Бедный Принц! Почувствовав, как ледяной холод пронизал всё его тело, он закричал и инстинктивно схватил рукой вещь, которая была для него самой дорогой: портрет Принцессы Лили в походном ранце. Но крик его обернулся унылым пронзительным кваканьем, а вместе портрета, его короткие лапки сомкнулись на чём–то другом. А поскольку он схватил это той частью тела, которая уже изменилась, то это никуда не делось. Потому что если бы он схватил это мгновением раньше, своими человеческими руками, то оно исчезло бы вместе с ними. А если бы это произошло мгновением позже, то этот предмет уже был бы втянут в превращение, как ранец, как сапоги, пуговицы и как всё остальное, что было на Принце. Но, к счастью, он схватил его в самый подходящий момент, и, когда он немного пришёл в себя, то осознал, что эти маленькие лапки сжимают рекомендательное письмо к Мисс Томсон, полученное от коротышки повара в гостинице. Он готов был расплакаться (если только жабы умеют плакать), увидев, что сохранилось письмо, а не портрет. Он не знал, что это единственная удача из всего, что произошло.

Поначалу он припал к земле, раздавленный отчаянием, не понимающий, что же такое с ним случилось, потерявший всякую надежду вновь обрести человеческий облик, почти упав духом. И всё же он был храбрым жабой, и какой бы ужасной ни была постигшая его беда, она не могла привести его в уныние. Тогда он стал размышлять, и догадался, что всё это произошло не без участия Королевы Гамбой. И что же теперь делать?

Он взял письмо в рот и, перекатываясь с боку на бок, отправился на происки особняка Мисс Томсон, что в Титтенхангерском переулке.

Однако, для того чтобы добраться туда ему потребовалось немалое время, частью из–за того, что передвигался он крайне медленно, но так же и потому, что ни у кого не мог спросить пути, а потому мы пока вернемся и посмотрим, что же происходило в Замке, пока он двигался по дороге.

Конюх был очень ленивым парнем. Когда он кончил говорить с Принцем и вернулся обратно в свою конюшню, он сказал себе:

— О Боже, я чувствую, что ничего больше не остается, кроме как работать.

Долгое, долгое утро простиралось впереди, и в нем не было ничего, кроме ухода за лошадьми, этой нескончаемой унылой чистки и уборки до тех пор, пока оба ряда лошадей, стоящих головой к стене и болтающих хвостами, не будут вычищены и выскоблены. Он поднял скребницу и медленно провёл ею по конскому хвосту.

— С–с–с–с–с, — передразнил он скребницу, и звук получился такой тяжкий, словно работа уже успела утомить его до смерти. Потом он бросил скребницу, зевнул, и, зевая, бросил взгляд на крышу конюшни.

Там он увидел люк, ведущий на чердак с сеновалом.

— Пойду–ка я принесу сенца, — сказал он, предполагая немного вздремнуть среди сладко пахнущего сена. Он принёс лестницу, взобрался наверх через люк прямо на сеновал и уже готов был броситься на ворох сена, когда увидел что–то, блестящее из угла темного чердака. Предмет был наполовину скрыт охапкой грязной негодной соломы. Ему даже в голову не приходило, что бы это могло быть, и поэтому он рванул через весь чердак в своих подбитых гвоздями сапогах и стал приближаться к этой яркой вещи, пока, наконец, её не стало видно сквозь слой соломы. Ничего подобного он раньше не видывал. Сначала он повертел это в руке, потом вытер своим красным карманным платком с белыми пятнами, при этом издавая сквозь зубы тот же звук, что он издавал, работая скребницей:

— С–с–с–с–с…

И в конце концов, прочистив раструб, он поднёс его к губам и дунул в него.

Ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у

Ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

ту–у–ти–ти ту–у–ти–ти

Ру–у–ти ту–у.

И при первом же звуке трубы другой звук — звук, наполнявший собою всё это время конюшню — внезапно прекратился. Это был шум, производимый лошадьми. Они перестали жевать сено, топать и шаркать копытами, и стояли словно окаменев, рядами, как мраморные кони. И даже их хвосты висели прямее, чем обычно. И при первой же ноте, сыгранной трубой (потому что в Замке её тоже было слышно) все носильщики, привратники, подметальщики, повара, пекари и кондитеры в Горнем Замке перестали носить, следить за дверями, подметать, готовить еду, выпекать хлеб и печь пирожные, а посмотрели друг на друга и стали слушать. И при первом же звуке трубы Король Кортеси — развалившийся на диване в своем кабинете, полуспящий, полубодрствующий, грезящий ни о чем — вскочил с места и закричал громогласно:

— Виолет! Виолет!

И при первом же звуке трубы Тетушка Гамбой вытянула свою тощую шею из окна, а потом уселась на кровати и почувствовала себя такой несчастной, такой несчастной, грезящей о том времени, когда она была маленькой девочкой по имени Гамбетта, у которой была сестра по имени Виолетта.

Но и Принцесса Лили, сидящая в своей башне одна–одинешенька, тоже услышала Серебряную Трубу. Никогда раньше она её не слышала — и в ней проснулось любопытство. А чего это она тут одна, словно в клетке, в то время как прочие принцессы гуляют себе под голубым небом? А что будет с нею, когда она станет взрослой? А что, если ей весь остаток своей жизни придется провести в этой маленькой комнате в башне? И каким будет мир?

Ту–у ту–у ту–у–у–у.

Ру–у–ти Ру–у–ти Ру–у–ти

Как только растаяла последняя нота, все в замке медленно зашевелились, будто проснувшись, и оглянулись в изумлении. Многие уже было раскрыли рты, чтобы спросить соседа, что же такое произошло. Но, хотя они уже готовы были заговорить, вдруг все передумали. Они отвели взгляды друг от друга и опустили их долу, словно стыдясь чего–то, словно все они знали нечто такое, о чем делали вид, что не знают.

И как только замерла последняя нота, Принцесса Лили осмотрелась и сказала:

— Что это был за шум?

Она позвонила в маленький колокольчик, которым вызывают прислугу, и когда та вошла, отчитала её за то, что позволяют всяким бродячим музыкантам играть так близко, что даже в башне слышно, потому что это против всех порядков. Потом она начала протирать лоб холодной водой и приказала принести чай.

И когда замерла последняя нота, Тётушка Гамбой нахмурилась и сказала:

— Тьфу ты!

Поднявшись с кровати, она высунулась в окно, чтобы бросить последний взгляд на жабу, которая некогда была Принцем Пирио, неуклюже, вперевалку ползущую по лугу к Замковым воротам.

И когда замерла последняя нота, свет покинул лицо Короля Кортеси. Он снова опустился на диван, и лишь отблеск неопределенного беспокойства мелькнул в его глазах..

Но как только замерла последняя нота, конюх, которому так понравился звук, издаваемый трубой, снова приложил её к губам и дунул. Снова звук выплыл из конюшни, пересек двор и достиг окон Замка. Снова в Принцессе Лили проснулось любопытство — и внезапно она поняла, что очень несчастна.

— Я должна помочь себе! — крикнула она и, прежде чем звук замер вдали, она зазвонила в свой маленький колокольчик и сказала вошедшей служанке:

— Сейчас же пошли кого–нибудь к Мисс Томсон, Пчелиный Особняк, Титтенхангерский переулок, и попроси её прийти ко мне.

И опять, на лице у погруженной в грёзы Тётушки Гамбой произошла резкая и странная перемена. Если бы вы были там, то увидели бы, что уголки её рта стали заворачиваться кверху, со лба стали исчезать складки, а глаза терять свою хитрецу. На мгновение показалось, что она превратилась в другого человека. Но как только звук прекратился, лицо её вернулось в прежнее состояние, и она снова стала той же Тёткой Гамбой. И поговаривают, что в этот момент сама Виолет, глубоко в своей могиле, услышала Серебряную Трубу, и что она встрепенулась и вздрогнула там, и лицо её стало меняться, и новые морщины появились на её белом челе, и что глаза её приоткрылись, и хитреца вползла в них под покрывалом тьмы.

Но когда Король услышал трубу во второй раз, он вскочил, подбежал к двери кабинета, распахнул её и крикнул голосом, который сам напоминал трубу:

— Кто это делает? Кто это делает? Пришлите его ко мне!

Ведь звуки трубы слишком пронзительно напомнили ему о его возлюбленной и навели на него еще большую грусть. Конюха нашли и привели к Королю, и Король пригрозил казнить конюха, но простил его, узнав, что тот нашел трубу случайно и не знал, кому она принадлежит. Тогда Кортеси взял у него трубу и запер её в стенном шкафу в своем кабинете, и объявил, что каждого, кто снова приблизит её к своим губам, ждёт смертная казнь. Сделав это, он снова опустился на кушетку и закрыл лицо ладонями.

Но конюх спустился вниз в город и рассказал горожанам обо всём происшедшем. А горожанам давно уже надоело высокомерие, с которым к ним относилась Гамбой, ведь она была суровой королевой. И когда они услышали историю конюха о Серебряной Трубе и её странном воздействии на их Короля, они заподозрили неладное.

— Она обмануланас, — сказали они, припомнив голодные времена. — С какой это стати она морочит нашего Короля и нашу бедную Принцессу? Почему они оба такие жалкие?

Поэтому они решили снова идти маршем к Замку и потребовать аудиенции у своего Короля. И плохо будет Королеве Гамбой, сказали они, если что–то окажется не так.

Они решили сделать это послезавтра, потому что завтра воскресенье.