Теперь рассказ пойдет быстрее, потому что рассказать ещё надо об очень многом, о столь многом, что если бы вы знали о том, что произошло дальше, вы бы сказали, что рассказ едва лишь начался. Поэтому, вам надо постараться и представить себе всё то, что произошло в течение нескольких следующих месяцев: как счастливы были Принц и Виолет, несмотря на сварливость Гамбой; как долгое время она отказывалась говорить с ними; и как от этого была несчастна Виолет, хотя Принц всё это ни в грош не ставил. Однако, хотя она и не разговаривала с ними, она и не оставляла их одних. Понятно, что не очень–то ей было приятно дуться в одиночку в своей комнате, и наблюдать из окна, как они гуляют по саду, перешептываясь. Поэтому она всегда ухитрялась оказываться где–то рядом, за углом, и как только они подходили ближе, она вскакивала со стула и, подобрав юбки, маршировала прочь от них с гордо поднятой головой, не удостаивая их взглядом. Или, если они входили в комнату в Замке, она уже наверняка была там, и тогда она вставала и уходила, громко хлопнув дверью. От всего этого бедная Виолет долгое время чувствовала себя очень несчастной, и даже Принцу было не по себе, чего и добивалась Принцесса Гамбой. Вас может удивить её никуда не девшееся желание заставить Виолет чувствовать себя несчастной, при том, что она любила её больше всех на свете; но существует два способа любить людей: первый это радоваться, видя их радостными и счастливыми (именно так любила Виолет), а другой это желать, чтобы они делали то, что вы им скажете (именно так любила Гамбой).

Однажды Принцесса Виолет остановила Принцессу Гамбой и спросила её, почему она так на неё сердита. Гамбой подняла брови и холодно ответила:

— Моё дорогое дитя, я ни в малейшей степени не сердита на тебя. С чего бы мне быть сердитой? Я всего лишь беспокоюсь о твоем счастье. Я, конечно же, надеюсь, что тывсегдабудешь счастлива так же, как ты счастливасейчас.

И она выметнулась из комнаты, оставив Виолет в слезах. А Принц нахмурился и сказал:

— Врёт ведь?

И это была сущая правда, потому что всё сказанное было ложью от первого до последнего слова. И он знал это.

А еще вам надо представить себе, как шли приготовления к свадьбе, и как ужасно нервничал Принц, опасаясь впопыхах жениться на Гамбой вместо Виолет. Как бы это было отвратительно! Вы ведь помните, что по закону две Принцессы были одеты совершенно одинаково, и у обеих волосы свободно висели вдоль спины и были хорошенько прочащены. Так что, знаете ли, это вполне могло случиться. В конце концов, пребывая в полной растерянности, Принц обратился за советом к Толстячку Поджеру. Когда он рассказал ему о своей беде, Толстячок Поджер некоторое время постоял в раздумье, а затем отскочил от него в сторону тремя скачками, словно кузнечик или танцор джиги, при каждом шаге оглядываясь через плечо и крича:

Триллидам

Триллидим

Двадцать один.

Как же был озадачен этим Принц, пока внезапно не вспомнил, как ему говорили про закон о Принцессах, сохраняющий силу лишь до их двадцать первого дня рождения, и тогда он понял, что имел в виду Карлик. И тогда он отложил приготовления к свадьбе, несмотря на всё своё нетерпение, и распорядился о том, что свадьба будет сыграна на двадцать первый день рождения Виолет, когда она сможет одеться во всё, что пожелает.

И вот, наконец, наступило долгожданное утро, и во время завтрака все сгорали от желания увидеть, в какие же платья будут одеты Принцессы. Конечно же, и сами сёстры ждали с нетерпением того дня, когда они смогут надеть всё, что пожелают, и каждая из них, не говоря ни слова другой, в течение последнего месяца втайне готовила своё новое платье. Да, даже Гамбой была этим довольна и взволнованна, поскольку, как она говорила, дело не в самой одежде, а всвободе, которую они для себя выбирают.Под этим она подразумевала свободу выглядеть как угодно уродливо.

Гамбой вышла первой, и все просто разинули рты от удивления, увидев, насколько она выглядит иначе, чем еще вчера. Она была одета в узкое, прямое, простое черное платье, низ которого был не шире, чем верх, так что она выглядела, как стойка для зонтиков. Что же до волос, то она просто забрала их обеими руками и стянула над затылком тремя резинками. Но стянула она их так туго, что казалось, будто глаза её смотрят из головы с удивлением. Она выглядела очень смешно; а когда сидящие за столом для завтрака дамы увидели её волосы, то они опустили свои ножи и вилки с остывающим на них беконом, и, хихикая, стали шептать друг другу:

— Надо же, она стянула их в пучок, сложила в пучок!

— Что такое? — резко сказала Гамбой. Все тут же опустили глаза, схватили свои ножи и вилки и продолжили завтракать молча. Но затем открылась дверь и вошла Принцесса Виолет! Она была одета в белое с головы до ног, а юбка ее так легко ниспадала от талии, расширяясь к низу, что казалось, будто она парит в воздухе. А её красивые длинные волосы были высоко подняты надо лбом, удерживаемые великолепным гребнем, сделанным из старого серебра, который возвышался над затылком, словно башня над вершиной скалистого холма, или как гора Св. Михаила в Корнуолле. И снова все опустили ножи и вилки и застыли, глядя на нее. Они смотрели на нее в изумлении, потому что еще вчера она была лишь прелестной девчушкой, а сегодня оказалась прекрасной дамой. Как же был рад Принц Кортеси, что ждал ее двадцать первый день рождения. И даже Король, который спустился по лестнице в плохом настроении, потому что вместо охоты должен был идти на свадьбу, даже Король улыбнулся от радости, поднялся и поцеловал дочь, и настроение оставалось прекрасным до конца дня.Теперьможно не бояться перепутать их, подумал про себя Кортеси, и действительно, трудно было представить более непохожих друг на друга людей. Их лица уже более не выглядели одинаковыми, хотя. конечно, на самом деле они оставались совершенно теми же; и если бы Принцесса Гамбой только захотела, она могла бы выглядеть не менее прекрасно, чем ее сестра.

После того, как Виолет и Гамбой открыли все свои свертки (потому что на свой двадцать первый день рождения люди получают подарков больше, чем на любой другой), по всему Замку поднялась грандиозная суета, и каждый, начиная с Лорда–Отличителя–одной–от–другой (которому более нечего было делать, но, тем не менее, он продолжал получать за это высокое жалование из Королевской Казны) и до самого мельчайшего и грязнейшего из конюхов, начал мыться и скрестись и надевать свои лучшие одежды, собираясь к выходу в Церковь. В одиннадцать часов все живущие в Замке выстроились в длинную извилистую процессию — кто в каретах, кто верхом, кто в портшезах, а кто и пешком — и отправились в Церковь, находящуюся на расстоянии мили отсюда.

Также вам надо представить и свадьбу, и как принцесса Гамбой, в своем строгом черном платье, сидела в первом ряду, и всё это время смотрела на жениха и невесту сердитым взглядом. Она бы еще и нахмурилась, но только вот волосы ее были стянуты настолько туго, что невозможно было пошевелить лбом. Но когда процессия вышла из церкви, принцев герольд, стоявший возле двери, поднёс Серебряную Трубу к губам и затрубил. Звук, вылетевший из трубы, был таков:

Ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

Ру–у–ти–ти ту–у.

Ту–у ту–у ту–у–у–у.

Ру–у–ти Ру–у–ти Ру–у–ти

И Гамбой, которая как раз проходила мимо играющего трубача, неожиданно остановилась и улыбнулась, а затем помчалась — насколько ей позволяло ее узкое платье — к Виолет и поцеловала ее в губы. Но как только звук трубы замер, более не касаясь ее ушей, она устыдилась самое себя, сердито поглядела на окружающих, и, храня угрюмое молчание, поплелась в хвосте процессии.

Однако, когда они подошли к Замку, их ждал еще один сюрприз. Старый Король подошел к Принцу и неожиданно упал перед ним на колени и протянул ему эфес своего меча со словами:

— Почет и уважение Королю Кортеси и Королеве Виолет!

Затем Виолет, которой невыносимо было видеть своего отца стоящим на коленях, обняла его за шею и подняла его, а он объяснил, что они с Королевой решили, что они уже очень стары и слишком устали править королевством, и потому хотят, чтобы Король Кортеси и его жена с этого момента стали правителями. Кортеси скромно поблагодарил старого Короля за его доброту и пообещал, что постарается быть достойным столь великой чести. Они сразу же принесли клятву и, когда всходили на трон, каждый в замке кричал в едином со всеми возгласе:

— Да здравствует Король Кортеси и Королева Виолет!

И этот возглас отдавался старыми каменными стенами.

И когда они всходили на трон, снова раздался звон Серебряной Трубы, заглушая собой шум и крики:

Ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

Ру–у–ти–ти ту–у.

Ту–у ту–у ту–у–у–у.

Ру–у–ти Ру–у–ти Ру–у–ти

И, пока он медленно затихал, Принцесса Гамбой подошла, словно во сне, к подножию трона и почтительно склонила голову перед Королем и Королевой, своей сестрой.

Отблески ночных огней играли в каждом окне Замка, так что даже собравшиеся вокруг своих костров пастухи далеко на холмах видели три непрерывных ряда мерцающих, словно звездочки, огоньков. И они снимали свои шапки, крича: «Да здравствуют Король и Королева!», хотя и не знали, что те, кого они славили, были новые Король и Королева.

А внутри Замка шел большой бал: во дворе китайские фонарики, на столах павлины с клубникой, а Большая тронная зала вся пламенела свечами. И всё это время Толстячок Поджер носился в безумном танце вокруг трона, подпрыгивая всё выше и выше. «Вверх…вверх…вверх…и снова!» визжал он, подпрыгивая и кувыркаясь в воздухе, потому что Виолет была счастлива. И даже сама новая Королева снизошла с высот своего величия, чтобы станцевать посреди залы маленький танец, в то время как все взгляды были обращены на нее. А когда она закончила танец, все громко ей аплодировали, и не потому что она была Королевой, а потому что танцевала, как листок на ветру. Все, кроме, конечно же, Принцессы Гамбой. Она сидела одиноко в стороне возле угла обеденного стола и ела, ела, ела, и пила, пила, пила. Она даже не сменила одежду. И всё это время росла и росла в ней зависть к Принцу и злоба ко всем вокруг, потому что не та это была музыка, что пробуждала в ней грёзы.