Весь этот день, когда у сеточника был большой праздник, Ян из Скрулюкки просидел дома, но с наступлением вечера он, как всегда, вышел и сел на каменную плиту возле порога. Он был не так уж и болен, а просто чувствовал усталость и слабость. Изба накалилась за долгий солнечный день, и он подумал, что будет хорошо немного побыть на свежем воздухе. Он сразу же заметил, что и на улице не было особой прохлады, но все-таки остался сидеть, в основном из-за того, что вокруг была такая красота.

Июнь выдался невероятно жарким и сухим, и лесные пожары, всегда свирепствующие в засушливое лето, уже начались. Он понял это по красивым бело-голубым клубам дыма, которые вздымались над горами Дувшёберген на противоположной стороне озера прямо перед ним. Вскоре он увидел еще и на юге сверкающую белизной кудрявую голову облака, а когда повернулся на запад к горе Стурснипа, то и в той стороне тоже виднелись высокие, с примесью дыма, облака. Казалось, весь мир был охвачен пламенем.

С того места, где он сидел, огня видно не было, но все равно ужасно было сознавать, что огонь вырвался на свободу и теперь все было в его власти. Оставалось только надеяться, что огонь задержится в лесу и не сможет перекинуться на избы и дворы.

Дышать было тяжело, словно воздух уже настолько выгорел, что теперь просто начинал иссякать. Не то чтобы постоянно, но через короткие промежутки времени до Яна долетал запах гари. Запах этот шел не от какой-нибудь плиты в Аскедаларна, а был приветствием от тех огромных костров из хвои, мха и веток, которые шипели и пылали за несколько миль отсюда.

Огненно-красное солнце только что зашло, но оставило после себя достаточно красок, чтобы расписать ими все небо. Небо стало красноватым не только в том углу, где только что находилось солнце, а по всему горизонту. Одновременно с этим вода в озере Дувшён возле крутых гор Дувшёберген почернела, словно зеркальное стекло, и в этой черноте возникли ручейки красной крови и сверкающего золота.

В такую ночь кажется, что на землю даже смотреть не стоит. Имеет смысл смотреть только на небо и на воду, в которой оно отражается.

Но именно тогда, когда Ян сидел и смотрел на всю эту красоту, его вдруг стала занимать одна вещь. Конечно, такого быть не могло, но ему казалось, что небосвод стал опускаться. По крайней мере на его взгляд, он приблизился к земле значительно больше обычного.

Все, определенно, было в полном порядке! Но ведь и он не мог настолько ошибаться. И вправду, этот огромный красноватый купол двинулся к земле. В то же время духота и жара так усилились, что он стал просто задыхаться. Он уже чувствовал, как страшный жар раскаленного свода надвигается на него.

Ян слыхал много разговоров о том, что однажды земле придет конец, но чаще всего представлял, что произойдет это при сильной грозе и землетрясении, которое столкнет горы в озера, выплеснет воды на долины и равнины, от чего все живое и погибнет. Никогда прежде он не думал, что конец может прийти таким образом, что земля окажется погребенной под небосводом, а люди умрут от жары и удушья. Ему казалось, что это ужаснее чего бы то ни было.

Он отложил трубку в сторону, хотя она и была выкурена только наполовину, и сидел, не двигаясь с места. А что еще ему оставалось делать? Этого было не предотвратить и не избежать. Нельзя было ни взяться за оружие, чтобы защититься, ни отыскать укрытие, куда заползти. Даже если бы можно было опорожнить все моря и озера, их воды все равно не хватило бы, чтобы охладить жар небосвода. Даже если бы удалось оторвать горы от их оснований и воздвигнуть из них опоры для неба, они были бы не в силах удержать этот тяжелый купол, раз уж ему суждено было опускаться.

Удивительно, что никто, кроме него, не обращал внимания на происходящее.

Но посмотрите! Что это поднимается там над горным хребтом? На фоне светлых дымных облаков появилось будто бы множество черных точек. Они неслись, обгоняя друг друга, с такой быстротой, что, казалось, сливались в короткие черточки; они были похожи на роящихся пчел.

Конечно же, это были птицы. Удивительно, что они поднялись в воздух с ночных ветвей прямо среди ночи.

Они всегда знают больше людей. Они почувствовали что-то неладное.

В воздухе не становилось прохладнее, как это было бы в любую иную ночь, а напротив, делалось все жарче и жарче. Да другого, собственно, и ждать было нечего, ведь красный купол небосвода все приближался. Яну казалось, что он уже настолько опустился, что задевает вершину горы Снипабергет прямо перед ним.

Но раз уж погибель так близка и нельзя надеяться получить какое-нибудь известие от Клары Гулли, а тем более увидеть ее, прежде чем все будет кончено, он молил об одной-единственной милости: чтобы он все-таки смог понять, чем прогневил ее, и успеть искупить свою вину, раньше чем всему земному наступит конец. Что же он сделал такого, чего она не может забыть и простить ему? За что его лишили императорских регалий?

Не успел он задать эти вопросы, как его взгляд упал на маленький кусочек золотистой бумаги, который, поблескивая, лежал на земле прямо перед ним. Кусочек этот сверкнул, словно желая привлечь к себе внимание, но ему не хотелось сейчас об этом думать. Это, вероятно, был обрывок одной из тех звезд, что дала ему Безумная Ингборг. Но он уже целую зиму не думал обо всей этой ерунде.

Становилось все жарче и все тяжелее дышать. Это надвигался конец, но, может быть, и к лучшему, что он наступит сейчас.

Он почувствовал, как к нему подкрадывается ужасная слабость. Она настолько овладела им, что он уже больше не в силах был сидеть, а соскользнул с камня и растянулся на земле.

Пожалуй, было бы несправедливо по отношению к Катрине не рассказать ей о том, что происходит. Но ее не было дома. Она все еще была на празднике у сеточника. Если бы только у него достало сил добраться туда! Старому Уль Бенгтсе он тоже с удовольствием сказал бы словечко на прощание.

Он порядком обрадовался, когда в это самое время увидел, что Катрина идет в компании сеточника. Он хотел крикнуть им, чтобы они поторопились, но был не в состоянии вымолвить ни слова. Вскоре оба уже стояли, склонившись над ним.

Катрина сходила и принесла ему воды, и тогда силы вернулись к нему настолько, что он смог сказать им о наступлении Страшного суда.

— Да уж знаю, знаю! — сказала Катрина. — Страшный суд! Просто у тебя жар, и ты бредишь.

Тогда Ян обратился к сеточнику.

— Уль Бенгтса, вы тоже не замечаете, что небосвод опускается все ниже и ниже?

Сеточник ничего ему не ответил. Вместо этого он обратился к Катрине.

— Это добром не кончится, — сказал он. — Думаю, нам придется испробовать то, о чем мы говорили по дороге. Будет лучше, если я пойду в Фаллу прямо сейчас.

— Но Ларс, верно, воспротивится, — сказала Катрина.

— Вы же знаете, что Ларс поехал на постоялый двор. Я думаю, хозяйка Фаллы возьмет на себя смелость…

Ян прервал его. Он не мог больше слушать, как они болтают об обыденных вещах, когда происходит нечто великое.

— Не говорите больше ничего! — сказал он. — Вы что, не слышите гласа судных труб? Вы разве не слышите, как грохочет в горах?

Они успокоились и на мгновение прислушались, чтобы доставить Яну удовольствие, и тут по ним стало заметно, что и они слышат что-то странное.

— По лесу с грохотом едет какая-то повозка, — сказала Катрина. — Господи, что бы это значило?

По мере приближения звука их удивление все возрастало.

— К тому же сегодня воскресенье! — сказала Катрина. — Был бы это будний день, тогда еще можно было бы понять. Но кто же поедет по лесной дороге в воскресный вечер?

Она снова умолкла, чтобы послушать, и тут стало слышно, как скрежещут по каменным плитам колеса и лошадь спускается по крутому склону.

— Слышите? — сказал Ян, — слышите?

— Да, я слышу, — сказала Катрина, — но мне нет дела до того, кто это. Сейчас я прежде всего должна постелить тебе постель. Вот о чем мне надо думать.

— А я пойду в Фаллу, — сказал сеточник. — Это важнее всего. А пока прощайте!

Старик поспешно отправился в путь, а Катрина пошла в избу готовить постель. Не успела она войти в дом, как звук, который они с сеточником приняли за шум от обычной телеги, раздался совсем рядом. Это был грохот тяжелых боевых колесниц, и вся земля задрожала при их приближении. Ян громко позвал Катрину, и она тут же вышла.

— Дорогой мой, не надо так бояться! — взмолилась Катрина. — Я уже вижу лошадь. Это старушка Брунинген из Фаллы. Сядь, и ты тоже ее увидишь!

Она обхватила Яна рукой за шею и приподняла его. Сквозь придорожные ольховые кусты Ян увидел, как промелькнула лошадь, с дикой скоростью несущаяся в сторону Скрулюкки.

— Видишь теперь? — сказала Катрина. — Это всего лишь Ларс Гуннарссон едет домой. Он, верно, до того допился на постоялом дворе, что не разбирает, по какой дороге едет.

Как раз когда она говорила это, повозка промчалась мимо их калитки, и они смогли получше рассмотреть ее. Ян с Катриной оба заметили, что телега пуста и лошадь несется без возницы.

В тот же миг Катрина вскрикнула и так резко отдернула руку, что Ян тяжело плюхнулся обратно.

— Господи помилуй! — воскликнула она. — Ян, ты видел? Его волочит за телегой!

Она не стала дожидаться ответа, а кинулась через двор к дороге, по которой только что пронеслась лошадь.

Ян ничего не имел против того, что она ушла. Он был рад снова остаться один. Он еще так и не нашел ответа на вопрос, за что на него рассердилась императрица.

Этот маленький кусочек золотистой бумаги лежал у него теперь прямо перед глазами и так блестел, что он был просто вынужден взглянуть на него еще раз. От обрывка бумаги его мысли перенеслись к Безумной Ингборг и тому разу, когда он повстречал ее возле боргской пристани.

И тут его осенило, что это и есть ответ на то, о чем он спрашивал. Теперь он знал, чем всю зиму была недовольна девочка. Это по отношению к Безумной Ингборг он поступил несправедливо! Ему ни за что не следовало отказывать ей в поездке в Португалию.

Как мог он так плохо подумать о великой императрице, будто она не пожелает взять Безумную Ингборг с собой! Именно таким людям она больше всего и хочет помочь.

Неудивительно, что она рассердилась. Ему бы следовало понимать, что для бедных и несчастных врата ее государства всегда открыты.

Тут уж ничего не поделаешь, если завтрашнего дня не будет. А если все-таки будет! Первое, что он сделает, это пойдет и поговорит с Безумной Ингборг.

Он закрыл глаза и сложил руки. Все-таки приятно, что это беспокойство улеглось. Теперь было уже совсем не так тяжело умирать.

Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он услыхал голос Катрины совсем рядом с собой.

— Мой дорогой, ну как ты тут? Ты ведь у меня не станешь умирать?

В ее голосе был такой испуг, что ему пришлось потрудиться открыть глаза.

И в тот же миг в руках у Катрины он увидел императорскую трость и зеленый кожаный картуз.

— Я упросила хозяев Фаллы дать это мне для тебя. Я сказала им, что как бы там ни было, но уж лучше ты получишь эти вещи обратно, чем вовсе утратишь желание жить.

Ян крепко сжал руки.

Ах, эта маленькая девочка, эта великая императрица, какая же она все-таки удивительная! Она вернула ему свою милость и расположение, как только он осознал, в чем его грех, и пообещал искупить его.

Он почувствовал невероятное облегчение. Это небосвод стал подниматься, выпуская воздух и отдаляя свой ужасный жар. Он смог встать и дотянуться до императорских регалий.

— Да, теперь уж ты можешь спокойно владеть ими, — сказала Катрина. — Никто у тебя их больше не отнимет, ибо Ларс Гуннарссон мертв.