В первое воскресенье после летнего равноденствия жители Аскедаларна были приглашены в дом сеточника на большой праздник, который сеточник с невесткой ежегодно устраивали об эту пору.

Могло показаться удивительным, что два до крайности бедных человека каждый год приглашают гостей, но тем, кто знал причину, это казалось совершенно естественным.

А дело, собственно, обстояло так. Когда сеточник еще был богатым человеком, он подарил каждому из своих двух сыновей по усадьбе. Старший сын распорядился своей собственностью примерно так же, как и сам Уль Бенгтса, и умер в нищете. Второй сын был более положительным и серьезным. Он сберег подаренное ему и даже приумножил, став достаточно состоятельным человеком.

Но то, чем он теперь владел, было всего лишь мелочью по сравнению с тем, что он мог бы иметь, не предайся его отец жизни шикарной и беспечной и не спусти все деньги и имущество безо всякой пользы. Если бы такое богатство попало в руки сына, когда он был еще совсем молод, трудно даже представить себе, чего бы он достиг. Он мог бы владеть всеми лесами в окрестностях Лёвшё, иметь лавки в Брубю и пароход на озере Лёвен. Да, возможно, он стал бы даже заводчиком в Экебю.

Конечно, сыну трудно было простить отцу его мотовство, но он всегда сдерживался, чтобы дело не дошло до разрыва. Когда отец разорился, естественно, многие, и в том числе Уль Бенгтса, ждали, что сын поможет ему тем, что имеет, но что бы это дало? Все бы только пошло кредиторам. Именно с мыслью о том, чтобы отцу было куда деваться, коль скоро он всего лишился, сын и сохранил то, что когда-то им было получено.

Сын не был виноват в том, что теперь Уль Бенгтса поселился у вдовы его старшего брата, пытаясь прокормить себя и ее плетением сетей. Не единожды, а чуть ли не сотню раз предлагал он отцу идти жить к нему. То, как отец поступил с ним, было чуть ли не новой несправедливостью по отношению к нему, потому что теперь он пользовался плохой репутацией среди тех, кто знал, как трудно старику живется.

Но и это не внесло между ним и отцом никакого раздора. Чтобы доказать ему свою дружбу, сын каждое лето один раз вместе с женой и детьми добирался по смертельно опасной дороге в Аскедаларна и проводил там целый день.

Если бы люди только знали, какими подавленными чувствовали себя и жена, и он всякий раз, когда видели эту маленькую избушку и эти несчастные развалины на месте дворовых построек, это каменистое картофельное поле и всех этих оборванных детишек невестки, они бы тогда поняли, как он любит отца, если может ежегодно проходить через все это, чтобы иметь возможность повидать его.

Самым ужасным они с женой считали то, что ради них устраивался праздник. Каждый раз, уезжая, они просили и умоляли старика, чтобы он больше не созывал соседей в их честь, когда они приедут на следующий год, но тот был непреклонен. Он не хотел отказываться от праздника, хотя, конечно же, ему это было не по средствам. Глядя на то, как он постарел и угас, невозможно было подумать, что в нем осталось что-нибудь от прежнего Уль Бенгтсы из Юстербюн, но желание устраивать все на широкую ногу у него сохранилось. Желание это уже однажды привело его к несчастью, но, казалось, что от него он не избавится никогда.

До сына окольными путями доходило, да он и сам понимал, что старик с невесткой экономили и копили целый год только для того, чтобы иметь возможность устроить роскошный пир, когда он приедет. Но тут уж была еда так еда. Кофе с множеством бутербродов подавался, едва они успевали сойти с повозки. И ужин для всех соседей, с рыбой и мясом, рисовым пудингом и фруктовым кремом и множеством напитков. Было так грустно, что хотелось плакать. Они с женой ничего не делали, чтобы поощрять это безумие. Они не привозили с собой никаких припасов, кроме самых обыденных. Но праздника им было все равно не избежать.

Они иногда говорили между собой, что в конце концов единственное, что им остается, — это больше не приезжать, чтобы отец не разорился из-за них еще раз. Но они боялись, что никто не поймет их благих намерений, если они останутся дома.

А представляете, что это была за компания, с которой им приходилось общаться на этих празднествах! Старые кузнецы, рыбаки и крестьянская беднота. Если бы такие солидные люди, как хозяева Фаллы, не имели обыкновения приходить тоже, им просто не с кем было бы и словом перекинуться.

Конечно, сын Уль Бенгтсы больше всего любил Эрика из Фаллы, но он по-настоящему уважал и Ларса Гуннарссона, ставшего хозяином после смерти тестя. Он, правда, не принадлежал к какому-нибудь знатному роду, но был человеком, у которого хватило ума хорошо жениться и который, верно, добьется и богатства, и положения, прежде чем выйдет из игры.

Поэтому для сына было большим разочарованием, когда, приехав в Аскедаларна на третий год после смерти Эрика из Фаллы, он сразу по приезде услыхал, что в этот раз Ларс Гуннарссон, вероятно, не придет на праздник.

— Это не моя вина, — сказал старый сеточник. — Он не принадлежит к числу моих друзей, но ради тебя я дошел вчера до Фаллы и пригласил его.

— Может быть, ему наскучили эти празднества, — сказал сын.

— О нет, — сказал старик, — я думаю, он более чем с радостью пришел бы, но его останавливает кое-что другое.

Старик не объяснил подробнее, что он имеет в виду, но когда они по первому разу сели пить кофе, снова вернулся к этому.

— Тебе не стоит так уж огорчаться, что Ларс не придет сегодня вечером, — сказал он. — Еще не известно, понравилось ли бы тебе теперь его общество, потому что в последнее время он перестал быть солидным человеком.

— Не хотите же вы сказать, что он ударился в пьянство? — воскликнул сын.

— Да, ты, в общем-то, не ошибся, — ответил старик. — Это у него началось весной, а со дня летнего равноденствия он просто не был трезвым ни дня.

Обычно во время этих посещений, сразу после кофе, отец с сыном брали свои удочки и отправлялись на озеро ловить рыбу. При этом старик почти ничего не говорил, чтобы не спугнуть рыбу, но в этом году он сделал исключение.

Он снова и снова заговаривал с сыном. Выходило у него это, понятно, с трудом, из-за привычки говорить короткими фразами, но было заметно, что он гораздо оживленнее, чем в предыдущие годы.

Можно было даже подумать, что он хочет сказать сыну что-то особенное или, вернее, получить у сына на что-то ответ. Он напоминал человека, который стоит возле пустого дома и кричит, и зовет, не желая терять надежду, что кто-нибудь выйдет и откроет.

Несколько раз он возвращался к Ларсу Гуннарссону. Он немного рассказал о том, что произошло во время последнего церковного испытания, вытащил на свет божий и те разговоры, которые ходили в Аскедаларна после смерти Эрика из Фаллы.

Сын согласился с ним, тут, должно быть, есть вина Ларса. А раз он теперь начал пить, то это, конечно, дурной признак.

— Да, любопытно мне, как он переживет этот день, — сказал старик.

Тут у сына стало клевать, и он уклонился от ответа. Вся эта история не имела ничего общего с тем, что было между ним и отцом, но ему все время казалось, что отец хочет вложить в сказанное какой-то особый смысл.

— Надеюсь, что он поедет к пастору сегодня вечером, — сказал старик. — Ведь прощение возможно, если только он захочет получить его.

После того как он произнес эти слова, на долгое время воцарилось молчание. Сын так спешил насадить на крючок нового червя, что и не думал об ответе. Да и отвечать было не на что. Но тут старик так глубоко вздохнул, что ему пришлось посмотреть в его сторону.

— Вы разве не видите, что у вас клюет, отец? — сказал он. — Вы, кажется, хотите, чтобы окунь утащил у вас удочку.

Старик вздрогнул. Он снял рыбину с крючка, но был так неловок, что она упала обратно в озеро.

— Сегодня у меня, видимо, ничего не получится с рыбалкой, как бы мне того ни хотелось, — сказал он.

Да, ему явно хотелось, чтобы сын что-то сказал и в чем-то признался. Но он же все-таки не мог требовать, чтобы тот сравнил себя с человеком, которого подозревают в убийстве собственного тестя.

Старик так и не насадил нового червя на крючок. Сцепив руки, он стоял на камне и смотрел потухшими глазами на сверкающую воду.

— Да, прощение возможно, — сказал он. — Для всех, кто оставляет стариков лежать и ждать, замерзая от леденящего холода, прощение возможно вплоть до сегодняшнего дня. А потом его уже не будет.

Это было сказано не для сына. Старик, наверное, просто думал вслух, как это часто делают старые люди.

Но все равно сыну пришло в голову, что надо постараться сменить тему разговора.

— А как дела с тем мужиком из Аскедаларна, что спятил прошлой осенью? — спросил он.

— Ах, с Яном из Скрулюкки! — сказал старик. — Ничего, он вел себя разумно всю зиму. Он тоже не собирается сегодня на праздник, но его тебе, верно, не будет недоставать. Он ведь всего лишь простой бедняк, как и я.

Пожалуй, это было правдой, но сын так обрадовался возможности поговорить о ком-нибудь другом, кроме Ларса Гуннарссона, что он с большим участием стал расспрашивать, что же случилось с Яном из Скрулюкки.

— Всего лишь то, что он заболел от тоски по дочери, которая уехала два года назад и не подает о себе никаких вестей.

— Это та, с которой приключилось несчастье…

— Надо же, ты это помнишь. Но отец убивается не из-за этого. Он не может перенести этой ужасной жестокости.

Эта словоохотливость становилась слишком опасной. Вряд ли отцу было полезно столько говорить.

— Знаете, что я думаю, пойду-ка я на тот дальний камень, — сказал сын. — Вон как вокруг него играет рыба.

Благодаря этому перемещению, он оказался на таком расстоянии, что старик уже не мог его слышать, и после этого они так ни разу и не разговаривали в течение всего утра. Но куда бы сын ни шел, он чувствовал, как за ним следят тусклые поблекшие глаза.

На этот раз он просто даже обрадовался, когда пришли гости.

Перед избой был накрыт стол, и, садясь ужинать, отец постарался отбросить все печали и заботы. Когда он был хозяином праздника, то прежний Уль Бенгтса проявлялся в нем настолько, что можно было представить себе, каким он был раньше.

Из Фаллы никто не пришел, но было заметно, что у всех мысли заняты Ларсом Гуннарссоном. Конечно, тут не было ничего удивительного, раз Ларса предупреждали именно об этом дне. Тут уж сыну Уль Бенгтсы пришлось выслушать об испытании по Закону Божьему и о том, как удивительно, что пастор говорил о долге перед родителями именно в тот вечер значительно больше, чем ему бы того хотелось. Тем не менее сын ничего не сказал, но старый Уль Бенгтса, должно быть, по лицу заметил, что он просто умирает от скуки, потому что обратился к нему.

— А что ты скажешь обо всем этом, Нильс? Ты, верно, сидишь и думаешь про себя, как странно, что Господь не написал заповеди для родителей, как вести себя по отношению к своим детям?

Это было так неожиданно для сына. Он почувствовал, что покраснел, словно его поймали на месте преступления.

— Но дорогой отец! — воскликнул он. — Я вовсе не думал и не говорил…

— Да, это правда, — прервал его старик и обратился к сидящим за столом. — Я знаю, что вам будет трудно поверить в то, что я скажу. Но это правда, что ни этот сын мой, ни жена его никогда не сказали мне грубого слова.

Старик ни к кому конкретно не обращал эти слова, и никто и не посчитал нужным ответить.

— Им пришлось пройти через тяжкие испытания, — продолжал Уль Бенгтса. — Они лишились большого богатства. Поведи я себя правильно, они могли бы сейчас быть господами. Но они никогда ни слова не сказали. И каждое лето приезжают навестить меня, чтобы показать, что не держат на меня зла.

Все лицо старика вновь помертвело, и голос стал очень спокойным. Сын не понимал, хочет ли он подвести к чему-то определенному или просто говорит ради того, чтобы что-то сказать.

— Это не то что эта Лиса, — сказал старик и показал на жену другого сына, у которой он жил. — Она каждый день ругает меня за то, что я растратил деньги.

Невестка вовсе не смутилась, а ответила ему с добродушным смехом:

— Так ведь и вы ругаете меня за то, что я не поспеваю латать дыры на одежде мальчишек.

— Да, это правда, — согласился старик. — Видите, мы не стесняемся друг друга, а говорим прямо. Мы можем говорить обо всем, и все, что есть у меня, — ее, а все, что есть у нее, — мое. И я уже начинаю думать, что она и есть мое истинное дитя.

Сын снова смутился и заволновался. К чему-то старик хотел его вынудить. Он ждал какого-то ответа. Но нельзя же было требовать, чтобы он отвечал тут, при посторонних.

Настоящим облегчением для сына Уль Бенгтсы было, когда, подняв глаза, он увидел, что возле калитки стоят Ларс Гуннарссон и его жена и что они собираются войти.

Но не только он, а и все присутствующие обрадовались, что они пришли. Теперь все вроде бы и забыли о всяких мрачных подозрениях.

Ларс с женой долго извинялись за опоздание: у Ларса так сильно болела голова, что они уж и не думали, что вообще смогут прийти. Теперь боль немного отпустила, и он решил попытаться пойти на праздник. Может быть, на людях ему и удастся забыть о своих муках.

У Ларса немного ввалились глаза и поубавилось волос у висков, но он был так же весел и общителен, как и в прошлом году. Он едва успел проглотить пару кусков, как они с сыном Уль Бенгтсы завели разговор о торговле лесом, о больших доходах и о данных в долг деньгах.

Окружавшие их мелкие людишки сидели в полной растерянности от таких крупных сумм и не осмеливались ничего сказать. Только старый Уль Бенгтса захотел вмешаться в разговор.

— Раз уж вы заговорили о деньгах, — сказал он, — интересно, припоминаешь ли ты, Нильс, ту долговую расписку на семнадцать тысяч риксдалеров, которую я получил от старого заводчика из Дувнеса. Если ты помнишь, она была утеряна и ее не удалось отыскать, когда я оказался в крайней нужде. Я все-таки написал заводчику и потребовал свои деньги, но получил ответ, что он при смерти. А после его смерти люди, занимавшиеся наследством, так и не смогли ничего найти в книгах о причитавшемся мне долге. Они сообщили мне, что, раз я не могу предъявить долговую расписку, они не считают возможным мне его выплатить. Мы искали эту расписку — и я, и мои сыновья, но так и не сумели найти ее.

— Неужели вы хотите сказать, что теперь нашли ее? — воскликнул сын.

— Все произошло очень странно, — продолжал старик. — Однажды утром сюда зашел Ян из Скрулюкки и уверенно заявил мне, что знает, будто долговая расписка лежит в потайном отделении моего сундука с одеждой. Он видел во сне, как я ее оттуда вынимаю.

— Но вы же там, конечно, искали?

— Да, я искал в потайном отделении, которое находится в сундуке слева. Но Ян сказал, что расписка должна лежать справа. И когда я посмотрел, с той стороны тоже оказалось потайное отделение, о котором я даже и не подозревал. Там она и лежала.

— Наверное, вы положили ее с той стороны, будучи во хмелю, — предположил сын.

— Да, верно, так оно и было, — согласился старик.

На мгновение сын отложил нож и вилку, но затем снова взял их. Что-то в голосе старика настораживало его. Может, все это была ложь?

— Наверное, она уже устарела? — сказал он.

— О да, — сказал старик, — так бы оно, пожалуй, и оказалось при другом должнике. Но я взял ее с собой и отправился на лодке к молодому заводчику из Дувнеса, и он сразу же признал, что она еще действительна. «Ясно как день, что я обязан выплатить вам долг моего отца, Уль Бенгтса, — сказал он, — но вам придется дать мне несколько недель сроку. Сумма слишком велика, чтобы я мог выложить ее сразу».

— Он поступил как честный человек, — сказал сын и уронил руку на стол. Радость начала овладевать им, несмотря на все недоверие. Подумать только, такую замечательную новость старик носил в себе весь день и не мог высказать!

— Я сказал заводчику, что ему ничего не надо выплачивать, — сообщил сеточник. — Пусть он только напишет мне новую расписку и может оставить деньги при себе.

— Это тоже хорошо, — сказал сын. Ему трудно было казаться настолько спокойным, насколько бы ему хотелось. В его голосе так и прорывалась радость. Он знал, что со старым Уль Бенгтсой всего можно было ожидать. В следующее мгновение он может взять и сказать, что все это лишь выдумка.

— Ты, конечно, мне не веришь, — сказал старик. — Хочешь посмотреть расписку? Сходи за ней, Лиса!

Сразу вслед за этим расписка оказалась у сына перед глазами. Прежде всего он посмотрел, кто ее подписал, и тут же узнал ясную и отчетливую роспись. Затем взглянул на сумму. Она тоже была правильной. Он кивнул сидевшей напротив него жене, мол, все верно, и тут же протянул ей расписку, понимая, как ей не терпится ее увидеть.

Жена внимательно прочитала долговую расписку от начала до конца.

— Что это? — сказала она. — «Выплачу Лисе Персдоттер из Аскедаларна, вдове Бенгтса Ульссона из Юстербюн…» Разве деньги перейдут Лисе?

— Да, — сказал старик, — я отдал ей эти деньги, потому что она — мое истинное дитя.

— Но это несправедливо по отношению к…

— Нет, — сказал старик своим усталым голосом, ничего несправедливого в этом нет. Я сделал так, как счел нужным, и никому ничего не должен. На эти деньги, — продолжал он, повернувшись к сыну, — мог бы претендовать кое-кто еще, но я проверил, как обстоит дело, и знаю, что таких у меня нет.

— Да, вы имеете в виду меня, — сказал сын. — Обо мне вы никогда не думаете…

Но что сын собирался сказать отцу, никто так и не узнал. Его прервал громкий крик с другого конца стола.

Это Ларс Гуннарссон внезапно схватил целую бутыль водки и поднес ко рту. Его жена громко закричала от страха и попыталась ее у него отнять.

Он отворачивался от нее, пока не опорожнил бутыль наполовину. Тогда он поставил ее на стол и снова повернулся к жене. Его лицо покраснело, глаза смотрели дико, и он крепко сжал руки.

— Ты разве не слышала, что это Ян нашел расписку? Все, что ему снится, — правда. Ты ведь понимаешь, он же «провидец». И вот увидишь, сегодня со мной случится несчастье, как он и сказал.

— Он только просил тебя поостеречься!

— Ты умоляла и просила меня пойти сюда, чтобы забыть, что сегодня за день. И вот вместо этого такое напоминание!

Он снова поднес бутыль с водкой ко рту, но жена бросилась к нему со слезами и мольбами. Он со смехом поставил бутыль на стол.

— Ради Бога, забирай ее! — С этими словами он встал и опрокинул ногой стул. — Прощайте, Уль Бенгтса! Вы ведь простите мне, что я ухожу? Сегодня мне надо поехать в такое место, где я смогу пить спокойно.

Он пошел к калитке. Жена последовала за ним.

Но, выходя за калитку, он оттолкнул жену.

— Чего тебе надо от меня? Я получил предупреждение и иду навстречу гибели.