В связи с мыслью о Царстве Пресвятой Троицы теперь раскрываются и другие частности Евхаристии, характера преимущественно уже нравственного, личного, человеческого, или субъективного.

…Но нелегко писать об этих предметах душе кающейся; ибо все это — такие высокие материн, коих касаться подобает достойным.

Вот уже сколько написал, и притом касался таких вопросов, как благодарение, Пресвятая Троица, блаженство общения, и только теперь вижу, какою недостойною рукою и я прикасался к священному ковчегу…

И далее, может быть, и не писал бы, но нужно бы закончить. Правы святые отцы (Иоанн Лествичник, святой Симеон Новый Богослов), говорящие, что кающийся не должен богословствовать. И не только не должен, но ему просто трудно. Впрочем, дальнейшие размышления касаются более доступной сферы, чем прежние, хотя и их я недостоин касаться.

Но Ты, Господи, приими мои скудные мысли, как те убогие лепты, которые положила в сокровищницу вдовица, а за это воздаждь мне несравненными милостями благодати Твоей, которую Ты всегда раздаешь незаслуженно, по слову: «просите» и «даст вам» Отец «Духа Святаго» (см.: Лк. 11, 13).

Посмотрим на эту работу как на послушание труда, и тогда легче будет писать. Да и не искушение ли вражее отводит меня от этого спасительного душе занятая, под видом смиренных, сокрушенных мыслей? Господи, благослови и посети Своею благодатию!

…Мы видели, что Евхаристия начинается с приглашения к любви и единомыслию. И это я уже объясняя (в главе о «вечери любви»); но здесь можно усматривать еще и другие смыслы, и именно в связи с благодарением Пресвятой Троицы.

К святому причащению никак нельзя приступать человеку, если только он имеет к кому–либо вражду, нелюбовь, немирность. Так и говорится пред молитвами к причащению: «Божественную же пия Кровь ко общению, первее примирися тя опечалившими».

И даже не сказано, «которых ты опечалил», а «которые тебя опечалили». Так и Сам Господь Спаситель заповедал о молитве с дарами: Если ты принесешь дар твой к жертвеннику, и там вспомнишь, что брат твой имеет что–нибудь против тебя; оставь там дар твой пред жертвенником и пойди, прежде примирись с братом твоим; и тогда приди и принеси дар твой (Мф. 5, 23 — 24).

Поэтому пред причащением мы и стараемся примириться, и притом повелевается прощать не просто устами, или холодно, а чистосердечно, искренно, от души: Тако и Отец Мой Небесный, — говорит Спаситель, — сотворит вам (то есть не простит), аще не отпустите кийждо брату своему от сердец ваших прегрешения их (Мф. 18, 35).

Так указывается первая причина необходимости мира и прощения, если хочешь получить милость, — сначала ты сотвори ее другому; сам желаешь оставления грехов, — сначала прости твоим ближним. Значит, есть даже простой расчет: ради себя же постарайся не разделяться, не враждовать или даже не быть холодным к людям, как бы к «чужим» для тебя; ради себя постарайся полюбить их, дабы и ты был возлюблен Богом, ибо какою мерою меришь, такою и тебе отмерится (Мф. 7, 2).

Или, как сказано еще короче и проще: Давайте, и дастся вам! (Лк. 6, 38).

И притом — как вы даете, так же именно будет дано и вам; если вы даете щедро, то той же мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше (Лк. 6, 38).

Но не только ради такого мотива отплаты нужно быть в мире и любви во время литургии, готовясь в причащении получить «оставление грехов» и иные дары «Божественной благодати», а и потому, что иначе, собственно, и невозможно присутствовать за Евхаристией, или, как говорится, за литургией верных. Даже так можно сказать: если нет любви (а тем более, если есть вражда), то такой человек, собственно, не должен бы и присутствовать на литургии верных; ему бы нужно уйти, когда кончается литургия оглашенных, или стоять вместе с кающимися, но не удостаиваемыми еще допущения к причастию.

И наоборот, если мы хотим оставаться и на Евхаристии, то сразу же должны поставить себя в братско–любовное отношение ко всем.

Начинается «вечеря любви» к Богу, брак Жениха — Агнца Божия. Все в радости, в веселии. Все готовятся петь хвалу Возлюбившему и Возлюбленному… И вдруг, представим себе, среди гостей Царского пира — холодная, угрюмая душа, косо на других смотрящая, а может быть, даже и враждебная, злая? Мыслимо ли ей присутствовать на радостном пиру? Примет ли ее Жених — Сама Любовь? Не отравит ли она своей желчью всего мира? Да, ей на вечери любви — не место! Недаром поэтому в притче о юродивых девах недостаток елея толкуется в смысле оскудения любви, хотя у них были и непорочное девство («девы»), и вера (пришли на вечерю), и молитва (просят отворить), и светильники (внешние добрые дела), и обряды. А без любви не были приняты на брак Евхаристии. Это одна причина (преподобный Серафим толкует елей в смысле благодати: это глубже; но то — проще и понятнее людям).

Другая причина — Искупительная жертва. Подумайте: что для нас совершается?! — Сын Божий Единородный закалается в выкуп. А мы? Холодны или враждебны друг к другу. Нам прощаются бессчетные грехи, а мы не хотим оставить человеку и простого? Мы от вечного осуждения освобождаемся, а сами и временных долгое отпустить не хотим? И как понятна становится притча о жестоком заимодавце! Должный господину «только талант» (10000x4000 руб. = 40000000), то есть неоплатный долг, — он и не смел даже просить о полном прощении, а лишь об отсрочке: Господи, потерпи на мне, и вся Tu воздам.

Неразумный грешник, где тебе заплатить «все»… Ах, безумный, безумный! Да, но и просить о прощении тоже нет оснований: за что? Но Господь не «за что» прощает, а по благодати: Милосердовав же Господь раба того, прости его и долг отпусти ему совсем… А он, жестокий, не пощадил своего «клеврета» (товарища) даже из–за 100 пенязей (21 рубль)! И это после прощения «тьмы»

И понятно: мог ли он быть в Царстве «милосерднаго» Господина? И оставалось выбросить его вон, во тьму кромешную!

Так и здесь. Искупитель искупает нас, неоплатных должников, а мы не милуем и сорабов, искупаемых. Представим: мы пленники, все — закованные цепями; нас освобождают даром, а мы тотчас бы стали ссориться?! «Ну, стоило ли таких освобождать?!» — сказал бы благодетель.

Обычно спасенные от бед бывают дружны и любовны. Таковыми должны быть и верные на жертве Агнца Божия.

Но и это еще не все, даже не самое главное. Основная причина лежит в Царстве Пресвятой Троицы. И так должно быть; потому что если самая основная суть и идея Евхаристии есть благодарственная хвала Пресвятой Троице, — «Та бо нас спасла есть», — то все должно быть связано с Нею.

Как же и почему именно?

В объяснении праздника Святой Троицы, — как мы писали, особенно стала ясна и понятна связь Пресвятой Троицы и любви. Повторяю это кратко.

1. Я ясно ощутил в Пятидесятницу веяние духа любви; и сам наполнился им, так что даже недружелюбного о. N совершенно легко мог любить, даже с радостью. И это было не от «мыслей», а непосредственное веяние. И наоборот, когда я почему–то ощутил сухость в душе, или даже хуже — я тотчас же ощутил (и опять не через рассуждение, а извнутри сердца) совершенную несовместимость враждебных или даже хладных чувств — с празднованием Святой Троицы.

2. Далее, мне открылось тогда, что и взаимно, от отсутствия веры в Пресвятую Троицу, падает в мире и любовь друг к другу, к семье, даже к народу, к народам и т. д.

И, обратно, от оскудения духовной любви пропадает и вера в Пресвятую Троицу. И тогда мне стало ясным, почему современные люди сделались неверующими или, в лучшем случае, сухими «единобожниками» и эгоистами: одно связано с другим.

3. Наконец открылась и связь красоты мира (припомним видение о розе) с Творцом в Единой Троице; и, следовательно, наоборот — уход от Троицы ведет к «безобразию» и бесчинству, анархии, разрушению, хаосу, тлению, греху.

И повторяем: это не было результатом мудрствований, философствования, а непосредственным восприятием или, лучше, «откровением» — зрением связи вещей с Троицею.

И это зрение — истинно: Пресвятая Троица, любовь, единство, строй, красота — все это тесно связано. Да это можно почувствовать и каждому: попробуйте молиться Богу о… (беру крайний и грубый пример) зле для ближнего! И тотчас сердце отскочит у нормального человека, как ужаленное. А отсюда можно дойти до переживания связи любви и Пресвятой Троицы.

Но все это трудно передавать словами, как и вообще всякие переживания, всякие чувства. Во всяком случае, это — несомненно и по богословскому рассуждению, и по простому человеческому соображению. Именно.

Бог есть любовь (1 Ин. 4, 8). Царство Пресвятой Троицы есть Царство взаимной любви в крайнейшей степени. Царство святых есть царство любви и единения — даже непостижимого себялюбивому и раздробленному миру. И мы в Евхаристии приступаем к общению с этим Царством любви Троицы в Единстве. Возможно ли оно, если бы мы были настроены несогласно? — Несовместимо: как сухое дерево выталкивается водою, так и себялюбивые и недружелюбные чувства отталкивают нас от Царства Троической Любви и Единства. И, наоборот, общение с Пресвятой Троицей требует от человека единства в любви и с своей стороны ведет к этому единству, как к цели, и создает его уже как факт и состояние. Поэтому совершенно понятно и необходимо, чтобы, приступая к Троической Евхаристии (выражусь так), люди соединились бы в любви. А это возможно лишь для верных, освященных благодатию Святого Духа и Ею объединяемых; поэтому оглашенным, некрещеным и даже грешным (коих прежде удаляли из храма с оглашенными), то есть еще неспособным к любви и единению (ибо грех тоже разрушает единство), нельзя было присутствовать на Евхаристии: здесь Царство «святых», Царство Божие, Царство Пресвятой Троицы, Царство любви! Оно сейчас будет восхваляться; и пред причащением напоминается: «Святая Святым», для «святых» возможно причастие. Святыми в древности, как мы знаем, назывались все истинные христиане, или верные, то есть не только верующие, как мы думаем теперь, а верные Истине, отвечающие делом своей вере.

Поэтому мы и видим, как к этому единству в любви приглашаются во время Евхаристии верные — с самого начала и до конца.

«Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы». И целуются, то есть объединяются даже внешне, обнимаются, входят в общение и телесно. Потому и лик отвечает не просто о Троице, но о «Троице Единосущней и Нераздельней».

Поэтому и приглашение «Благодарим Господа» Церковь поет: «Достойно… поклонятися» опять «Троице Единосущней и Нераздельней»; а это поклонение возможно стало после благодати Всея Троицы, — «Благодать Господа нашего Иисуса Христа и Любы Бога и Отца и причастие Святаго Духа», — ниспосылаемой благословением священнослужителя.

После же Пресуществления ясно говорится о соединении всех в Царстве Троицы — и Церкви Небесной, и земной, возглавляемых Сыном Божиим в Царстве Троицы. Это яснее сказано у святого Василия Великого тотчас же после преложения Святых Даров: «Нас же всех, от Единаго Хлеба и Чаши причащающихся, соедини друг ко другу во (через) единаго Духа Святаго причастие». И никого не изгони, Господи, «ни единаго нас в суд или во осуждение сотвори», «но да обрящем милость и благодать со всеми святыми», «возле», около них, особенно же — «возле» (греч. μετά — около, с, возле) Пресвятой Владычицы.

Усопших соедини, и нас «со всяким духом праведным, в вере скончавшимся» сочетай.

И затем идет очень длинная молитва о всей земной Церкви «от конец до конец вселенныя», о принесших дары на Евхаристию, «и о нихже… принесоша». Вот здесь в древности поминали о принесших и за кого приносили.

Далее: за начальство — и хорошее, и дурное. «Помяни, Господи, всякое начало и власть, и иже в палате (в министерствах) братию нашу, и все воинство… благия во благости соблюди, лукавыя благи сотвори благостию Твоею». Замечательное место! А должно знать, что почти во все время управления Неокесарийской Церковью святителем Василием Великим на Византийском престоле сидели цари, противные православию: арианин[25]Валент, три раза хотевший сослать его в заточение; Юлиан Богоотступник, гонитель христианства, ненавидевший святого Василия Великого. И, однако, и о них молится служитель религии Святой Троицы, религии любви и жертвы. И молится о благорасположении, искренно, но, конечно, об исправлении их: «лукавыя (злые!) благи сотвори». Как? Почему? И как этого достигнуть? — «Благостию Твоею».

Возможно ли было на Евхаристии к кому бы то ни было питать нелюбовь? — Немыслимо! Поэтому далее молится Церковь: «…и о всех требующих великаго Твоего благоутробия», а кто же в нем нуждается больше гонителей? И далее: «и любящих нас, и ненавидящих, и заповедавших нам, недостойным, молитися о них». И вообще «вся люди Твоя помяни, Господи Боже наш, и на вся излей богатую Твою милость»…

Наконец: «…утоли раздоры Церквей… еретическая востания скоро разори силою Святаго Твоего Духа». «Всех нас приими в Царство Твое». И как только кончится поминание всех тайно, священник «возглашает» вслух: «И даждь нам единеми усты и единем сердцем славити» всегда «Отца и Сына и Святаго Духа», то есть Троицу Единосущную, с чего и начиналась Евхаристия — приглашением «исповедать» Ее.

В конце же последующей ектении, пред молитвой Господней, обращенной к Отцу, Церковь еще раз напоминает об единстве: «Соединение веры и причастие Святаго Духа испросивше», всех «Христу Богу предадим».

Отдать себя и других вручить Христу Богу, Тела и Крови Которого сейчас будем причащаться, можно лишь после того, как мы объединились друг с другом в любви и запечатлены благодаря этому и благодатью Святого Духа.

Да и как бы можно было дал ее петь «Отче наш», если бы мы не были братьями по духу?! Как можно просить: «остави нам долги наша», если мы не оставляем «должником нашим»? Потому и возглас о Троице: «Яко Твое есть Царство… Отца и Сына и Святаго Духа…»

Эта молитва ко Отцу — от детей Его, «детская». А дети всегда дружны, любовны, единосущны между собою. И только после этого можно приобщаться Святых Христовых Тайн. Поэтому пред самым причащением священнослужители обязаны снова целоваться, говоря: «Христос посреде нас»… И это очень уместно; потому что пред самым причащением сильнее всего обостряется сознание греховности!

А миряне в это время подходят, целуют святые иконы и, обратившись, бывало, кланяются друг другу (Церкви), прося прощения.

А после причащения священник благословляет всех и произносит слова: «Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое».

Что это значит?

Я давно уже испытываю в это время ощущение, что после причащения, — а в древности все верные причащались непременно, — теперь все стали, Боже, «Твоими людьми», «Твоим достоянием», Твоим единым Телом, Твоей семьей. А ныне даже не причащавшиеся — Божие достояние! И так это умилительно радостно, что и писать хочется тогда.

А лик опять поет о Троице: «Видехом Свет… Нераздельней Троице покланяемся», это все Она сделала! Так все должно быть наполнено единством любви в Царстве Святой Троицы.

И здесь мне хочется рассказать случаи о связи любви и святого причащения и вообще служения литургии.

Однажды я своим знакомым предложил поговеть. Но они с решительностью отклонили это, потому что имели лютую вражду к одному человеку, так что молиться даже за него не хотели, а не только что причащаться Святых Тайн. «Нет, уж лучше мы не будем еще более прогневлять Бога недостойным причащением», — ответили они.

А когда я сказал, что исповедь и святое причащение помогут им освободиться от этого яда, то они ответили, что даже и не желают освобождаться, ибо не хотят любить того человека (родственницу).

«А вот мы удивляемся, как она–то причащается! Придет, скажет нам перед причащением «простите» и, как ни в чем не бывало, идет к причастию», — «И хорошо делает», — ответил я. Но им ничего хорошего о ней не только не хотелось принять, но даже и слушать.

Так и не причастились: нелюбовь с причащением несовместимы!

Но и то хорошо, что на службу ходят в храм, значит, не выпадают окончательно из Царства Троицы. Есть надежда, что благодать Божия еще согреет их охладевшие души, — если только не закоренеют в упорстве, а тогда уже жди скорбей исправительных, а и это все — «по благости Божией» опять.

И со мной был подобный же случай.

Разгневался я на одного сотрудника и, наговорив ему резких вещей при других, ушел с обидой и раздражением. А на другой день мне была очередь служить. «Как же я буду причащаться и вообще служить литургию с такой злобою? Нужно идти на исповедь? — Не хочу! Не хочу оставить себя без вражды!» В ней есть влекущий яд.

Но вдруг, к удовлетворению своему, я узнаю, что в эту среду («масленскую») не полагается литургии, а только «обедница» (часы с «изобразительными», без Евхаристии). И, несчастный, я даже обрадовался, что могу еще враждовать, а не должен ломать себя на исповеди.

К пятнице осталось такое же настроение, я тоже рад был, что опять — «обедница».

Но вот к воскресенью, да еще «прощеному», нужно было исповедаться. И я против воли, как быка на заколение невольное, повлек себя к исповеди. Но во время ее я заявил духовнику, что я не могу освободиться от злого чувства и не хочу, и даже не я виноват в этом. И думал, что мне поможет исповедь?..

Духовник говорил какие–то слова, приличествующие его положению, утешал, но я не очень–то и слушая его сердцем. Исповедь подходила к концу, и я заметил, что вопрос стал терять остроту. Не знаю, как и почему.

Потом и «разрешение». И я увидел, что у меня ничего не осталось в душе. Как есть ничего… Как иногда на ясном небе в сухой летний день видим мы: маленькие облачка тают… И у меня все растаяло. И даже после казалось странный: как то могло быть? Да и было ли? Точно наваждение какое пронеслось!

Все это говорит о том, что Евхаристия требует единства и любви. Иначе мы недостойны не только причащаться, но даже и присутствовать за службой Пресвятой Троице, за Искупительной жертвой любви Сына Божия, предавшею Себя за нас, по благословению Отчему.

Но в таком случае можно спросить: не уходить ли в самом деле грешникам из храма от Евхаристическою канона и причащения? А если и присутствовать, то не отказываться ли от причастия по недостоинству своему?

Неужели и в самом деле Евхаристия лишь для подлинно «верных» христиан? Неужели «Святая» только «святым» в собственном смысле?

Тогда что же делать–то нам, грешникам? В ответ на это следует новая глава о каноне.