Альманах «Лебедь»

№445, 02 октября 2005 г.

http://www. lebed. com/2005/art4338. htm

Эта статья – воспоминание была написана в связи с кончиной философа Игоря Серафимовича Алексеева (1935 – 1988). И. С. Алексеев, талантливый и известный философ, занимался исследованиями в области логики и теории познания, философии науки, философских проблем естествознания. После его безвременной смерти в Новосибирске, где он работал долгое время, составлен был сборник, посвященный его памяти; однако, по обстоятельствам времени, сборник не вышел в свет (вышел другой сборник, позже, в 1995 году “Деятельностная концепция познания и реальности” М., 1995). Именно туда и вошла эта статья Сергея Хоружего.

Долго будет родина больна.

Александр Блок

Я услышал о смерти Игоря – и вместе со скорбью, с чувством потери, с болью о нелепо оборвавшейся жизни, полной энергии и таланта, почти сразу ко мне пришло и странное чувство какого то повторенья, сходства. Сама собой всплыв в сознании, рядом стала еще одна судьба, еще одна не столь давняя смерть – и две судьбы, две кончины, перекликаясь и отзываясь в душе, своим подобием словно раскрывали что то общее, важное. Несколько лет назад, изведав почти те же недуги и те же проблемы и столько же на свете прожив, в Москве умер Виктор Хинкис – известный переводчик, писатель. Я был с ним близок как раз в последнюю пору его жизни и мог воочию видеть, как назревал разрушительный исход, проступали неумолимые очертанья судьбы, которые сейчас так узнаваемо повторились в судьбе Игоря. Они были одного склада, оба сильные и строптивые, одаренные не только способностями, но и яркой индивидуальностью, бурливой непокорностью нрава. И оба явно не умещались, не могли сполна реализовать себя в окружающем, оказывались с ним в конфликте. Это и стало решающим в их судьбе. Чем дальше, тем больше ее определяло развитие этого конфликта. Развитие же в обоих случаях шло совершенно одинаково.

Вначале отношения с окружающим просто оказывались зачастую обострены. Потом постепенно они становились непоправимо деформированы, болезненны. Потом – повлекли болезнь. Наконец – привели к гибели.

Переход внешнего во внутреннее – ключевая черта этой печальной картины. Обстановка, атмосфера, условия, отношения – все это в течение долгих лет давило, ущемляло, ранило личность, пока не проникло наконец и до ее психических и физических слоев, душевно–телесного естества – и повлекло его разрушение. Накапливаясь и нагнетаясь, внешние нарушения нормальной активности с неизбежностью породили внутренние, начали поражать ткани личности. Налицо перед нами – картина губительного воздействия какой то вредоносной, нездоровой среды.

Но не такова ли в точности – подумал я – картина действия радиации? И не будет ли правильно сказать, что оба они погибли от того, что многие годы жили, действовали, пытались себя осуществить, будучи в зараженной среде, в зоне некоей радиации? Так пришло слово. Зона: слово века, нагруженное его главными смыслами. Зона – лагерь. Зона – место зараженной, губительной среды обитания, как Чернобыль. Но также и место коренной духовно–душевной порчи, как мир тоталитарной псевдокультуры: она гибельна в равной мере, ибо природа человека едина, и нельзя насиловать одни ее стороны безущербно для прочих. Разные виды и обличья имеет зона, но суть одна всюду: это страшное, гиблое для человека пространство, где он погибает, либо мутирует, вырождается в радиационного уродца.

Искусство, всегда идущее впереди в осмыслительном труде человека, давно уж открыло важность этого образа–символа. Первым мы, конечно, вспомним Тарковского с его “Сталкером” и вовсе не удивимся: не ясно ли, что вся судьба этого художника – жребий человека из зоны? Но это – совсем не начало жизни образа; его история ведется еще с 1912 г., со знаменитой поэмы “Зона” Гийома Аполлинера. Тогда, в довоенном “золотом веке”, еще неведом был его будущий страшный смысл, и образ еще неясен самому автору, смутно–тревожен: одно из таинственных прозрений, какие бывают в искусстве. Но оставим искусство: я должен говорить о зоне здесь и сейчас, в наших судьбах. В кратких словах я попытаюсь вспомнить те немногие и довольно давние страницы жизни, когда она сводила нас с Игорем. И хотя это было скорей не в зоне, а в ее, так сказать, предзоньях, – черная тень ее всегда лежала на всем.

Н. Бор и Л. Ландау на"Празднике Архимеда".

Физфак МГУ. Май 1961 г. В центре — И. Алексеев

Когда то, давным–давно – Боже милостивый, не тридцать ли лет тому? ровнехонько тридцать, как одна копеечка! жизнь прошла как сон, как гитары звон… – стоял на Ленинских Горах физфак. Говорят, будто бы стоит и сейчас – только это уже едва ли интересует нас; да и вообще мало кого. Но тогда – о, тогда дело было совсем другое. Шел разгар оттепели. Что сие – оттепель? Сие вот что: некие российские умники исчислили, что свободная личность и процветающая культура возникают в обществе, когда его граждан “три поколения не били”; ну, а оттепель – это свобода и процветание, явившиеся у нас, когда граждан три года не убивали. Такая, значит, пропорция. Об этой поре немало говорят и пишут сейчас, но, кажется, редко вспоминают такую характерную ее черточку, как культ физики и физиков, особенно – физиков–ядерщиков. И делают правильно. Потому что черточка эта – наследство еще старых, тоталитарных структур сознания. Это вовсе не парадокс. Припомним бурные кампании вокруг челюскинцев и папанинцев, вокруг полетов в стратосферу. Все это – стратегия отвлечения высокими целями, причем всегда – выдуманными, за уши притянутыми, не имеющими ни малейшего отношения к действительным нуждам жизни. Тоталитаризм хочет выработать у человека особую оптику дальнозоркости, планетарный полет сознания. Не вглядывайся, не вдумывайся в то, что творится рядом с людьми, с тобой самим – над этим, будь спокоен, бдят органы, партия и лично тов. Пускай лучше твои мысли и волнения устремляются высоко–высоко, в стратосферу… далеко–далеко, в полярные льды… глубоко–глубоко, в недра атомного ядра.

Измученной послесталинской России недра ядра нужны были как козе баян. Но так или иначе новый культ имел место, и физики ходили в баловнях общества, как двадцать лет назад летчики. Им позволялось быть свободомыслящими, раскованными или, пожалуй, точней – образ зоны не отпускает и не может нас отпустить – расконвоированными. (Термин тем паче к месту, что расконвоировал физиков не кто иной, как лично Лаврентий Берия. Он лично взял на себя заботы о ядерной науке, окружил ученых теплом, и каждый из нас в пору оттепели не раз слышал быль о том, как Лаврентий Павлович сам выбирал место для ядерного центра, будущей знаменитой Дубны). В известных, разумеется, пределах, им разрешалось думать – и общество, по режиму давно уже не имевшее такой льготы, с энтузиазмом воспользовалось послаблением правил. Ощутив, что в сложившейся ситуации их роль в обществе шире рамок профессии, физики пустились в философию, в сочиненье доморощенных социальных теорий, в общественную активность, под которою тогда еще понимался не выпуск “Хроники”, а большей частью работа по линии ВЛКСМ.

…Летом 1959 года на физфаке было положено начало движению студенческих стройотрядов. Студенты, закончившие первый курс, выехали в целинные совхозы Казахстана – как выезжали в те годы все студенты Москвы, но с той огромной разницей, важность которой поистине трудно переоценить, что вместо уборки урожая им предстояли различные строительные работы. Игорь, в то время старшекурсник, был в числе вожаков всего предприятия, я же – в числе рядовых строителей телятника и курятника в совхозе “Ждановский” Северо–Казахстанской области. Конечно, мы сталкивались не раз, но при всей дистанции, нас разделявшей, это было не назвать знакомством. Как мне поверхностно казалось тогда, он вполне соответствовал типажу комсомольского лидера – и даже в те годы, когда почти ничего еще не сложилось из будущих моих взглядов, типаж этот вызывал у меня некоторую задумчивость, смешанную с отвращением.

Сегодня, в основном, всем все ясно с комсомольской организацией. Разными путями, на разных уровнях, включая и массовые фильмы типа “ЧП районного масштаба”, в обществе распространяется понимание, простая суть которого такова: комсомол – одно из главных орудий той попытки создания нового человека, которая обернулась лишь разрушением прежней человечности – как выяснилось, единственной, допускающей лишь сатанинскую альтернативу. Комсомол – школа цинизма и карьеризма, жестокой дрессуры, звериной натаски лидеров. Комсомол – мастерская обрубки рядовых под утвержденную последним съездом болванку “советского человека”. Не мне спорить с этими невеселыми истинами. Однако никакая общая истина не существует без исключений и оговорок. И один из случаев, когда известные оговорки вполне уместны, – как раз физфаковский комсомол времен оттепели. И общие настроенья эпохи, и упомянутая расконвоированность нашей профессии заметно сглаживали, затушевывали суть дела, и на первый план выступали невинные розовые стороны. Праздник Архимеда, придуманный именно в те годы, устраивавшийся при живейшем участии и даже, кажется, под началом Игоря, с шуточной оперой и карнавальным шествием, при всеобщем шумном веселье, – все это ведь тоже был комсомол. При нашей монолитности он один обслуживал все; и в той мере, в какой это было допустимо с идеологической точки зрения, в его рамках находили приют и выход также и традиционные развлеченья, присущие вечному сословию буйных буршей, неприкаянных студиозусов… Комсомольский раек в высотном ленинском шалаше! И я там был, мед–пиво пил, походивши с год в активистах самого маленького ранга. Будучи же намечен к повышению, в состав факультетского бюро, в панике отпросился у боссов от почетного жребия: не из идейных расхождений, каковых не имел, но из стремления к своей науке. Так в первый раз жизнь уберегла меня от судьбы Игоря. Ибо, подслащенная или нет, но суть дела никуда деться не могла. Комсомол – зона. И годы комсомольского лидерства для Игоря наверняка надо уже считать временем пребыванья в зоне. То была первая его зона. Второй, более разрушительной, стала советская философия.

Быстры, как волны, струи нашей жизни… Минуло совсем немного с эпохального стройотрядовского почина; Игорь – аспирант, и больше уже не ядерщик, а философ. Я, между тем, старшекурсник, и в моей группе Игорь ведет семинары по дисциплине, именуемой диамат. Передовые веяния в преподавании “общественных предметов” имели в тот период двоякое направление: одни из либеральных наставников распространяли разные неортодоксальные концепции, условно говоря, неомарксистского плана, другие же, давая своим предметам изумляюще широкое толкование, пытались под видом их знакомить юношество хотя бы кой с чем из истинной культуры и философии. К чести Игоря, он явно примыкал ко второму направлению.

Собственные его интересы лежали в области философии физики, шире – философии науки, а в части общефилософского фундамента в этом случае было почти неизбежным влияние неопозитивизма. Уплативши скупую дань священным коровам отрицания отрицания и перехода количества в качество, он занимал свои семинары обсуждениями философских интерпретаций квантовой теории, анализом проблемы причинности в квантовой механике и тому подобными сюжетами. Без сомнения, это было и оправданным, и разумным в профессиональной подготовке физиков, и эту деятельность его стоит сегодня вспомнить с благодарностью. При всем том, это не сблизило нас тогда: мне была в философии совсем иная нужда. Но, с другой стороны, это нас и не развело. Игорь ни на гран не был догматиком, навязывающим собственные взгляды. Напротив, сам будучи своеволен и свободолюбив, он в то же время умел беречь и чужую свободу, чужую личность. У нас, студентов, он поощрял и поддерживал любой философский интерес; а когда подошло к сессии, предложил всем желающим – что было дерзкою вольностью! – взамен диаматического экзамена написать реферат на какую угодно философскую тему. Я состряпал живо “Учение Платона об идеях”, уснастив его ради чистейшего эффекта ссылками на немецкие и французские тома потолще и вызвав незаслуженно серьезный интерес Игоря. Примерно в это же время нас сблизило и еще одно: организованный Игорем философский кружок.

Философский кружок для студентов–физиков – слова эти никак не вяжутся с представлением о чем то значительном. Что это может быть? Так, детская самодеятельность… Однако с Игоревым кружком дело обстояло иначе. Он быстро сделался известен во всей Москве и стал даже, пожалуй, одним из заметных, характерных явлений времени. Ибо в кружке этом не студенты – как бывает обычно – читали друг другу жиденькие докладики, но приглашались и рассказывали о своих идеях многие и разные люди со свежей, независимой мыслью, не только философы, но и психологи, социологи, литературоведы. Чтобы собрать сей цвет столичных гуманитариев в аудиторию к простым студентам–естественникам, должно было сойтись многое: и энергия организатора, и пресловутый престиж нашей профессии, и, самое важное, наверно, – скудность отдушин, свободных трибун, возможностей донести к людям свою мысль… Но аудитория наша была благодарной почвой. Часто выступленье затягивалось на целый вечер, выливалось в живой разговор, в истовые споры; и потом еще, обступив гурьбой, провожали мэтра к метро. Кружок начал привлекать думающую молодежь уже и разных профессий, из разных мест; и скоро среди участников стало выделяться некое ядро, группа тех, у кого философские интересы шли глубже простого пополнения эрудиции. Нам, бывшим в этом ядре, понемногу делалось ясно, что наша связь с философией выходит делом серьезным. Любовь к Мудрости задела уж нас, уязвила жалом своим, и мы откликались, мы были готовы верно служить ей. Трудились, восполняя отсутствие подготовки, приобретали собственные воззрения, иные уже задумывали и писать свое… Все были молоды: и слушатели кружка, и Игорь, его отец–основатель, и почти все, кто приходил в него просвещать нас. И все происходящее казалось лишь многообещающим началом.

Однако не стало таковым.Любви, надежды, тихой славы недолго тешил нас обман.Ожидания не сбылись – ни для нас, ни для прошедших чередой перед нами молодых умов оттепели. Чтобы в этом убедиться, легче всего было бы взглянуть на конкретные человеческие судьбы – только едва ли уместно здесь, вспоминая Игоря, устраивать персональный разбор тех, кто в большинстве еще живы. Скажем лишь несколько общих слов. Если говорить о старших, о просветителях кружка, это был не такой уж и узкий круг людей – несомненно, очень небесталанных, мыслящих интересно, наделенных творческими задатками. И при всем том едва ли хоть кому нибудь из них выпал нормальный творческий путь, едва ли хоть кто то смог полностью осуществить себя в своих творческих возможностях и человеческом облике. (Последнее ведь не менее важно!) Стандартные элементы всех судеб – конфликты и кризисы, коверканье личности, гибель замыслов… Типические дороги старших неплохо передает, увы, суровая российская формула: кто спился, кто скурвился. Хотя надо бы к ней добавить, по меньшей мере, одно: измельчание и бесплодие, серость и деградацию, сопровождающие покорность духовному диктату тоталитаризма. Слава Богу, этот удел миновал Игоря.

Младшие же, из круга слушателей, по большей части все таки не последовали за старшими в активную деятельность, опасно близкую к идеологической сфере. Убийственность этой сферы ощущалась резче по мере явственного уже спада оттепели. Но, вместе с тем, уязвленные философией не имели сил вовсе ее оставить; и в результате пристраивались где нибудь возле, на обочине иль в сторонке, где не требовалось ежеутренней присяги дьяволу. Здесь, глядишь, удавалось сохранить человеческий облик, но… как бы в миниатюре, в карликовом варианте. Кто творил для себя, вырастая в онтолога микрорайонных масштабов, кто углубленно изучал философские проблемы нигерийской гляциологии, а кто становился первейшим знатоком маршрутов послеобеденных прогулок русских мыслителей. И шло так – десятилетия. Маленькая собачка до старости щенок. Мы не сломались и не исподличались. Но мы – не выросли. Мы – мичуринская карликовая порода. Захватывает дух, когда окинешь взглядом дороги, открытые перед молодежью Страны Советов.

…После долгого перерыва мы снова встретились с Игорем уже в недавние годы, его последние годы. Обрадовались; впадая в стиль былого буршевского знакомства, бодрячески приветствовали друг друга, оживленно расспрашивали. Но почему то с первых минут встреча явственно и щемяще веяла последними страницами Орвелла, книги нашей молодости, и нежеланно, назойливо всплывала в мозгу сцена свиданья двух отпущенных помирать развалин, с дурацкой вариацией детской песенки:

Под развесистым каштаном

Предали друг друга мы…

Ни оба мы и никто из старого общего круга не сидел. Никого не пытали – упаси, Боже! Никто не каялся в программе “Время” Центрального Телевидения. Никто как будто не предавал друзей. Но, когда после долгого перерыва мы снова встретились, и бодрячески приветствовали друг друга, и обменялись первыми взглядами – у каждого взгляд был таким, словно все это с нами было. В словах не было нужды. Слова были о другом. Его интересует проблема причинности в квантовой механике, тут сейчас новые подходы, новые экспериментальные возможности. Важное направление – нейтронная интерферометрия, не мог ли бы я снабжать его последними иностранными статьями по этой теме. Несколько статей, для него заготовленных, так и остались у меня, поздней он не вспоминал уже об этом. Да, нейтронная интерферометрия…

Какая то фатальная неизбежность срыва. Крушенья, банкротства, недоразвития всего, что начинается ярко и обещающе, и в первую очередь – судьбы таланта. Эту черту нашей жизни я заметил очень давно, и по молодости лет почти что повергался ею в отчаяние. Меня мучил вопрос: но отчего это так? Неужели это должно быть так? Ответ упорно не приходил; но вместо ответа вдруг несколько неожиданно возник – образ. Припомнилась картинка из школьного учебника: развитие эмбриона человека. Прежде, чем появиться на свет в человеческом облике, мы зачинаемся, потом проходим стадии дочеловеческой эволюции, повторяя путь развития жизни. Но, если что то не так в материнском лоне, если эта родимая среда вдруг стала вредной, губительной для зародыша – путь его обрывается. Лоно исторгает его – оставшимся на какой то дочеловеческой стадии. И называется это, как известно, выкидыш.

Полнейшее соответствие картинки с миром советской культуры поразило меня. Общество – лоно, питательная среда, где непрерывно зачинаются, заявляют о себе творческие существа, личности. Каждая начинает свой путь, и для каждой ее назначеньем, заданием является осуществить свои творческие потенции, как для эмбриона – генетическую программу. В полноте этого самоосуществления творческая личность и обретает свой истинный человеческий облик. И именно этого никогда не происходило, не достигалось, нормальный процесс обрывался. Даже и не имея в уме заготовленной аналогии, всякий мог видеть: одни – и таких множество – сумели довести свой творческий рост лишь до стадии пресмыкающегося, другие – и таких масса тоже – лишь до стадии рыбы. А почти все остальные, пускай и не были прямо на картинке учебника (нелепо и незачем утверждать точный изоморфизм биологической и социальной эмбриологии), однако тоже по–разному не состоялись, не сбылись в своей творческой и человеческой полноте. И найденная аналогия настойчиво влекла к выводу, что любая из этого сонма судеб, в сравнении с полноценным самоосуществлением, увы, представляет собою выкидыш. Общественный организм оказывался нездоровой средой, не способной выносить нормальную личность, обреченной производить выкидыши. Но ведь так именно бывает с организмами, пораженными радиацией. И мы вновь возвращаемся к нашему началу. Перед нами вновь – Зона.

Я склонен думать, что набросанные образы и картины не просто поверхностная аналогия. В устройстве мира действует принцип самоподобия, и часто за внешним сходством лежит сходство внутреннее, структурный и динамический параллелизм. Язык органических понятий применительно к обществу искони близок русской мысли, начиная с ранних славянофилов; и было бы плодотворным, я убежден, попытаться сегодня возродить этот старый наш органический подход на уровне современных представлений. В свете этих резонов я вполне готов допустить, что вышеописанные черты – проявление некой научной закономерности, объективного социобиологического закона. Но темой моей сейчас никак не наука, я говорю о судьбах, о жизни и смерти наших друзей и нас самих. Что ж тогда следует из этих слов о закономерности? Как будто только одно: вдобавок к неизбежной гибели в Зоне (по крайней мере, духовной гибели) неизбежна и сама Зона, неизбежно ее господство. Создается картина обреченности. И все же – неверно думать так! Пусть даже за нашими органическими параллелями кроются строгие законы – заведомо не все в человеке и социуме подвластно этим законам. Духу присуща свобода, и духовное усилие способно разорвать власть органических закономерностей. Только как достичь этого, как отыскать спасительную стратегию? Сегодня как никогда ясно, что тут недостаточно простой апелляции к свободе, призыва к освобождению. Образование самой Зоны на российских пространствах – не было ли оно движимо именно этим призывом? И тема преодоленья Зоны (очищенья, оздоровленья – язык внешний и внутренний тут равно уместен, Зона всегда и вне, и внутри) не ограничивается темой свободы, она должна идти глубже, должна быть осмыслена в своей онтологической и религиозной природе как тема спасения, вечная тема антропологии.

Сергей Хоружий

Решение этой темы – дело веры, не только ума и воли; об этом и сказано “коемуждо по вере его”. Для всех христиан залог спасения – во Христе по Новому Завету между человеком и Богом, Христос никогда и нище не оставит нас, “и в мрачных пропастях земли”, и в гораздо мрачнейших безднах Зоны. Путь же единения со Христом православие выразило сжатой формулой: стяжание Духа Святого. Этот знаменитый девиз преподобного Серафима Саровского и есть, как мы веруем, спасительная стратегия. Она признает в полной мере свободу человека и полагается на нее, однако указывает и то необходимое другое начало, без которого свобода рискует обернуться сооружением Зоны. Начало это – Божия благодать. Духовное усилие человека по самой природе своей свободно, но спасительно оно лишь тогда, когда свобода его направляет навстречу благодати; когда, вслушиваясь, оно ловит благодать и сотрудничает с нею. И для этого сотрудничества с благодатью, синергии, как его называли православные подвижники, нет и не может быть заранее расчисленных и гарантированных дорог. Ты напрягаешь разум и волю, но об исходе своего усилия скажешь одно только:

Спаси мя. Господи, имиже путями Сам веси.

Такова та диалектика спасения, неисповедимая и драматическая, которою движется освобожденье из Зоны, будь то в судьбе человека или страны. И, помянув погубленных Зоной друзей, принесем Богу о нас, живущих, и о земле нашей эту простую молитву.

Сентябрь, 1989

ИСТОЧНИК:

Сайт Альманаха «Лебедь»

Фотографии опубликованы на сайте в тексте статьи

http://www. lebed. com/2005/art4338. htm