Синергизм благодати и свободы. Отсутствие догматической определенности в Церкви по некоторым вопросам

[…] Правду же сказать — мы, уклоняясь в беседы богословского характера, уклоняемся от нашей прямой задачи и от нашего пути (монашеского). Но в некоторой мере это все же необходимо покамест, ввиду особенностинашего положения. Впоследствии должны будем удерживать свой ум от стремления его в эту сторону, ради привлечения к сосредоточенному вниманиювнутрь. Блаженный Диадох пишет: «Уму нашему мучительно трудно продолжительное упражнение в (умно–сердечной) молитве, по причине тесноты и сосредоточенности, необходимых при молитве; в богословие же он с радостию пускается, находя в нем для себя простор и свободу. Но не должно пускать его на этот путь или давать ему чрезмерно восхищаться на нем радостию»[378].

Безусловно принимается синергизм благодати и свободы, но точного [определения] того, каким образом происходит их взаимодействие, мы не находим в учении Церкви. [Есть]согласиесвободы с действием благодати, причем преобладающее или первенствующее значение безусловно принадлежит благодати. В человеке есть естественное предрасположение к добру — добродетели.

Во многих случаях наблюдается в учении Церкви — незаконченность, некоторая неопределенность. Но и нужды нет в точном формулировании того, что не может быть не только выражено словом, но и постигнуто духом, ибо неизмеримо богатство премудрости Божией. Непостижимо, например, соединение свободы с предведением, с предопределением, с тем, что без содействия благодати мы не можем творить ничего. Здесь вообще мне представляется не необходимым для спасения точность определения. Поэтому я иногда смотрю на разногласия, не придавая им большого значения, ввиду невозможности для нас при пользовании несовершенным сравнительно средством выражения — словом.

Простите меня, скоро придет время, когда я уже не дерзну Вам говорить что бы то ни было подобное, но теперь делаю это против моего желания, как бы должным считаю себя это сделать. Не люблю я этого, потому что любовь по Богу порождает в душе желание смириться пред братом.

Поэтому, например, одни говорят о том, что душа и ангелы — дух, невещественны, и они правы, выражая этим действительную духовность их (по сравнению с веществом). Другие говорят о том, что душа и ангелы и демоны имеют некоторую материальную, вещественную субстанцию, — и они правы, желая этим выразить разницу между Абсолютным Духом — Богом — и ограниченным духом — тварью. Возможность правильного понимания теми и другими при различии выражения.

Так же и относительно учения о благодати. Люди не могут не только выразить, но и даже понять до конца все сие, и потому не должно быть слишком придирчивым и не должно стремиться к точному определению и выражению учения о сих предметах. Наличие некоторой незаконченности, неопределенности, при условии существования указания на существенно важный момент, вполне удовлетворяет нашим нуждам, даже более совершенным образом, чем зафиксирование жизни духа в мертвые формы.

Так вот и относительно учения о благодати — нам существенно важно признать, что человеку дана СВОБОДА. Конечно, и здесь (то же, что и относительно духовности) должно сказать, что одно дело — абсолютная свобода Бога, и другое дело — относительная свобода разумных тварей. Существенно важно знать, что спасение человека совершается благодатью Божией при обязательном условии соучастия нашей свободы воли. Человека создал Бог без человека, но спасти его не может [без соучастия самого человека].

Быть может, самым важным моментом для нас в данном случае является выяснить несколько (схематично), что надо понимать под свободою. Свобода человека, как мне кажется, заключается в свободе произволения, в возможности «принять или отвергнуть». Иной жизни в самом себе человек не имеет. Ошибка пелагиан прежде всего заключается в том, что они понимали человека свободным в том смысле, что он «СВОЕЮ СИЛОЮ» — свойственною его естеству — может не грешить, может творить добро. По мнению православных отцов, например преподобного Симеона Нового Богослова, человек без содействия благодати не может преодолеть греха, не в силах победить врага, освободиться от него. Но произволение его сказывается в желании освободиться от постыдного рабства при посильном противлении греху и искании Божией помощи. Взгляды блаженного Августина тоже надо признать несколько крайними. Истина посредине. Человеческому естеству свойственно стремление к добру, к истине, совершенству. Божественный образ в человеке, бессмертное дыхание сказывается даже в отпадшем человеке — и поэтому человека ничто тварное никогда не сможет удовлетворить, вполне успокоить его духа.

Сочетание предведения (Богом) и свободы человеческой непостижимо — неисследимо. Духом мы его ощущаем, а выразить это невозможно. Мне представляется особенно великим и достойным бесконечного удивления в создании Божием именно свобода разумных тварей. Жизни (вечной) в самом себе человек не имеет. Она — даруется ему Богом[379]. Это дар благодати Божией; спасение содевается благодатию Божией, но непременно при соучастии свободного произволения на то со стороны человека. И, пожалуй, в этом и сказывается свобода человека.

Что же до утверждения пелагиан и особенно Дунса Скота[380]в отношении свободы человеческой, что она достаточна для делания добра, то надо сказать, что делание добра евангельского, делание правды Божией возможно только в состоянии великой благодати. Так, дары благодати, память смертная, страх, вера и др. — только еще удерживают от греха, а делание правды Божией, выражающееся в любви к Богу всем сердцем, всею душою, всею крепостию и ближнего своего как самого себя, — это, безусловно, возможно только при великой благодати. Это состояние для человека — вышеестественноеобожение, это значит быть богом по благодати — в этом сущность нашего совершенного спасения. В этом состоянии Дух Божий столь привлекает сладостью своею и столь побеждает человека, что последний уже и не чувствует себя свободным, побежденный до конца любовью Божественной, но тогда он, теряя как бы свою свободу, — становится действительно свободным. Мнение католиков о том, чтоощутимое (нечувственное)присутствие благодати совсем не нужно для спасения и для достижения даже высших ступеней духовной жизни, — неправильное. Это, я думаю, — ошибка Ваша вследствие неточного понимания чужого языка.

Спасение свое человек познает именно тогда только, когда о сем его извещает, удостоверяет присутствующая в сердце благодать, безусловно ощутимая.

Когда мы говорим о том, что благодать с человеком, но он ее не ощущает, то это происходит по особому смотрению Божию о нас. Благодать может скрывать свое присутствие, давая человеку в полной силе ощутить наличие у него свободы произволения. Но присутствие ее может быть познано из того, что человек помнит о Боге, воздерживается от греха, противоборствует страстям. В это время все человеку дается с трудом и болезнью. Подобные оставления похожи на то, когда мать, научая ребенка ходить, отнимает от него свои руки, но сама сзади следует за ним с напряженным вниманием, чтобы в нужный момент снова удержать его руками своими от падения.

Я знаю, что Вы не осуждали меня за то, что я говорил много о себе. Как много я пострадал, что не имел наставника верного, то есть такого, который бы удовлетворял мои душевные и умственные запросы хотя бы в некоторой мере. Сколько раз я претыкался и до сих пор претыкаюсь, и иногда почти смертельно. Желание было у меня хотя бы немного в начале Вашего пути оградить Вас от тех вещей, которые принесли мне вред, быть может, непоправимый. Я хожу среди людей и часто весел на вид, но скорбит душа моя почти до смерти. Хотел бы плакать, падши на землю, и не вставать до дня Судного, но изнемогает душа моя. Много слов мог бы сказать Вам как неоспоримое доказательство истины, но когда–нибудь нужно положить конец моему безумию, то есть говорить о себе.

Только поймите, дорогой батюшка о Христе, что по слову Спасителя, кто ищет своего, тот есть ложь, а кто ищет Божьего или пользы брата своего, тот — в истине[381]. Ибо какая неправда есть в том, кто душу свою готов положить за брата своего (то есть за всякого человека). Или что большее можно искать. Если спасение в любви, то не есть ли это спасение, когда кто любит до готовности на жертву.

Вы очень хорошо в письме из Ниццы[382]говорите о пошлости и прочее. Пошлость наша — когда мы не плачем о себе. Пошлы мы, когда нет в сердце нашем сострадания к людям — униженным, больным, несчастным телесно или душевно. Когда у нас сердце немилостивое, гордое. Вот это истинная пошлость для нас (и я в этой пошлости погряз совершенно). Господь да помилует меня за Ваши молитвы.

У Вас проскользнули дважды выражения об отсутствии чувства реальности духовной жизни. Буду рад, когда услышу от Вас, что Вы сознаете, что только духовное есть истинная реальность, а все остальное подобно нереальному сонному видению.

В терминологии аскетической могут встречаться выражения, которые, на первый взгляд, расходятся с учением догматическим, чего, конечно, быть не может, ибо одно от другого неотделимо. Погрешивший в догматике — непременно погрешит и в жизни внутренней, нравственной. Поэтому неизбежно приходится принять ту точку зрения, что истинная Церковь должна истинствовать и в том, и в другом, а погрешившая в чем–либо одном погрешит неизбежно и в другом.

Конечно, здесь мы говорим о Церкви в ее целом. Отдельные же члены ее могут, живя в Церкви, не знать многого, и даже в чем–либо ошибаться, не теряя, однако, спасения своего по причине неполноты своего познания, которое, кстати, ни одному человеку в полноте своей и не доступно, а есть только достояние всей Церкви.

То есть я хочу сказать, что для спасения необходимо быть членом истинной Церкви, вне которой невозможно человеку получить ни благодати, ни познаний истинных.

В чем состоит свобода наша?

Быть может, только в том, что мы имеем власть разумно по убеждению подчиниться закону Божию, действию благодати или, наоборот — отвергнуть и закон и благодать. Не это ли говорит апостол Павел в Послании к Римлянам[383]?