во главе.

Ортодоксальные богословы иезуитированного католичества после Тридентского собора (1545–1563 года) поставили себе целью, не брезгая никакими средствами, восстановить средневековый католицизм и значение папства. Для этого они употребили немалые усилия к созданию особой «христианской науки» о мире и природе. Но ничего существенного в этом направлении им не дано было сделать. Ещё меньше они могли сделать для понимания Апокалипсиса, так как смысл его раскрывается на путях духовного опыта, а у них была изворотливость и огромная воля к господству, но ни благодатного мистического опыта, ни больших религиозных идей у них не было. Все они были схоластики, рабы силлогизма и, следовательно, неисправимые рационалисты. Человекобожные же притязания папства, нераскаянные и после реформации, до такой степени расходятся с божественной мистерии спасения, предначертанной в Апокалипсисе, что тут не может быть никакого взаимного проникновения.

В грозной теодицее, изображаемой на страницах этой пророческой книги, оно‑то, быть может, и есть главный подсудимый, а не судья и общник обетованных радостей (1Кор. VI,2).

{На обороте листа:

Существование высшего абсолюта, невидимого мира…

Фурье (1772–1837)…

Всматриваясь в глубины жизни, как в демонический кошмарный сон, научились ощущать демоничность жизни.

Казалось бы, что для того, который опознал реальную силу зла, как основу мировой трагедии, тот должен утратить былую доверчивость к истории и жизни.

Казалось бы, когда началось такое опознание реальной силы зла, как основы мировой трагедии, должны были быть подорвана былая доверчивость к истории и жизни и открыться очи к пониманию Апокалипсиса, но этого не произошло.}

Бессильным оказался даже человек таких дарований, как Боссюэт. Я разумею его «L’Apocalypseavecuneexplication» 1614 г.

Французская революция, ниспровергшая королевскую власть, и феодальный строй, и господство католицизма, не осуществила царства провозглашенных ею вечных идеалов: свободы, равенства и братства, но разбудила в низах народных жажду социальной справедливости, с тех пор неугасающую, а в классах, утративших господство, всколыхнула религиозное чувство до небывалой глубины. Это зажгло на Западе целый круг стойких эмоций, как например, реакционный романтизм Шатобриана, прогрессивный идеализм Гюго, социальную утопию Фурье, и в умы внесло несколько ценных идей, которые могли бы быть использованы для понимания Апокалипсиса. Например, идеи Де–Местра о рационализме XVIII века; идеи Императора Александра I о призвании русского самодержавия к мистическому преодолению нигилизма в политике; но что всего важнее, революция натолкнула умы на более глубокое понимание проблемы зла в политической и социальной жизни народов и в истории.

Горьким опытом приобретено было познание, что в основе не только преступлений и ужасов революции, но и в основе всей западной Европейской культуры, начиная с IXвека, лежит присутствие и деятельность совсем особенных сил, дотоле упорно ускользавших от очей историков и лишь теперь вскрывшихся наружу. Это работа тайных обществ гностико–манихейского типа, способных связывать своих адептов единством исторического обета в ордена, направляемых какой‑то потусторонней волей, которая одна и та же от времён Апостольских влачится через сменяющиеся поколения; зоркая, холодная, неутомимая в своей ненависти к Христу и Церкви и тем более пагубная, что человек её не замечает.

Экзегетические же усилия тех дней – это по большей части исповедь растерявшихся умов, кидающихся от писаний г–жи Гион и Боссюэта к жутким разоблачениям аббата Баррюэля. Для более глубокого же понимания путей домостроительства они не были способны, так как сосредоточивали свой ум на преступлениях революции, а преступлений старого режима сознать не хотели или не умели.

В средние века при всёподавляющем господстве религиозных интересов, проповедники двигали миллионами людей, говоря им о рае и аде. Тогда наука могла быть не больше, как служанкой богословия. Тексты Св. Писания озаряли разум ученых как в физических изысканиях, так и в политических теориях. Выводы науки не могли противоречить религии, а должны были с нею совпадать. Поэтому наука не играла самостоятельной роли рядом с предписаниями Церкви. Она только защищала и аргументировала подсказываемые Церковью истины.

После же Французской революции эмансипация умов и обезбожение европейской жизни пошли ещё более решительными шагами. За одно столетие все науки словесные и физические, международные отношения, государственное законодательство, правосудие, собирание налогов, промышленность, мореплавание, торговля, художественные вкусы, воспитание подрастающих поколений, – всё это одно за другим выходило из‑под опеки Церкви и сложилось в целую культуру, под знаком прогресса противостоящую Христианству.

В создании этого переворота участвовали выдающиеся люди всех западноевропейских стран. С ними соперничали евреи, которые везде бдительно следили за тем, чтобы именно в Христианстве этот процесс раскрещивания был произведён возможно более полно и последовательно. Эта адская борьба иудейства с христианским светом, которое стремится захватить в свою власть всю жизнь и всё погрузить в тот самый мрак и хаос, из которого извлёк нас только Спаситель Иисус Христос…Чем сильны евреи среди Христианских народов? В чем их слабости, недостатки?

Торжество еврейства среди Христиан, их успехи по завоеванию торговли, биржи, периодической печати, литературы, искусства, политики, школы и прочее – всё это лишь суровое напоминание о слабостях и недостатках Христиан, об их измене Христианству, нетвёрдости в вере, в жизни. Отсюда неспособность противостоять действию нехристианских сил и начал в общественной жизни, противных христианской европейской цивилизации.

Всякое торжество иудейства среди Христианских народов есть призыв забывших Христа к Христианству, напоминание о христианстве, как о единственно спасительной созидательной силе общественной жизни и истинного прогресса народов.

{На обороте листа:

Они держат за горло миллионный пролетариат страхом голодной смерти.

Избранный народ, носитель мессианской идеи, этот пролетариат с особой душой и особой революционностью, ему предназначена Роль Сатаны, а Велиара досталась на долю класса капиталистов (далее неразб.)}

Так, после Французской революции в Европе создалась могущественная вне–религиозная культура, гордящаяся своей свободой, веротерпимостью, успехами наук и просвещения, чудесами техники, проникнутая уверенностью, что только теперь на основах материалистического мировоззрения и истинного познания законов природы человечество сможет, наконец, сложиться по–настоящему в один организм. Факторы этой культуры повсюду явились одни и те же: атеистическая наука, достижение техники и капитал, главными держателями и махинаторами которого являются те же евреи. Папская Церковь против этого не могла дать никакого знамения с неба. Но видя, что ни костров, ни пыток уже применять нельзя, она невольно стала не творческой силой, а консервативной и даже реакционной. Вместе с тем, в душе многих истинно святых Христиан чаще и чаще стал подыматься вопрос: откуда и когда явится тот Самсон, который в силах будет расшатать устои этого неправедного капища. И вот, как бы в ответ на это, жизнь показала, что сила такая есть и готовится к выступлению. По мере успехов этой безбожной культуры, внутренние противоречия её с каждым десятилетием становятся непримиримее, ибо всё здание её имеет под собой весьма ненадёжный базис. Оно держится на обезличении и жестокой эксплуатации трудовых масс, обрекаемых на нужду и мучения, и так как эти обездоленные труженики знают, какими способами создавались огромные состояния их повелителей и господ, то этот социальный базис везде складывается в однотипную взрывчатую среду, в которых счастие богатых и сильных отражается только конвульсиями зависти и гнева. Первые поняли и громко заговорили об этом социалисты–утописты Фурье, Сен–Симон и Конт, мечты которых о будущей мировой гармонии и рае на земле ещё питались отзвуками средневекового монашеского хилиазма. Но к этим основоположникам социализма, полным веры в человечество, его силы и в будущее, примкнули евреи. С тех пор Христианство и социализм не могли уживаться, и еврейский нерв в социализме начинает звучать всё властнее и громче. Евреи внесли в это движение роковые черты своего извращенного мессианизма: жестокость, своекорыстие, неукротимую вражду к Церкви и Христу с сохранением своих старых схем: Избранный народ – это пролетариат с особой душой и мировым революционным предназначением. Все другие классы должны быть стерты с лица земли, как язычники. Будущее мессианское Царство – передел всех имуществ и рай всеобщей сытости при господстве смерти над человеком.

Правда, социалисты верно подметили сходственную классовую сущность пролетариата в странах европейской системы. Они пытаются повсюду выделить этот класс и, сделавшись распорядителем его энергии, противопоставить его всей капиталистической культуре.

Так, учение социалистов о неминуемой гибели буржуазной культуры, как библейское «мене, текел, фарес» стало служить источником эсхатологической тревоги у обеспеченных классов в наши дни. Обещания же, в случае захвата власти, создать высшую форму человеческого общежития – вечное Царство справедливости, где не будет ни угнетения, ни эксплоатации и «все» будут сыты и счастливы, волнует многомиллионные массы обездоленных, как новая воинствующая религия.

Деятели этого движения проповедуют близость социальной катастрофы, которая обнимет все народы, но, однако, не будет катастрофой космической. Это весьма сродни начертаниям Апокалипсиса, который также ведь резко различает две катастрофы в их раздельности.

Конечно, мирное сосуществование Христианства и Социализма невозможно в этом мире. Но рецепция Христианством социалистического учения о первом эсхатологическом моменте, т. е. об обреченности данной культуры и о грядущем Царстве справедливости и братства, не только возможна, но и необходима. Разумеется, с некоторыми весьма существенными поправками. Но этого никто из новейших толкователей в своих сочинениях не сделал. Потому к пониманию Апокалипсиса не могло быть прибавлено ничего существенного.

Когда я начинал излагать эту схолию, я имел намерение дать при этом краткие заметки относительно виднейших толкований, которые существуют. Но так как вышло и без того слишком велико, то я решил от заметки отказаться и отослать читателя к книге Герика или ещё лучше к книге Свита, вышедшей сравнительно недавно.

Да не посетует на меня читатель, что я воздерживаюсь от подобной передачи содержания и критического разбора многочисленных сочинений об Апокалипсисе, появившиеся в последние 2 столетия. Моя задача иная и без того не лёгкая. Могу здесь только сказать, что, в общем, эти сочинения неизмеримо слабее экзегетических трудов тех же протестантских ученых на другие книги Нового Завета. Несмотря на трудолюбие и освободительный идеализм своей философии, они оказались религиозно бессильны для такой задачи. И потому могут представлять интерес только академический.

У нас, у русских, имеется гораздо больше данных для понимания Апокалипсиса и больше тяготения к нему в простом верующем народе. Но, к сожалению, у наших толкователей мысль связана предвзятым семинарским мнением, будто на II Вселенском соборе (381г.) хилиазм был осуждён. Между тем, это вопиющая неправда. На этом Соборе была осуждена лишь еретическая система Аполлинария Лаодикийского о душе и плоти Христа Богочеловека и вытекающий отсюда, конечно, ложный хилиазм его.

В чем же причина общего бессилия и неудачи всех этих толкователей?

Общей субъективной причиной, закрывавшей до сих пор доступ к пониманию Апокалипсиса у древних толковников и у позднейших ученых экзегетов православных, католических и протестантских, служило: прежде всего, ложное отношение к пророческой символике вообще. Богословская образованность наша унаследовала от давних времён аллегорический метод александрийской школы. Согласно этому методу таинственные символы святого Писания принимаются как образчики «ориентализма», это якобы напыщенные «фигуры» литературные, допускающий целый ряд иносказательных значений, и потому для объяснений их можно применять те же словесные фокусы, которые применялись философами к истолкованию мифов умирающего политеизма. При этом никого не смущало, что тогда Апокалипсис обратится не больше как в музей мифов или примеров Малоазийского красноречия, которое, как известно, не отличалось высокими качествами. Ещё больше мешало пониманию Апокалипсиса неумение толкователей воспринимать историческую жизнь как мистерию, т. е. намечать видящими глазами в ней поля зрения так, чтобы события, дела и вещи сами посылали струение своего бытия в символы Апокалипсиса, как в свои зажигательные стёкла, и тем освещались бы по–новому и помогали бы опознавать явления, истолковывали бы Апокалипсис.

Объективным же препятствием к пониманию Апокалипсиса до последнего времени было то, что в самых разветвлениях Христианства в типах его святости ещё не созревали некоторые процессы, не сформировались все ткани и органы. «Разве вы не знаете, что святые будут судить мир?» «Разве вы не знаете, что мы будем судить и ангелов?» – делает ап. Павел эти ошеломляющие заявления и тут же прибавляет: «Не судите никак прежде времени, пока не прийдёт Господь, Который и осветит сокрытое во мраке и обнажит сердечные намерения» (1Кор. IV,5). И действительно, тёмные силы сатанинские, издревле противоборствующие делу спасения человечества, ещё не говорили тогда своего последнего слова. Поэтому всякий такой преждевременный созерцатель исторической драмы неизбежно явится судией и, принимая часть за целое, может впасть в ошибку. Судить же в истории можно только тогда, когда вражеские течения вскрылись и иссохшие корни их обнажены и все явно находятся под сенью своего конца, а Церковь, напротив, проявляет признаки нового расцвета и следы приближения Господа. «От смоковницы возьмите подобие: когда ветви её становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето» (Мф. XXIV,32).

- - - - - - - - - - -

В таком именно положении находимся теперь мы.

И субъективные, и объективные условия наших дней чрезвычайно содействуют пониманию Апокалипсиса и прямо толкают к нему.

Откуда это видно? Прежде всего, из состояния Христианства.

Правда, Христианство теперь уже не занимает главенствующей роли в Европейской культуре. Оно больше не волнует человечество ни своими чудесами, ни своим учением о жизни, ни своими обетованиями. Оно везде отодвинуто на задний план и умалилось до значения «приживалки атеистической цивилизации», как любят повторять его враги. Жизнь строится без него, другими силами, другими факторами. Да и в самом себе Христианство разложилось на непримиримые в своих иерархических верхах вероисповедания, из которых каждое к тому же переживает распад ещё и внутри себя. И, тем не менее, в этом умалённом виде Христианство похорошело, ветви его становятся мягкими и готовы пускать новые ростки.

Римское Папство в иерархическом окостенении провозгласило новый догмат о своей непогрешимости. Но это ни у кого из католиков не подняло веры в него и не заставило забыть его преступлений, а лишь создало из этого догмата западню себе, из которой не будет выхода в день развязки. Многие священники в Италии, Франции, Испании, Баварии, Ирландии, Польше хотели бы с чистой совестью, оставаясь в Церкви, найти для неё общие пути с разумом и свободным духом века. Но как это сделать – не знают.

Там же, где сохраняется простодушная вера Средних веков, происходит неудержимое отмирание некогда составлявших столь отталкивающие черты Латинства. Дикими кажутся главные тезисы Syllabus–а папы Пия IX в 1864 г. («Syllabus Errorum» — «список заблуждений», прим. ред.), каковы отрицание свободы науки, отрицание свободы совести, отрицание светской школы для детей. Ещё менее приемлемы стали притязания пап на сверхсуверенную власть распоряжаться судьбами всех народов. Но кто не видит, что в этом умалённом состоянии католицизм проявляет больше жизненности и одерживает лучшие победы.

В Протестантстве отношения к Богу от начала имели отвлеченно рассудочный характер, почти лишенный литургических основ. Теперь же многие профессора теологии и пасторы, опираясь на Кантовскую критику познания, молча, а иногда даже открыто, составляют союзы отвергающих Богочеловечество Христа и Воскресение Его. Но все эти союзы остаются мертворождёнными, хотя, конечно, внимая подобным учениям с церковных и университетских кафедр, многие обречены томиться у закрытых дверей веры, и, тем не менее, всё‑таки вера в Протестантстве сохраняется во всех слоях общества и особенно там, где люди с возрастом не утратили обаяния «семейной Библии». Протестантские миссии имеют несомненный успех, протестантская богословская наука значительно приблизилась к святоотеческим преданиям и оказывает незаменимые услуги всему Христианству.

В русском Православии рухнула опека Империи и «просвещенного деспотизма» над Церковью. И Церковь эта находится в состоянии бедствий, которые, конечно, послужат ей к великому внутреннему обогащению. Множество душ решительнее, чем когда‑либо, стали прибегать к сокровищу спасения, каким‑то чудом сохраняемому в этой Церкви, служащей вместе с тем главным оплотом национальной идеи. С великой скорбью видя массовое отпадение от Бога не только людей образованных, но и простого народа, искони религиозного, учителя этой Церкви стараются вести оставшихся чад испытанными путями внутреннего духовного опыта и судорожно ищут устойчивых канонических норм для управления полуразбитым кораблём Церковным. А многие понимают, что никакими канонами тут дела не поправишь, и в мистическом волнении ждут нового утра. Какого– сами пока ещё не могут сказать.

Везде кончается господство иерархического абсолютизма и падает авторитет отвлечённых догм и схем. И, как знамение Божие, нигде на епископских и профессорских кафедрах не выдвинулось ни одного сильного учительного дарования. Основа Христианства в обеих половинах Вселенской Церкви остаётся целою, одной и той же. Поэтому Восточная и Западная Церковь не суть радикальные отделенные совершенно чуждые друг другу тела, а части Единого Истинного Тела Христа – Вселенской Церкви. Обе Церкви общи одинаковым соединением с Христом через апостольскую преемственность, истинную веру и таинства.

Истинная Вселенская Церковь на Земле под главенством самого Господа Иисуса Христа не может заключаться ни в каком из Христианских исповеданий отдельно от других, и все они только часть Единой Церкви.

Но все Христианство (часть фразы не читается) одно духовное тело, один духовный материк спасения, одушевляется одним Духом Божиим. «У всех них Един Дух, Един Господь, Едина вера, Едино крещение и Един Бог и Отец всех» (Еф. IV,4–6).

Правда, эта Вселенская Церковь лишена внешней организации и не имеет никакого органа для выражения совокупной веры и воли всей Церкви, каков может быть только Вселенский Собор.

А между тем во всех вероисповеданиях какая‑то самая существенная часть остаётся живою. Бог по–прежнему служит источником радости для чистых душ, и все они входят неизъяснимыми путями в состав одного великого таинственного Целого, несокрушимого ни для каких сил ада.«Врата адовы не одолеют её».

Но есть ещё один показатель, гораздо более решительный. В сущности, и католичество, и протестантство сделались уже не те, что были прежде; равно как и православие. Эти великие исторические ветви Христианства лишены взаимного общения, живут каждый особняком теперь в обстановке подавляющего свободомыслия и небывалых успехов материалистической культуры. Со всех сторон религию Христианскую, иудейскую и магометанскую обступает иная онтология, старающаяся своими наваждениями снимать с душ всякий страх Божий.

{На обороте листа:

Кто не содрогнётся при виде этой ледяной пустыни небес.

Воля с тоской отвращается от культуры с её машиной железных душ внешних форм общежития и международной политикой.

Антиматериалисты с глазами, устремлёнными внутрь себя.

Уход от поверхностных плоскостей практических действий.

Это тоска человека по грядущей гармонии…}

На земле с точнейшим соблюдением расписаний мчатся удобнейшие поезда по тысячеверстным железным дорогам; по водам океанов и под водами, не боясь бурь, плавают пароходы и броненосцы; по небу человек – «этот червь земной» – бесстрашно летает выше облаков; рентгеновские лучи уничтожили преграду между видимым и невидимым; радио вконец изменило чувство пространства. Весь необъятный физический мир теперь вызывающе стоит против всех религий, кичась своим устройством якобы совсем не по тому плану, какой рисовался учителям веры прошлых веков: папам, патриархам, епископам, подвижникам миссионерам. Мысли одна другой мучительнее и мрачнее овладевают душой многих христиан, и они готовы согласиться думать, что дело Христианства на земле проиграно окончательно и безвозвратно.

Но вот, совершенно независимо от религии, в ученых и свободомыслящих кругах главных европейских народов за последние десятилетия начал намечаться глубокий кризис в материалистической концепции мира, и заколебалась вера в идеал науки.

Математика, физика, химия и естествознание, которым на рубеже настоящего столетия, по–видимому, только оставалось закреплять и расширять свои приобретения, вдруг увидели себя у порога к чему‑то новому. Вульгарное и ребяческое учение о пространстве, о времени, принимавшихся на веру, учение о неделимости и неразрушимости атомов, как последних элементов материи, учение о невесомом эфире, как абсолюте- эти главные опоры воинствующего материализма заколебались, и умами ученых овладела фантастика, которая совсем по–иному шевелит тайну мироздания, – и где всё это остановится – пока никто сказать не может.

Наряду с этим и среди психологов обозначилась склонность к более глубокому проникновению в душевную сущность человека и пониманию многообразия религиозного опыта. Стало ясно, что разум есть только орудие, а не источник истины. Особенно же бросается в глаза, что всё это происходит вне руководства со стороны какой бы то ни было Ecclesiadocens (церковное учение – пер. ред.). Во всех нациях выдвинулись первостепенные художники, которые умеют наблюдать самих себя и правдиво описывать свои переживания. Бегство от механического мировоззрения и глухая тоска по Чуду приводят их к тому, что они неожиданно стали ближе, чем многие профессиональные богословы, к тому, чтобы приподнять тяжелое бремя материи: путём не отрицания, а какого‑то внутреннего просветления её. Духовность вещей, излучающаяся из них воля – suntlacrimaererum (есть слёзы вещей – пер. ред.)

{На обороте листа:

Само образование, сами культурные национальные черты}

И обратно: ложащиеся на них эманации человеческих верований, радостей и скорбей, стали главными темами в музыке, в живописи, в танце, в скульптуре, в литературе. Человек стал достигать почти чудесной осязаемости души: он научился видеть не только глазами, слышать не только ушами. А театр с его мистериально–символической трактовкой мира развил это ясновидение до небывалой степени. Теперь скрывать свой внутренний мир от других сделалось гораздо более трудно, чем выявить его, ибо души стали струиться из тела, точно кровь из раскрытой раны.

Невольно возникает вопрос: не начинается ли это обратное движение всей культуры к утраченным высотам? Нет, таких возвращений в истории не бывает. Невозможно также и стояние на месте. Есть же это прорастание каких‑то новых побегов на таинственном дереве Христианства.

И действительно, на наших глазах происходит грандиознейший перелом, который никак не укладывается в схемы рациональных объяснений. Родится робкое ощущение мира, как некоей религиозной тайны. В противовес опустошительной иллюзии материального прогресса, небо вдруг начинает казаться священным, и в душах людей расцветает надежда и радость. Через посредство литературы, музыки, философии складываются новые связи между людьми разных наук, какая‑то новая Вселенская сопринадлежность душ. Замечательно, что одно и то же переживается не только в Западном и в Восточном Христианстве, но тоже чувствуется многими евреями и, вероятно, мусульманами. И тем, и другим, и третьим предносится какое‑то преображенное Христианство, сверх–иерархическое, исполненное примиряющих сил и благой вести о земле. Конечно, всё это волнует только единицы, но эти‑то единицы и составляют вершину человечества. Они встречаются во всех странах и у всех народов, вкрапленные в них, как благородные камни в простую породу. Эти люди знают цену всем идейным богатствам современной культуры, но знают также и то, что безмерно выше и дороже этих идейных богатств. Они рождали другую незримую радость.

Понятно, что в этих чаяниях уже не могло остаться ни следа от прежних чувственных и своекорыстных вожделений и плоского оптимизма, которыми так часто осложняем был хилиазм в прошлом.

Здесь, быть может, ещё недостаёт полного сознания и меры зла, возобладавшего в жизни человечества, и степени трудностей, которые придётся преодолевать. Но этот недостаток может быть восполнен не словесным доводом и не книгами, а событиями жизни, которые учат более показательно и властно.

- - - - - - - - - - -

И вот, как бы в ответ на это, в политической жизни европейских наций на наших глазах произошли такие трагические и грозные события, каких до сих пор не переживала земля, и которые заставляют с воплями искать высшего смысла истории и объяснения её ужасов. Общечеловеческая катастрофа, Война на суше, на морях и в воздухе, т. е. в тех стихиях, где человек только что с такой гордостью провозглашал себя царём и богом, – война, какой не бывало от начала мира по количеству участвовавших в ней государств, потрясла всё здание человечества на обоих полушариях. Зачинщиком явилась наиболее образованная и промышленная нация – немцы. Все самые культурные и могущественные «христианские» державы втянули за собой в эту катастрофу и нехристиан. Участвовали 22 государства. Центральный союз с Германией во главе выставила 22 миллиона. Против них Антанта призвала под знамёна 401/4 млн. человек. Это значит, 621/2 миллиона мужчин отборной силы. Соседи, ещё вчера обменивавшиеся успокоительными заверениями в миролюбии, кинулись друг на друга с ожесточением, которого нельзя постигнуть. Они низвергали в течение 4–х лет друг на друга такие бури истребительного огня, каких не в силах была представить никакое вооружение. 800 миллионов артиллерийских снарядов сметали с лица земли живые, истекающие кровью человеческие линии тысячеверстных фронтов. В тылу целые города с безоружным населением, домами, храмами, садами и пашнями и даже слои плодородной земли. Когда этого оказалось недостаточно, стали применять самый диавольский способ человекоистребления – удушливые газы. Когда и этого казалось мало, как жалящие змеи, пускали в ход идеологические яды, подпольную агитацию в тылу у противника, рассчитанную на то, чтобы произвести революцию и гражданскую войну в его стране и тем, если не погубить навсегда, то ослабить его на долгие годы в будущем. С целью оправдать всё это и усыпить совесть, обе воюющие стороны заверяли, что эта война должна разрешить все проклятые вопросы Европейской цивилизации и потому будет последней. Число убитых превысило 91/2 миллионов, число раненых 20 миллионов. Бедствия же голода, нравственное растление душ, принесённые этой войной, разрушение экономических систем – неизмеримы. Но самое страшное – это для будущего. Верховные идеи, которые до сих пор составляли «обаяние и славу» Европейского «человечества», идеи разума, гуманности, права, защиты слабых, свободы, достоинства труда – все эти заветные идеи, до сих пор служившие большими посылками хоть какой‑нибудь нравственной аргументации в международных отношениях, утратили свою повелительную силу. И дух убийства и разрушения повис над землёй ещё грознее.

Не выдержало испытаний войны и величайшее Царство Российское. Династия самодержавных монархов, едва смевшая заявлять о своём теократическом призвании, пала. Вместе с самодержавием пал также административный, финансовый, промышленный и социальный строй, который создался в России путём долгого и старательного пересаживания с Запада и подражания атеистической цивилизации его и гордо возвышался над долготерпеливой мужицкой основой. Всё это, рухнув, раздавило господствующий класс. Гражданская же война, голод, эпидемии унесли ещё больше жизней.

Такие уроки не даются без воли проведения. И, действительно, по этой катастрофе двухсотмиллионного государства, видимой с самых дальних концов земли, другие Европейские народы вынуждены теперь читать приговор и себе. Так, зрелище русской трагедии стало служить прообразом того, предсказываемого Апокалипсисом, общего социального катаклизма, угроза которого висит над всеми народами (Ап. XVI, 18).

Что это? Конец вещей? Всеобщая гибель? Неужели это последние времена? – спрашивают многие. Нет, это замыкается исторический кругооборот Христианства – «оканчиваются времена языков», о чем предрекал Спаситель (Лк. XXI, 24).

Судя же по Апокалипсису (XVI, 18), мы стоим у порога ещё больших скорбей, именно социальных потрясений всечеловеческого масштаба. И лишь по ту сторону этих испытаний Христианству дана будет возможность развернуться на более широких путях и с новыми силами. Это подтверждается двумя указаниями.

Какими?

На наших глазах происходит крушение тех идолов, которые до сих пор служили главными возбудителями воинствующего атеизма: падение гегемонии науки и гибель идеи прогресса.

Теперь, когда пушечные громы умолкли, и облака удушливых газов рассеялись, стало ясно, что война эта ничего собой не решила, ничего не уладила, а сделала вперед неизбежными ещё более ужасные столкновения. Нации–победительницы в развитии военной авиации и истребительной химии продолжают идти дальше. И те же «светила» науки и техники, не ограничиваемые никаким удержом со стороны других «светил» науки, изобретают новые средства, составляют новые формулы ещё более губительных взрывчатых веществ и дают возможность низвергать на врага с неба тысячи снарядов с ядовитыми газами и болезнетворными бактериями и сразу обращать чуть ли не всю территорию противника в долину смерти. Так что ближайшие войны должны будут оканчиваться едва ли не полным уничтожением одной из воюющих сторон. И у науки совершенно не оказывается собственных сил, чтобы остановить это готовящееся человекоистребление и повести народы к свету, к миру, к братству и счастью. Точно также, вместо блуждающих огней прогресса, якобы ведущего человека к дальнейшему самоутверждению на земле, вдруг раскрылось пред Европейской цивилизацией неминуемое самоистребление в удушливых газах и огне, – подлинное дно ада. Такова судьба большинства изобретений– они, прежде всего, утилизируются ненасытным милитаризмом, как могучие средства разрушений и уничтожения. С этих пор черные навесы дыма из фабричных труб развеваются точно знамя несчастия, которые должны взять свою дань страданий.

И стало ясно, что истинный конец всему этому безумию может быть найден не на полях науки и не на полях войны.

А где же? Только в вере, только в Христианстве! Но каком? В прежнем? Но оно разве помешало совершиться этой катастрофе? Не поддерживало ли оно каждую из воюющих сторон в этом человекоистреблении?

После падения трёх империй, – одной, опирающейся на православие, другой, опирающейся на католичество, и третьей, опирающейся на протестантство, – а Империи эти, как усиленный мистический ο Κατεχων(удержание – пер. ред.)(2Фес. II, 3–12), служили последними опорами «порядка» и консерватизма в Европе и были щитами против анархии, т. е. потопления человечества в слезах и крови, после того, как русская революция привела в брожение рабочий класс во всех промышленных странах старой Европы, и волнения охватили Китай и готовы охватить Индию, – стало ясно, что настоящая война подводит все мыслящие умы к одной и той же проблеме: к проблеме добра и зла в истории и к вопросу, как победить зло, т. е. как найти путь к мирному политическому сожительству народов на земле и справедливому социальному строю. По мере развития событий, вытекающих из этой войны и из русской революции, выдвинувшей для самых страшных и тревожных социальных задач такие крайние решения, которые послужат источником нескончаемых будущих революций в других странах, — то везде точно по мановению началась одна и та же трагедия господствующих классов, теряющих веру в своё дело. Для ответственных умов старой культурной Европы, если они и дальше намерены управлять людьми, становится ясно, что судьбы всех народов на земле фатально связаны между собой, и что все они висят над бездной, ибо мир уже охвачен грозой и пожарами. Теперь нельзя добиться успокоения для двух–трёх из них, оставляя другие в жертву кровавому Молоху войны и внутреннему порабощению или хаосу. Поэтому искомый мир должен быть не иным, как м и р о м в с е г о м и р а, т. е. замирением всех народов (Ап. XX). Но ведь это и есть эра духовного человечества, о которой так страстно и молитвенно мечтали средневековые хилиасты и которую и ныне жаждут избранные души в Христианстве, в Иудействе и в Мусульманстве и о которой пророчествует Апокалипсис.

Разумеется, нечего и думать, чтобы подобную задачу можно было разрешить конгрессами дипломатов или угрозой новых насилий и кровопролитий международных или гражданских. Здесь Христианством должно быть сказано такое слово и явлена такая степень правосудия, какие не под силу традиционному богословию существующих вероисповеданий. Тут должно быть дано людям испить из иных источников счастья, пред сияющей правдой, которого умолкнут и хищные страсти угнетателей, и социальная зависть угнетённых. В каких книгохранилищах искать такие слова? Где уста, которые произнесли бы их? Какой авторитет способен начертать условия такого мира и заставить упорствующих подчиниться? Ведь надобно убедить самые аристократические и гордые нации, простить друг другу не только денежные долги по займам, но забыть унижение, горе территориальных утрат и, наконец, повсюду принудить господствующих расстаться с классовым высокомерием и эксплуататорскими инстинктами по отношению к слабым и неимущим. Надо, чтобы пред лицом приближающейся огненной гибели мира другие правила жизни зазвучали в сердцах. Кто сделает это? Только сверхъестественное чудо нового излияния Духа Святого могло бы сотворить это путём перерождения умов и сердец по иному образу, создав новую породу людей и вождей, несущих в мир концепцию иного неукрадаемого богатства и сокровища нетленного, и иной план будущего Града.

Апокалипсис даёт нам эту великую надежду. Он обещает, что в свой день, т. е. как только у людей в достаточной мере станут раскрываться устья душ, то благовестие страха Божия – «Вечное Евангелие», разъясняющее творческую тайну мира, пронесётся над всеми недогующими разветвлениями Христианства, над мусульманством и иудаизмом, исповедующими одну и ту же библейскую космологию. Покрывая все шумы века, это Евангелие будет услышано в самых далёких концах земли (Ап. XIV, 6–7).

Это новое учение о мироздании в таком неотразимом свете представит крестный подвиг Христа, что это сразу примирит веру и науку, побудит отпадших возобновить обеты, данные при крещении, соберёт стада Церквей воедино, и везде обессилит вражду против Христианства. Только на почве этого нового религиозного сознания, которое будет принесено Вечным Евангелием, и может разрешиться вопрос о едином источнике общечеловеческого законодательства и единой вдохновенной вероучительной власти над всеми властями.

{На обороте листа:

Всеми силами стараются представить разницу между капитализмом и социализмом.

Вечный спор мрака и света.

Вместе с диктатурой капитала воскресло всё, что было самого человеконенавистнического и противообщественного во всех давным–давно переживших исторических типах цивилизации: варварстве, рабстве, крепостничестве}

И это будет власть не иерархически–клерикальной, а государственной. Только тогда исстрадавшиеся народы смогут, наконец, образовать из себя великое о Христе братство, коленопреклонённое пред Богом Отцом Небесным. А это и есть главная тема Апокалипсиса (XIX,11–12). Вот, в преддверие к чему, сама того не желая, поставила нас эта война.

К тому же приводит нас и сцепление фактов так называемой мирной жизни после войны. На ком кровь эта? Кто вдохнул в зачинщиков преступную решимость к уничтожению стольких миллионов, себе подобных? Это стало теперь вопросом, от решения которого зависят пути будущего. Социалисты стараются подменить этот вопрос другим: Кому была нужна, или вернее, для кого оказалась выгодна эта война? Ответ ясен. Война оказалась выгодна только для кучки крупных промышленников и банкиров, работавших на оборону. Они и есть во всех странах главные виновники этой чудовищной бойни, ибо, как теперь рассказывают, они много лет вели через подкупленную ими печать агитацию за войну и разжигали вражду между нациями. Только для этой небольшой кучки «магнатов капитала» войны, и в случае победы и в случае поражения, означают одинаково повышение дивидендов. И теперь, когда заключен мир, они, держа за горло миллионы пролетариев страхом голодной смерти, заставляют их работать на фабриках, верфях, в шахтах и рудниках.

Ошибка такой постановки вопроса заключается в том, что эту вопиющую виновность здесь хотят отождествить с вопросом о метафизической природе зла в истории. Действительно, за последнее полстолетия капитал сделался главным двигателем политической жизни в Европе. Капитализм, – это всецелое создание еврейского духа – в противовес старой воинственной феодальной аристократии, долго выдавал себя за единственную миролюбивую и созидательную силу цивилизации, якобы признающую авторитет и религии, и сущих властей и патриархальной морали, силу, движимую якобы только идеей служения человечеству. К интересам этого капитала повсюду охотно подлаживалось Христианство, своей худшей частью. Этот капитализм, возглавляемый небольшой группой финансовых и промышленных магнатов образовал промежуточный слой между национальными государствами и как бы высшую инстанцию над ними, теперь сам становится диктатором–миродержцем, который для достижения своих целей действует не только экономической кабалой, но и кровопролитием. Порождая в своих приспешниках одну и ту же чудовищную мораль покупателя и продавца человеческих тел и душ, он в войне этой, наконец, открыл своё отмеченное жуткой тайной лицо.

Но надо помнить, что этим не исчерпывается метафизическая природа зла. У зла есть ещё и другие лики и другие главы, одна из которых, не менее страшная, подымается и в самом социализме. Пролетарские массы в промышленных странах доверчиво следуют за социалистическими вождями, так как социализм пока что есть единственная сила, которая во имя любви к обездоленным и защиты трудящихся, борется против капитала и обещает создать новую и более счастливую эпоху, где не будет эксплуатации бедняков.

{На обороте листа:

Они всматриваются в глубины жизни, как в демонический кошмарный сон.

Толпами безработных искателей хлеба, неизменно толкущихся у фабричных ворот}

Но в понимании природы человека, у которого якобы нет ни отечества, ни религии, у которого на первом плане пищеварительный процесс, <который есть лишь>механическая сила, могущая быть предложенной на бирже труда, и который будто всегда и во всём руководствуется, прежде всего, экономическим расчетом, и, наконец, в понимании последних целей жизни и проблемы зла – социализм топчется в пределах тех же трёх измерений пространства, что и капитализм, который смотрит на мир, как на обыкновенный рынок для покупателей и продавцов.

Поэтому социализм лишь на первых порах может сослужить службу и при том только относительную, как взрывчатое вещество огромной силы, против буржуазной культуры и омещанившегося Христианства, совершенно не задевая таинственную сущность последнего. А потом и он неминуемо создаст ещё более тягостные формы капитализма государственного, который уже не будет знать над собой никаких высших инстанций, – настоящее Царство Молоха, поддерживающее таким же кровавым и экономическим террором и кабалой. «И сделает то, что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание или имя Зверя, или число имени его» (Ап. XIII,16–17).

Кто даст имя всей этой лжи, держащей в плену миллионы людей? Кто поможет увидеть здесь под новыми масками всё то же старое зло, а под личиной любви к человеку иное дергающееся лицо? – Только обратившись к символам Апокалипсиса можно научиться видеть очертания этого многоголового чудовища, и догадываться, какою силой из иного плана оно разъярено и направлено против Христианства.

Но есть и ещё одна важная причина, побуждающая нас с мольбой протягивать руки к Апокалипсису. После этой войны никакие светлые идеалы не парят больше над трупом человечества. Декларация о правах человека и гражданина – всё это лопнувшие мыльные пузыри. Лозунгами о «свободе, равенстве и братстве» теперь никого не воспламенишь и не обманешь. Что же остаётся? Чем жить дальше? «Да и стоит ли жизнь жизни, и история стоит ли продолжения?» Этот вопрос скоро станет роковым и для социалистов, умственная самоуверенность которых до сих пор была исключительной.

Одни тёмные гностико–манихейские учения, связывающие своих адептов единством исторических обетов в некий орден, подобно гарпиям с голодными глазами, привлекаемые запахом падали, готовы распростереть свои крылья над Европейской культурой. Хранители этих учений участвовали в революции и в социализме, но теперь больше не так нуждаются в них, и испытали грызущую совесть от их элементарности, не хотят больше прятаться по эзотерическим трущобам, но ещё не знают, как перешагнуть через воинствующий материализм, не ослабив служебной силы его. Неужели настал час развернуть без утайки всю свою доктрину и позвать людей к неким иным алтарям? Но как от полного отрицания всякой религии перейти к открытому утверждению столь долго скрываемой «чёрной религии»? Движимые в своих заправляющих центрах несчастной бредовой жаждой служения Сатане, при полной вере в бытие его, и исканием мистической встречи с ним, они, пока эта встреча им не даётся, пытаются под тем или иным предлогом низложить Христианство, отбросить его от наследственного влияния на народы, и, став вместо него всемирной завершительной религией, повести эти народы по своим путям, уже давно подготовляемым, И вот теперь без боязни пред лицом Церкви, пред лицом науки и государственных властей, буржуазных и социалистических, они хотят проповедывать открыто своё подтасованное и уже не экономическое объяснение прошлых судеб человечества, а более радикальное, что человек, существо подверженное смерти, есть нечто такое, что может и должно быть превзойдено. И готовятся вскоре выступить с древним титанским замыслом: обратить, наконец, эту землю в один город – противников Божиих, достигающих телесного бессмертия если не своими собственными силами, то силой сильного вечного противника Божия. Вавилон великий и последний.

Разрозненные, смущённые, утратив свою наивную доверчивость к истории, христиане бродят вокруг своих святынь, сквозь слёзы радуясь на ещё кое–где зеленеющие побеги. Но им до сих пор и в голову не приходило, до какой степени может быть подделываема история и какие отсюда могут вытекать последствия. Что же дают им служители Церкви? Храня таинства тела и крови Спасителя, они обращаются с амвона только к внутреннему чувству. Указывая на древние авторитеты, зовущие к борьбе с собой и только с собой, а «прочее», мол, «приложится», они оставляют своих чад в мучительном недоумении.

Имея в Апокалипсисе огненное пророчество о победе Царства Божия в истории, и о сковании зла на земле на целую тысячу лет, они об этом бессильно молчат. И книга эта при всей своей идейной громадности поныне в руках их остаётся грамотой странной: она то окрыляет и будит сладостные предчувствия, то угнетает, как совершенно не поддающаяся пониманию.

Между тем для Христианства теперь наступает решительный час: ему предстоит выдержать самую трудную и последнюю борьбу – с противниками, воинствующими таким оружием, какого у христиан до сих пор никогда не бывало: это объяснение всего прошедшего и начертание будущего. Тёмному соблазну, пленяющему миллионы колеблющихся умов, Христианство на радость всем верующим угнетённым должно открыть свою богооткровенную истину. Чудовищной лжи противопоставить исповедуемый им лучезарный план Града Грядущего и тем утолить стенающую потребность понять, наконец, эту жестокую игру жизни, и указать центр вины за великие скорби и унижения.

Вот почему понимание Апокалипсиса становится для нас, христиан, не вопросом суетного любопытства или праздной игры ума, а самой насущной и прямо‑таки смертельной религиозной потребностью. И теперь, когда главные идолы пали и субъективные и объективные препятствия устранены, то полное раскрытие пророческого свитка сего явится таким знамением и громовым чудом, каких не имела ни одна религия, и таким торжеством познания, о каком не смела мечтать ни одна наука. Во истину пир веры!