О «мистической ночи» Иоанна Креста. О закономерности его духовного опыта для всякого молитвенника. Об отце Герасиме. «Дерзайте!» О духовном одиночестве. О богооставленности. Вопрос о мытарствах

Ἱερὰ Μονὴ Πεντέλη, Ἀθῆναι,

3 сентября 1936 г.[416]

Глубокочтимый и возлюбленный о Христе брат, отец Софроний — благословите!

С мая месяца я Вам не писал. Слишком долго. Простите. Ваше письмо от 18 (31) мая получил и очень обрадовался, что Вы прочли St Jean de la Croix и нашли в его книге духовную пользу и что, «по методу и терминологии отличаясь значительно от восточных отцов, он в своих главных нравственно–догматических положениях находится в согласии с ними и стоит на высоте величайших из творцов восточной аскетики». Хотя очень многое в ней не касается непосредственно большинства даже самых благочестивых людей, но я всегда считал, что чтение ее полезно для всякого рассудительного человека, серьезно занимающегося своим спасением, ибо она дает некоторые идеи о том, что такое путь истинного молитвенного подвига, она избавляет людей от иллюзий о своем духовном достоинстве и о легкости духовных достижений и объясняет самое трудное для человеческого разума (на этом претыкается, по моему скромному опыту, подавляющее большинство) — а именно, что когда человек, искренно стремящийся к Богу, теряет способность мыслить, чувствовать, понимать и действовать душевно и падает в какую–то «ночь» сухости, паралича, бесчувствия и тупости, то он не идет назад, а вперед; если он будет терпеть эту «ночь», не стараясь упражнять свои человеческие «способности», а лишь прилепляясь к Богу вообще, глубиной своей души, своей воли творить волю Божию, то она очистит его душу и сделает ее более способной для принятия другого, нечеловеческого, способа богопознания, — путь мучительный, но верный. Для современных людей я не знаю книги, которая бы вкратце дала сразу понять все это с такой ясностью; поэтому людям известного умственного развития и духовного благородства я охотно давал читать ее. У меня, однако, иногда бывали сомнения о полной ее православности. Радуюсь весьма Вашему отзыву. Вы пишете, что «быть может, когда–нибудь мы будем говорить о ней подробнее; устал я писать». Если есть охота, то прошу указать на отдельные пункты или оттенки, где St Jean не совпадает с православным учением.

Он пишет, конечно, главным образом от опыта. Как я Вам говорил, он реформировал монастыри, и главным образом, примером собственного своего молитвенного подвига. Монашеская оппозиция захватила его. Заключили в одном из монастырей, в тесной комнатке, и иссекали до крови ежедневно; наконец он вышел чудесно из темницы, подобно апостолу Петру. О его жизни очень много известно; он жил в XVI веке. У меня есть большая книга с подробным описанием ее — но она в Париже. Когда вышлют мне мои вещи, если хотите, я напишу Вам подробности его жития. Иногда это помогает в оценке книги; и всегда подбадривает читателя.

Как Вы чувствуете себя? Болеете ли Вы больше обыкновенного? Я имею надежду, что Вы мало–помалу поправитесь несколько, найдете как бы новое телесное равновесие соответственно своим ограниченным силам. Но да будет Божья воля. Если бы было возможно, я бы охотно поболел за Вас. И это не только потому, что хотел бы помогать брату, но потому, что мне иногда чувствуется, что мне этого не хватает — поболеть, испытывать это мучительное ограничение и весь связанный с этим духовный опыт: познание суеты человеческих планов и стремлений, близость смерти, терпение и так далее. Οὓς ἀγαπᾷ ὁ Θεὸς παιδεύει[417].

Отец Герасим (Менагиас) после операции, при которой удачно удалили камень из одной почки, приехал ко мне сюда, но пришлось опять отправиться в больницу: какое–то воспаление крови на одном бедре, вследствие неправильного лечения, оказалось неисцелимым без отсечения большого куска умерщвленного мяса. Теперь и это кончилось благополучно. Он вернется сюда на некоторое время. Он тоже читает St Jean и находит в нем много пользы. Душа его находится уже давно в «ночи», и он мучился этим, считал себя наказанным Богом за неверность. Я еще не имел возможности познакомиться очень близко с ним по духовной части, но знаю его и его историю достаточно, чтобы свидетельствовать, что он избранник Божий, подвижник внутренней молитвенной жизни, много переживший, пострадавший, познавший. Есть у него, однако, какая–то нерешимость, или неопределенность, или мягкость (то, чем я страдаю, но в несравненно меньшей степени, чем у меня). Я очень надеюсь, что ему удастся устроиться опять на Афоне в подходящих условиях, несмотря на ярость зилотов; и что он познакомится поближе с Вами, ибо Вы можете много помогать ему и близкое знакомство с ним для Вас будет небесполезно. Я прошу Вас, если Вы находите возможным, говорить с ним охотно о духовной жизни, поделиться с ним немного своим опытом, не стесняться давать ему наставления и объяснения, брать иногда инициативу сообщить ему то, что будет ему во спасение. Он намеревается пробыть несколько дней в Русике при возвращении на Святую Гору. Господь, мне кажется, много его любит и посылает ему болезнь за болезнью в знак сего. У него всякого рода недуги. Между прочим, недавно он так простудился, что стал глухим, — что пройдет, если вообще оно исцелимо, лишь через несколько месяцев. Он просил кланяться Вам.

Дерзайте, дорогой отец Софроний, дерзайте. Господь дал Вам сильную душу и позвал Вас к высокому подвигу, и неудивительно, что из Вашей сильной души Он извлекает все, что она может дать. Другие, подобно мне, идут вспять, как только чувствуют трудность пути. У нас уже вошло в привычку не давать даже тех слабых плодов, которых можно от нас ожидать даже по–человечески. Но Вы всегда отдавалисьвсейдушой занимавшему Вас делу, будь то искусство, чтение, молитва и так далее, — и не должны терять этой благородной привычки, этой черты Вашего характера. Господь всегда будет ожидать от Вас, чтобы Вы служили Ему до изнеможения. И Вы способны делать это, с Его благодатной помощью. Πιστὸς ὁ καλῶν ὑμᾶς, ὃς καὶ ποιήσει[418]. Сколько людей услышали призыв ко спасению и не пошли по тесному пути; сколько пошли, но вернулись. Счастлив и благословен тот, кто и до монашества дошел; еще более, кто на Афон попал, кто окружен так многими людьми, стремящимися к Богу, кто живет в таких исключительно благоприятных условиях. Не страшитесь ни болезней, ни бесчувствия, ни вражды и непонимания со стороны людей. Помните, как трудно нам спасаться в миру, от скольких соблазнов и препятствий Вы ограждены, живущие на Святой Горе. Идите вперед, через решительно все, как Вы шли до сих пор. Как Вы пишете, ἀμεταμέλητα τὰ χαρίσματα καὶ ἡ κλῆσις τοῦ Θεοῦ[419].

Οἴδαμεν δὲ ὅτι τοῖς ἀγαπῶσιν τὸν Θεὸν πάντα συνεργεῖ εἰς ἀγαθόν, τοῖς κατὰ πρόθεσιν κλητοῖς οὖσιν[420]… Τί οὖν ἐροῦμεν πρὸς ταῦτα; εἰ ὁ Θεὸς ὑπὲρ ἡμῶν, τίς καθ᾿ ἡμῶν?[421]

Δι᾿ ὑπομονῆς τρέχομεν τὸν προκείμενον ἡμῖν ἀγῶνα…[422]

Я писал отцу Василию довольно много о внешней стороне моего жития–бытия. Что касается душевного состояния, я живу здесь более трезво и сосредоточенно, чем я жил в Нью–Йорке, Лондоне и Париже. Идиоритмия имеет то преимущество, что монах может жить почти как пустынник среди многолюдной обители. Бывает, что два–три дня ни с кем не говорю, никого не вижу, кроме встречи в церкви. Я нашел здесь довольно строгого духовника, полезного для меня. Сравнительно молодой, выходец из Иверского Афонского монастыря, он — истинный ревнитель монашеской жизни; но больной человек, склонный злобно и нерассудительно критиковать всех и все, и ссориться со своими собратиями по поводу их немонашеского поведения, и не считаться с волей игумена (от его влияния в этом отношении я должен остерегаться); а в отношении соблюдения правил и аскетического духа монашеской жизни — отстаивание всех служб, келейное правило, посты, отстранение от лишних разговоров и интимности, непопечение о мирских делах и так далее — он держит меня строго и является драгоценным помощником. Если хотите понять его взгляды на жизнь, то он считает книгу Никодима Святогорца «Ἐγχειρίδιον συμβουλευτικὸν περὶ φυλακῆς τῶν πέντε αἰσθήσεων τῆς τε φαντασίας τοῦ νοὸς καὶ τῆς καρδίας, καὶ περὶ τοῦ ποῖαί εἰσιν αἱ πνευματικαὶ καὶ οἰκεῖαι τοῦ νοὸς ἡδοναί»[423]самой ценной и самой необходимой для монаха. Я же, читая ее по его приказу, нахожу в ней чрезвычайно много совершенно излишней «литературности» и педантизма, лишающих ее убедительности для современных людей, которых нельзя убеждать пустой риторикой или множеством цитат (это — одно из редких их добрых качеств). Впрочем, средняя часть — «Περὶ φυλακῆς νοὸς καὶ καρδίας»[424]— лучше остального; но как можно предпочитать такую книгу всем другим, а в особенности творениям святых отцов самих, я не понимаю. У каждого свой вкус.

Довольно много занимался греческим языком, а также вновь принялся за еврейский, который мне нужен будет для богословской школы. Читал Троицкого «Об именах Божиих и имябожниках» и разные другие вещи; занимаюсь понемножку церковным правом. Но больше всего в последнее время тянет ко чтению Священного Писания, святых отцов и других духовных книг, к богомыслию и к келейной молитве. Как всегда, когда живу в одиночестве,смертная памятьочень часто занимает мою душу. Я нахожу, что если человек соблюдает элементарное хранение помыслов, то одиночество как бы само собою учит его памятованию о смерти, о суете всего земного и человеческого; нет людей и разговоров и увлечений, нет ложного пафоса «строительства»; живешь с собой и с Богом и познаешь свою немощь и пустоту. Чувствую себя уже почти стариком, освободившимся от иллюзии о человеческой жизни, о возможности «сделать что–нибудь в жизни»; не забочусь о будущем; у меня путь на три года и больше — определенно намечен и дальше этого пока я не смотрю. Впрочем, смертная память есть дар Божий, «первая мысль, посылаемая человеколюбием Божиим человеку и напутствующая его душу в живот вечный»[425]. Дай Боже, чтобы она во мне углубилась.

Слабохарактерность и нерешительность у меня — велики. А в основе всего лежит безверие. Это я ясно чувствую и сознаю. Я думаю, такое безверие можно победить, с Божией помощью, главным образоммолитвой, частой искренней молитвой у себя в келлии. Отстаивания длинных служб и соблюдения постов и так далее недостаточно; нужно создать живую личную связь с Богом через сердечную молитву и постоянно поддерживать эту связь. Я стараюсь упражняться в этом. Но устойчивости у меня нет. Все, что я начинаю, я потом бросаю. Все, что Бог начинает в моей душе, я не даю Ему докончить. Жизнь моя — позорный зигзаг.

Недавно я читал епископа Игнатия Брянчанинова, страницы о воздушных мытарствах в «Слове о смерти»[426]. Хочу выяснить себе точно разницу между православной догматикой и латинским учением о чистилище. Но это — трудно. Где начинается догмат и кончается благочестивое воображение, или легендарная деталь в житиях святых? Где грань между благодатным созерцанием истины у святых и повторением высказанного ими у других церковных писателей? В поведании преподобной Феодоры ангелы говорят ей: «Если лукавые духи найдут в душе больше грехов (чем добрых дел), тоудерживают ее на время и заключают в темнице невидения Бога; тамони мучат ее, доколе сила Божия попустит им мучить и доколе та душа не будетискупленацерковными молитвами и милостынями ближних»[427]. Где разница с католическим учением? Правда, о задержании души для временного мучения говорится только здесь, из всех цитируемых Брянчаниновым мест; во всех других говорится лишь, что диаволы стараются не допустить восхода души на небо, а доказать, что она должна пойти во ад. Слова о том, что добрые дела спасенного должны быть больше, чем худые, все–таки не совсем приемлемы — раз человек спасается Божией милостию и искупительной смертью Иисуса Христа, принятыми верою и покаянием. Разбойник, покаявшийся на смертном одре, не успевший принести добрые дела как плод покаяния, может спастись. Но он не может пойти на небо и жить в Боге без перемены, без духовного возрождения и очищения. А как совершается там эта необходимая душевная перемена, если человек не успел пережить ее в земной жизни? Совершается ли в один миг, Божьим чудом? Или душа задерживается в какой–то особой «темнице», где она мучается бесами соответственно количеству содеянного зла (по католическому учению и, кажется, по поведанию преподобной Феодоры)? Я думаю, ни то, ни другое; а душа (быстро или медленно) познает Истину о Боге и о себе и переменяет свое отношение к бытию, свое душевное настроение, соответственно этой Истине; и тем самым очищается от всякия скверны и принимает в себя Божественную Жизнь в той мере, в которой она способна ее принимать (ибо души бывают разной величины, достоинства и благородства, смотря по происхождению, поданным дарованиям и качествам, по земной их истории и так далее). А это и есть мучительное дело, болезненный процесс: это — тот самый процесс умирания ветхого человека и перехода на жизнь во Христе, который святые люди проходят уже на земле. Впрочем, никакой «автоматичности» не может быть в таких делах, и Господь очищает и освящает людей, как и когда Он весть, и нельзя сказать в каком–нибудь случае, сделается ли это быстро или постепенно, более или менее болезненно. Но совместимо ли мое представление с учением Церкви о мытарствах? Я думаю, вполне. Через мытарства, через встречи со страшными духами зла и обвинителями Бог открывает душе ее греховность, дает ей самопознание, возбуждает в ней страх и покаяние. Она проходит буквально через ад, испытует до некоторой степени ужасы его, понимает, что она достойна вечных мук и спасена лишь милостию Божиею; в ней умирает все греховное, все неправильное; она смиряется до конца и делается способной на вечное блаженство. Этот путь через ад она может совершать медленно, постепенно, очень болезненно. Не есть ли такое прохождение через ад, такое действительное, несомненное познание своего недостоинства неба — основной потребностью для спасающегося христианина на земле? А если он не прошел через него здесь, то не должен ли он, на пути к блаженству, пройти его (за исключением особых случаев милости Божией) в той жизни? Католическое учение о количественном страдании для удовлетворения Божьего правосудия в каком–то особом месте отдельно от ада и неба отвергается Православной Церковью. Но, к сожалению, из–за того, что «у нас нет учения о чистилище», очень многие из рядовых православных людей воображают себе, будто душа, если не идет во ад, то идет прямо на небо: усопший как бы просыпается в небесных обителях и в вечном блаженстве.

Я имел с Вами разговор об этом, но тогда я был мало знаком с учением о мытарствах. Я думаю, что оно находится лишь у Феодоры; а из видений, рассказанных в житиях святых, нельзя сделать догмат Церкви. Но по Брянчанинову выходит, что это — древнее предание отеческое, основанное на Священном Писании, и хотя я не имею пока возможности исследовать, до какой степени оно находится действительно у великих отцов IV века (смотрите заметку на странице 151), я все–таки принимаю его очень серьезно. Если можете, то пишите мне кое–что в подтверждение или отвержение моих идей.

Пишите. Жажду получить от Вас письмо. Слишком долго я не писал. Обещаюсь писать почаще, но покороче. Прилагаемое маленькое письмо к Вам присылаю, чтобы Вы имели, что показать, если кто–нибудь спрашивает о моем письме к Вам. Молитесь за меня. Я Вас не забываю в скудных моих молитвах. Теперь мы близкие соседи; я надеюсь когда–нибудь опять заехать на Святую Гору.

Читайте письмо отцу Силуану и передайте ему самое сердечное приветствие о Христе. Также отцу Лукиану.

Ваш меньший брат во Христе,

недостойный и грешный

иеромонах Димитрий