Жак Тати: ногами в прошлом, головой в будущем

Имя французского режиссера с русскими корнями Жака Тати (1907–1981) переживает свой ренессанс. Возвращение началось летом 2026 года, когда шесть фильмов режиссера были отреставрированы и в обновленном виде вышли на широкий экран. Тати у любителей кино никогда не был в забвении, но массовому зрителю это имя до сих пор малоизвестно, и зря.

Любимец бунтарей, президента и рок-звезды

Родиной кино традиционно считается Франция, а родителями — братья Люмьер. Современное кино тоже родилось в границах шестиугольника (это географическая форма материковой Франции), когда режиссеры «новой волны» — Трюффо, Годар, Рене и ко — решили распрощаться, как писали журналисты, с «папочкиным кино». Но троих своих предшественников они не «сбросили с корабля истории», объявив неустаревающими. Время показало, а прошло больше полувека, что так и есть. Их имена — Жан Ренуар, Робер Брессон и Жак Тати.

Трюффо в фильме «Семейный очаг» снял Тати прямо в образе из его фильмов про дядюшку Юло. В любви к Тати признавались Линч, Спилберг, Виан и де Голль. А солист легендарной американской рок-группы Pixies Блэк Фрэнсис посвятил Жаку Тати песню.

Авангардный клоун

Жак Тати начинал как клоун и закончил тоже цирком. Само его появление, в некотором роде, связано с ареной. Его дед — русский генерал Дмитрий Татищев, по семейному преданию, имел внебрачную связь с цирковой артисткой, от сына которой впоследствии родился наш герой, Яков Татищев. Тати — то, что осталось во французской версии от фамилии.

Жак рос длинным, неуклюжим, занимался регби и участвовал в театральных комедийных выступлениях. В 1930-х был клоуном, скорее даже мимом. Первые фильмы, в которых он снимался, построены на традиционной для того времени буффонаде. Но Тати не просто комик, он последователь авангардного искусства. Авангард начала XX века провозглашал смешение высокого и низкого, охотно и умело вторгался в сферу развлечений. И наоборот, развлечения вливались в авангард. Дадаисты и сюрреалисты не закрывались от массового и китчевого, присваивали его, вырывали из контекста, играли с ним, переиначивали и пускали в ход. Бурлеск, кабаре и клоунада больше не противопоставлялись искусству, а стали его частью.

Неразвлекательная комедия

Свои первые гэги Тати снимает в 30-х, и они похожи на немые комедии в стиле Чарли Чаплина и Бастера Китона. Но к 50-м интерес к подобному жанру уже угасает. Комедия переживает перерождение. Тати в 1953-м снимает «Каникулы господина Юло»: он и режиссер, и сценарист, и главный герой. Фильм получил несколько престижных премий и стал предметом серьезных разговоров в киноведческих кругах. Во Франции Тати стали считать «неожиданным исключением» на «бледном историческом фоне» кинокомедии, как писал Андре Базен. Мировой успех Тати начался именно с дядюшки Юло, им и продолжился.

Следующий фильм с тем же персонажем, «Мой дядюшка», вышел в 1958 году и сразу стал сенсацией. Получил «Оскар» и особый приз на Каннском кинофестивале (кстати, главный приз в тот год взял отечественный фильм «Летят журавли» Калатозова).

Есть мнение, что Тати совершил переворот в своем жанре, выведя комедию из ниши развлекательного кино и возведя в ранг искусства. В его фильмах нет драмы, нет острых углов. В них та самая поэтичность обыкновенной жизни, которую позже начнут воспевать режиссеры «новой волны». Его фильмы неторопливы и вынуждают замедлиться. Они будто возвращают реальность времени — прием, до этих пор известный неореализму, но не комедиям.

Несмотря на награды, критики сначала приняли фильм прохладно. Почему? Тут важен контекст. 58-й год, время, когда мир уже оправился от Второй мировой войны, экономика пошла вверх. Мало того, все надежды возлагаются на технический прогресс, который, разумеется, должен принести благо, освобождение и, в конечном счете, счастье. А фильм Тати весьма скептичен по отношению к таким надеждам.

Это сейчас актуально опасаться последствий роботизации, а в 58-м об этом речи не шло. Противопоставив в фильме традиционную Францию новой, полной технических новшеств, Тати всколыхнул общественность.

Общественный наблюдатель

Две знаковые книги на эту тему выходят значительно позже. Первая, Ги Дебор «Общество спектакля», — в 1967 г. Из нее мы узнаем, что товар — это так называемая реальная иллюзия, которая заставляет нас покупать все новые вещи, чтобы быть частью общества. Вторая книга — 1970 г., Жан Бодрийяр «Общество потребления: его мифы и структуры».

Но Тати коснулся этой темы раньше и по-своему. Нашлись те, кто обвинял его фильмы в противлении прогрессу. Однако Тати разворачивает историю без назидания, нравоучения, он лишь предвосхищает распространение подобных идей, но не порождает их. По замечанию Базена, Тати — «безжалостный наблюдатель». Мне же кажется, что он скорее «наблюдатель любящий». Тати снимает напряжение между прошлым и будущим, между ностальгией и мечтами, между прогрессом и желанием задержать время. Примирение всех и всего — по-другому окончиться «Мой дядюшка» и не мог.

Тати оказывается первым не только в мыслях о прогрессе. Его фильмы высоко эстетичны, эта эстетика как будто намечает тенденции в дизайне. Примерно такая же мебель, какую мы видим в фильмах Тати, в 58-м и 59-м выставляется на Выставке прикладного искусства.

Звуки, а не речь

Тати тщательно собирает в кадре собственную реальность, не менее достоверную, чем наблюдаемая. Он конструирует ее из мелочей, не упуская ничего. Архитектура здесь — как полноправный участник действия, уникальный предметный мир, точная хореография движений, костюмы и, конечно, мир звуков.

Звуки в его фильмах — особая тема. Как мим, Тати предпочитает скудность речи. Как тонкий ценитель звуков — вводит их бережно, к месту, создавая невероятно своеобразное сопровождение. Невероятное — потому, что не везде очевидное, не везде совпадающее с видеорядом. Но именно звук питает достоверность придуманной реальности, которая обретает статус действия здесь и сейчас.

Диалоги же простые, они будто часть мира звуков, а не то, что отвечает за наполнение кадра смыслом.

Тативилль и пустота

После ошеломительного успеха «Моего дядюшки» Тати предлагают международные контракты, но Жак вынашивал свою идею.

Мир кино переживает «широкоформатный бум»: переходит с формата пленки 35 мм на 70 мм. Наступает время эпического кино, выходят «Бен-Гур», «Лоуренс Аравийский», широкий формат будто требует заполнения экрана монументальными картинами.

Тати тоже воодушевлен широким форматом, но совершенно иначе. Он снимает один из величайших и недооцененных в свое время фильмов — «Время развлечений» 1967 года. Для этого на окраине Парижа выстраивает целый город из стекла и бетона — Тативилль. Строительство обошлось так дорого, что Тати пришлось заложить не только дом и студию, но и права на свои предыдущие фильмы, несмотря на госсубсидии и кредиты. Во многом фильм наследует предыдущие идеи режиссера, но доводит их до стерильности и безупречной композиции. Широкий формат позволяет добавить в кадр… незаполненность. Вот так неожиданно режиссер вводит полупустотность тогда, когда все остальные стремятся к максимальному заполнению кадра.

Фильм остался не понят и, конечно, не окупился. Слишком сложный, слишком футуристический. Это сейчас он входит в списки величайших фильмов всех времен.

Тати не жалел, что снял «Время развлечений», но больше не брался за большое кино. Снял достаточно простую комедию «Трафик» и вернулся на эстраду, в цирк.

Ни о чем

Увидеть его эстрадные выступления мы, увы, не можем. Но те несколько шедевров, что он оставил миру, как и предрекали режиссеры «новой волны», живут вне времени.

У Тати есть одна подкупающая особенность — он дает зрителю свободу. Уходит от концепции кино, которое захватывает, пленит, удерживает остросюжетностью, драматичностью, неожиданными монтажными склейкам.

Тати тактично предлагает окунуться в свой мир, но никого не держит. У него нет крупных планов, каждый кадр как отдельная сцена, в которой любая мелочь ценна, смотри на что хочешь. Его деликатность — это не синоним скучного кино, а синоним кино, где у зрителя максимальная степень свободы.

Однажды Тати спросили, о чем его фильмы. Он ответил: «Трудно сказать. Большинство считает, что ни о чем». И это тоже о свободе.