На крещение маленькой принцессы Лили не было никакого бекона. Принцессой Лили звали маленькую дочь Королевы Виолет, и она росла и становилась больше с каждым днём. Её крещение прошло очень тихо, без завтрака и гостей, потому что так решил Король. После того, как в ту ночь, когда умерла Королева, Король отослал горожан по домам, он отправился прямиком в свой личный кабинет и заперся там. Он отказывался встречаться с кем–либо и перестал интересоваться делами государства. Он даже не стал смотреть на свою маленькую дочь или давать указания относительно того, что с ней дальше делать. Он был слишком переполнен безнадежной печалью, чтобы думать еще о чем–то еще, кроме как о Виолет, Виолет, Виолет. Сутки напролет мысль о ней заполняла его ум. Где она? Он никак не мог поверить в то, что никогда уже — прямо сейчас вот! — не раздастся робкий стук в дверь, и она не войдет в комнату.

Лишь один человек был однажды приглашен к Королю. На второй день после того, как Король заперся в своем кабинете, он позвонил в колокольчик и отправил листок бумаги Высокому Лорду–Отличителю–одной–от–другой, который не так давно был назначен Лордом–канцлером. Когда новый Лорд–канцлер явился, Король спросил его:

— Когда должен состояться суд над моим Карликом?

Он не назвал Толстячка Поджера по имени, потому что имя было очень смешное.

— Сир, — сказал Лорд–канцлер, — он должен был состояться завтра, но он не состоится.

— Как! — воскликнул Король. — Это что же, мои приказы нарушаются?

— Сир, — сказал Лорд–канцлер, — мне очень больно это говорить, но Толстячок Поджер этим утром в своей тюремной камере покинул этот мир.

И он сказал Королю, что для Толстячка Поджера это был слишком тяжелый удар. Он и так уже сильно ослаб за целый месяц, когда питался одними лишь бананами, и он еще сильнее ослаб сейчас, и так и не пришел в себя, чтобы понять хотя бы, что находится в тюрьме в ожидании суда за Убийство и Государственную измену. Тюремщик сказал, что он всё время говорил о совершенной им ужасной ошибке, и был очень обеспокоен тем, что Виолет не отвечала, когда он пытался ей всё объяснить. Но со временем он становился всё спокойней и спокойней, пока, этим утром, не (тут Лорд–канцлер скорбно повторил уже сказанные им прежде слова) «тихо покинул этот мир.»

Но Король, услышав это, только нахмурился и приказал, чтобы Карлик был похоронен за пределами кладбища, один и без надписи на могильной плите, и чтобы ни единый человек не смел произносить его имя под страхом смерти. Ведь он ничего не знал о плане Принцессы Гамбой и считал, как и следовало ожидать, что Карлик преднамеренно убил свою госпожу. Так что, никто не знал, что произошло на самом деле, кроме Принцессы Гамбой, а она, хотя и не в её привычке было держать язык за зубами, по этому поводу хранила полнейшее молчание.

В течение шести месяцев маленькая Принцесса Лили жила с Дедом и Бабушкой. Потерявшие свою любимую дочь, они были убиты горем и потому с радостью приглядывали за малышкой. Но через шесть месяцев Король Кортеси начал приходить в себя и проявлять интерес к управлению страной. Он больше не запирался в кабинете, но обходил Замок обычным путем; хотя поначалу всё вокруг напоминало ему о Королеве и отдавалось щемящей болью в сердце, и он не мог более сделать ни шагу. И никогда его путь не проходил поблизости от Западного угла Сада Королевы.

Но вскоре он сильно полюбил свою маленькую дочурку, Принцессу Лили. Она тоже напоминала ему о Виолет, но не так болезненно. Она росла и становилась всё красивее и красивее, и вскоре не осталось никаких сомнений, что когда она станет взрослой, то красота её превзойдет красоту самой Королевы Виолет. Ведь у нее не было сестры–близнеца, не было своей Гамбой, с которой бы её взгляды были связаны магическим образом. И поскольку сердце её было как сердце Виолет, а не как сердце Гамбой, то и лицо её расцветало, всё больше напоминая лицо Виолет, каким оно могло выглядеть, не мешай ему сердитые складки с лица Гамбой и странное заклятие Мисс Томсон. Очень скоро — когда ей еще и года не исполнилось — она и её отец стали самыми близкими друзьями. Куда бы он ни шел, он всегда брал её с собой; усаживал её на плечо или закреплял на лямке у себя сбоку, и всё время говорил и говорил с ней — даже задолго до того как она начала понимать, что он говорит. Как только она покрепче встала на ноги, Королю очень захотелось, чтобы она научилась танцевать. После того, как не стало ни Толстячка Поджера, ни Королевы, ему совсем не с кем было танцевать.

А затем случилась одна очень странная вещь.

Обнаружилось, что Принцесса может танцевать самым прекрасным образом, хотя никто её никогда не учил ни единому шагу!

— Вполне себекрасиво, дорогуша, — сказали все участницы ОбществаОбъединенных Принцесс, которые прибыли в Замок для того, чтобы увидеться с Принцессой Гамбой; при том, что ни одна из них ни в малейшей степени не интересовалась танцами, все они были достаточно глупы, чтобы сказать такое да с тем и покончить. Долгое время Принцесса Лили и Король были очень счастливы вместе; по крайней мере, она была очень счастлива, а ему было не так грустно. Каждый вечер они вместе сидели в его кабинете, маленькая Лили и её Отец, он брал её на колени и читал ей все те мудрые и хорошие вещи, которые были написаны людьми, жившими очень давно; а когда они от этого уставали, Принцесса Лили поднималась, входила в свет лампы и танцевала маленький торжественный танец собственного сочинения, а Король с радостью хлопал в ладоши и выглядел помолодевшим. Знаете, она сама шила себе маленькие платьица, в которых и танцевала, а однажды вечером она появилась перед Королем в бумажном красновато–коричневом платье, и танец её был исполнен таких дико–неистовых движений и вращений по всей огромной комнате, а волосы развевались так, словно в лицо ей дул сильный ветер.

— Это мой Танец Листка, — крикнула она, приближаясь вновь к ногам своего Отца. Но — в глазах его она увидела слёзы, а на лице резкие отметины грусти, потому что ему вспомнилась Королева, которая тоже танцевала, словно лист на ветру. И поэтому она никогда больше не надевала это платье и не танцевала этот танец, в котором изображала потемневший осенний листок, увлекаемый веселым ветром. Но она продолжала шить другие наряды и танцевать другие танцы. Это были: Танец Весны, весь в зеленом; Танец Лета; и Танец Зимы, где она была белой снежинкой. И иногда, когда Король читал для Лили, сидя в тени лампы, или когда Лили танцевала в свете люстры, Принцесса Гамбой, под тем или иным предлогом отворяла дверь и входила в комнату. Она стояла возле двери и глядела на них, а затем — если Король читал — она говорила:

— Чушь!

А если Лили танцевала, она говорила:

— Щ–щ–щ!

После чего поворачивалась на каблуках и выходила, хлопнув дверью. В такие моменты Принцесса Лили спрашивала: «Что это с Тетей Гамбой?». А Король Кортеси отвечал просто «Я не знаю, моя дорогая», и замолкал с мрачным видом. После смерти Королевы он ни разу не позволил себе разозлиться на Гамбой, потому что знал, как Виолет любила её, а всё, что любила Виолет, было для него драгоценно. Поэтому он изо всех сил всегда старался угодить ей, при том, что единственной благодарностью с её стороны было

— Чушь!

Или

— Щ–щ–щ!

Тем не менее Тетя Гамбой (а она была теперьТетяГамбой) бросила свои попытки посеять смуту среди подданных Короля. А это уже было что–то. Однако, вам самим придется догадаться, было ли это сделано в знак благодарности Королю за его доброту или потому что она задумала какой–то очередной план.

К счастью, урожаи после той ужасной зимы, когда горожане в ночь смерти Королевы Виолет шли маршем к Замку, стали лучше, и поэтому все были счастливы и довольны. Более того, горожане были очень чувствительными гражданами, и потому вскоре они обнаружили, каким мудрым и бескорыстным человеком был на самом деле их Король. И постепенно они полюбили его так же горячо, как некогда любили свою Королеву.