А что же происходило в Замке всё то время, пока Гамбой держала речь перед горожанами и они готовились к маршу? Много дней подряд Толстячок Поджер изо всех сил старался облегчить для Короля груз его невзгод, шутя и танцуя перед ним самым смешным образом, на какой был способен. Поскольку Кортеси был теперь Королем, то обязанность Карлика как Лекария Королевской Хандры состояла в том, чтобы смешить Короля, так как по должности он должен был лечить королевские мигрени. И поскольку он любил своего нового Хозяина гораздо больше старого, и ему было невмоготу видеть того несчастным, он просто наизнанку выворачивался, чтобы хорошо выполнять свои обязанности; да только всё это был Сизифов труд.

Прямо на вершине высокой круглой башенки у Карлика была маленькая мастерская, где он сам мастерил себе одежду и мебель, ведь ни один портной не мог сшить настолько маленькую одежду, чтобы она подошла Толстячку Поджеру, и ни один плотник не мог сколотить для него маленький умывальник. Поэтому всё это он делал сам. Но пальцы у него были такие точные и ловкие, что, помимо обычной одежды и мебели, он мог мастерить всё что угодно. В дополнение к маленьким красным костюмам, которые он носил ежедневно, он изготовлял костюмчики и приспособления для танцев. У него имелись обшитые тканью деревянные рамки, одни похожие на птиц, другие на рыб, а иные на всяких животных. Была у него и особая рамка, вся покрытая зеленым, с конструкцией из великолепно пригнанных деревянных планок и стальных пружин, изображающей ножки кузнечика, надев которую он представлял наиуморительнейшие джиги. В более счастливые дни Король Кортеси катался по полу от смеха от одного только вида этой штуковины, но в последние дни он смотрел на Карлика, исполняющего свои самые дикие фанданго, и даже не улыбался. Он был совершенно несчастен.

Бедный Карлик не знал, что и делать, а когда он видел, что Король не обращает на него никакого внимания, то сам впадал в тоску и хандру. Все всегда смеялись над ним, но единственными людьми, чей смех действительно радовал его, были Кортеси, Виолет, и её Отец и Мать, которые теперь уже слишком состарились, чтобы много смеяться. Он ничего не ел и целыми днями просиживал в своей мастерской, глядя застывшим взглядом на свои инструменты, и слезы капали из его глаз на костюм. Увы, так продолжалось целый месяц, и Толстячок Поджер так исхудал, что его уже следовало бы называть Худышка Поджер. Но однажды вечером, глядя без всякой цели в окно, он увидел внизу под окном Короля, расхаживающего по саду. Неожиданно Король остановился и рассмеялся. Толстячок Поджер не поверил своим глазам; он вытянул шею из окна, силясь разглядеть, что же это там такое, что смогло рассмешить его мрачного хозяина; и какого же было его удивление, когда он не увидел ничего, кроме огромной неуклюжей зеленой жабы, которая ленивой походкой переместилась к середине садовой дорожки и уселась там, глядя на Короля и нисколько не затрудняя себя тем, чтобы убраться с его пути. Карлик стоял у окна, глядя на Короля, а Король стоял в саду, глядя на жабу. Король смеялся. Карлик раскрыл рот от изумления. Они стояли, не двигаясь, до тех пор, пока жаба не собралась с силами и не двинулась с глухим шумом к обочине дорожки.

Шлоп–шлап, шлоп–шлап, шлоп–шлап! — и жаба ушла.

Король пошёл дальше.

Карлик так и подскочил — и скорее к своему верстаку. Сбросив с себя пальто, он уже спустя две минуты бешено работал, окруженный всяческой полезной всячиной: инструментами различных форм и размеров, золотой краской, зеленой краской, черной краской, лаком, рейками и планками, стальными пружинами, резинками, стеклянными глазами, электрическими лампочками, кривошипами, шкивами, а также внутренностями семи часовых механизмов.

— Не умер, значит, жив, — присвистывал он, снимая стружку с самых лучших и самых ровных планок своего запаса; рубанок был таким острым, а дерево таким мягким и прочным, что это было всё равно, что снимать корку с сыра. Он работал без остановок двое суток, и всё это время питался одними только бананами. Каждые полчаса он делал минутную паузу, чтобы съесть банан, так что к концу вторых суток он съел девяносто шесть бананов. Но плохо ему от этого не стало. А на второй день вечером в углу его мастерской — сияющая черно–зелено–золотыми полосами, покрытая свежим блестящим лаком — стояла прекрасная механическая жаба, которая была в десять раз больше живой. Все четыре её ноги управлялись изнутри пружинами, а глаза светились двумя электрическими лампочками, которые зажигались от маленького электровыключателя внутри тела. Она была восхитительна. Толстячок Поджер проглотил еще четыре банана и выпил стакан портвейна; затем он запрыгнул внутрь устройства и стал медленными шагами продвигаться вниз по винтовой лестнице, чтобы увидеть Короля и рассмешить его.

Шлоп–шлап, шлоп–шлап, шлоп–шлап.

По пути он миновал буфетную горничную, которая вскрикнула и убежала в страхе; но Толстячок Поджер не услышал этого, потому что в спешке он забыл проделать в этой машине слуховые отверстия.

А это был как раз тот вечер, когда Принцесса Гамбой спускалась в город, о чем вы уже всё знаете. Но вы не знаете о том, что, выходя, она встретила Толстячка Поджера внутри жабы. И она совершенно не испугалась. Куда там! Именно в этот момент в голову ей пришел план — это был очень жестокий план.

Она позвала Карлика, но он не услышал, потому что забыл проделать слуховые отверстия. Она позвала еще раз, но он так ничего и не слышал, а продолжал продвигаться медленными шагами, словно здесь никого не было. Тогда она побежала за ним и сильно ударила по деревянной голове жабы, крича:

— Толстячок Поджер! Толстячок Поджер!

На этот раз он вроде бы услышал, но доносившийся до него голос звучал так глухо, что он не мог понять, кому он принадлежит.

— Да! — крикнул он.

— Ты не мог бы отнести эту записку Королеве Виолет? — крикнула Гамбой.

— Хорошо, — ответил услужливый малыш, — положи её вниз.

Принцесса Гамбой вынула из сумочки клочок бумаги и надписала «V.R», что на латыни означалоVioletta Regina, то есть Королева Виолет, а затем засунула в низ машины, и Карлик взял его.

Однако, внутри клочка бумаги ничего не было написано.

Толстячок Поджер бросил поиски Короля, и покатил с запиской в комнату Виолет. Королева была в кровати с маленькой дочкой, одна в темноте. Она была очень бледная и исхудавшая. Когда Карлик постучал в дверь, она крикнула слабым голосом:

— Войдите!

Конечно, Карлик этого не слышал, но он открыл дверь очень вежливо и вошел, не дожидаясь ответа. Он знал, что Королева не стала бы возражать.

Запертый в своей мастерской в течение двух суток, он ничего не слышал о предписании врачами полного покоя для Виолет. Он также ничего не знал о её крохотной дочке. Поэтому он очень тихо открыл дверь и вошел.

Далеко внизу, в Городе, Принцесса Гамбой, стоя на бочке, презрительно указывала на сияющий светом Замок, и все горожане думали: «Как же, должно быть, все счастливы в этом Замке. Они там, поди, все танцуют за этими яркими окнами. А мы здесь все едва не умираем в нищете!»

В этот момент Королева Виолет посмотрела с кровати и увидела входящую в двери огромную зеленую жабу с выпуклыми глазами, светящимися сквозь темноту комнаты. А поскольку она была очень больна, она едва поднялась в постели, издала громкий крик ужаса и упала замертво.

Но Карлик не слышал её крика, потому что забыл проделать слуховые отверстия.

И он подумал про себя: «Раз уж я здесь, то попробую немного повеселить Королеву.»

Он привел в действие пружины, стал включать и выключать огни, неуклюже переваливаться взад и вперед по комнате, и при этом довольно хихикать про себя, думая, что Королева смеется, хоть он и не слышит её, и как же лучше ей станет потом. А маленькое двухдневное дитя, лежащее в кровати, всё это время смотрело широко раскрытыми глазами, совершенно не понимая, что происходит, но слишком еще юное, чтобы чувствовать страх.

Но вот Карлик случайно повернул электрические глаза жабы так, что свет упал прямо на кровать и осветил бледное лицо лежащей Королевы. И тогда он увидел, что произошло.

С треском машина упала на бок, и Карлик выскочил из неё, словно циркач сквозь бумажный обруч; он на коленях ползал возле кровати, растирая ладони Королевы и умоляя её ответить ему. Но она не отвечала. И тогда Толстячок Поджер зарыдал, поняв, что убил свою хозяйку.

Теперь вы понимаете, каков был план Принцессы Гамбой.

Вскоре в комнату вошли врачи, чтобы проверить состояние Королевы Виолет. Когда они увидели, что произошло, то послали за Королем. Я даже не буду пытаться передать вам, что почувствовал Король, когда вошел в комнату. Конечно, все думали, что это вина Карлика, и Король сразу же приказал арестовать его. Но бедному маленькому Карлику было совершенно безразлично, что о нём думают. Он лишь пытался изо всех сил объяснить Королеве Виолет, что он вовсе нехотелпугать её.

— Госпожа! Госпожа! — всё повторял он, пока на него надевали наручники и уводили. — О Госпожа, вы ведь понимаете?

Но Виолет, конечно же, не понимала, потому что не слышала.

А за стеной Замка уже раздавался шум. Это толпа горожан добралась, наконец, до вершины холма.

Левой — правой, левой — правой.

Нечего нам жрать… —

пели они. Они стучали в ворота Замка вилами и топорами и кричали: «Впустите нас! Впустите нас!»

Король не знал, в чём дело; но когда он услышал их через окно, он сразу всё понял, и сам спустился вниз, в одиночестве пересек двор и открыл ворота. Как только ворота начали со скрипом открываться, самые первые в толпе сразу же ворвались в них, но, увидев Короля, они пришли в замешательство и отступили. Но те, что были позади, продолжали давить на них.

— Где Королева Виолет? — кричали они. — Мы пришли, чтобы спасти её.

Тогда Король заговорил с ними, и говорил он с тем же смешным вежливым тоном, с каким разговаривал с Виолет, когда встретил её в первый раз в Западном углу Сада Королевы.

— Господа, — сказал он, — я боюсь, что ваше рвение выходит за границы благоразумия. Тем не менее, с болью в сердце я обязан известить вас, что ваша доброта слишком запоздала. Видите ли, Госпожа мертва… Мертва, и я не сомневаюсь, что вы уже слышали это слово раньше. Господа, в ваших глазах я вижу враждебность. Если кому–либо из вас захочется ткнуть в меня вилами или топором — то, что я могу сказать? Я его Король и поэтому я полностью в его распоряжении.

И Король Кортеси обнажил и склонил голову, ожидая, что сейчас она будет снесена кем–либо из его подданных.

Но никто из толпы не двинулся. Ярость неожиданно оставила их, стоило им только подумать о том, что их любимая Королева лежит сейчас белая и холодная на своей кровати в Замке. Шаг за шагом они отступили и украдкой, по одному, стали спускаться с холма к своим домам.

— Доброй ночи, господа, — гнусаво крикнул им вслед Король, — да, доброй ночи, конечно!

И он закрыл ворота Замка. А когда он захлопнул ворота и остался один, то уже более не вел себя таким странным образом. Голова его поникла, плечи опустились в изнеможении, колени подогнулись, и весь он выглядел как древний, древний старик.