«По-французски можно, по-английски можно, по-чувашски можно. А по-русски нельзя?»: игумен Силуан (Туманов) о том, зачем переводить богослужение

«Все эти тексты постоянно звучат в Церкви, и хотелось бы, чтобы они были для прихожан осмысленными. Ведь в них суть всей нашей веры». Игумен Силуан (Туманов) — переводчик богослужебных книг и Священного Писания, председатель издательского отдела Санкт-Петербургской епархии — в беседе с Анной Ершовой рассказывает, почему он взялся за эту работу, как отвечает критикам и что на самом деле стоит за словами «мне и так всё понятно». 

«Русский язык не способен передавать высокие богословские истины? Странно»

— Отец Силуан, перевод — это ведь по сути всегда интерпретация оригинала. Когда вы переводите Псалтирь или молитвослов, что у вас главное: страх исказить или радость, что люди наконец-то поймут то, что раньше не понимали?

— Скорее, оба этих чувства. Потому что без благоговения к тексту лучше не начинать такую работу. Если подходить к переводу Священного Писания как к простому литературному проекту, переводу на понятный язык памятника древней литературы, то мы рискуем получить совсем не тот текст, который задумывался изначально. Библия — это книга, появившаяся в недрах Церкви, и важно, чтобы ее перевод — даже в виде художественного пересказа — соответствовал опыту Церкви. Попытка «оторвать» перевод Писания от традиции своей Церкви выглядят странно, хотя таких переводов мы встречаем сейчас много.

Для меня важно, чтобы текст воспринимался не просто как пересказ архаичного памятника на доступный язык, а передавал взгляд Церкви на Священное Писание, передавал опыт верующих людей, опыт богообщения. Лично для меня работа над переводов-пересказом Псалтири стала временем серьезных духовных открытий. Читая эти уникальные тексты, я ощущал себя человеком, предстоящим перед Богом, и мне хотелось поделиться этим опытом с единомышленниками. Эта работа помогла мне не просто услышать псалмы, а почувствовать, где они переходят в мой опыт, в мою жизнь. По отзывам, подобное ощущают и многочисленные ее читатели.

— Не все читатели знают о ваших книгах. Почему вы за это взялись, что уже издано и что в планах?

— Несколько лет назад мне стали доказывать, что русский язык не способен передавать высокие богословские истины, заложенные в богослужении и Писании. Меня это задело. По-французски эти истины выразить можно, по-английски можно, по-немецки можно, по-чувашски можно, по-мордовски можно. А по-русски разве нельзя? По меньшей мере странно. Сравните вклад, который внесла русская культура в общемировую, и делайте выводы.

Да, сегодня использование русского языка в богослужении не распространено, хотя при благословении правящего архиерея можно прочитать по-русски Священное Писание или некоторые иные детали богослужения, например, Огласительное слово на Пасху. Но ведь есть Молитва оптинских старцев, есть много других высоких текстов на русском языке. На нем произносит проповеди Святейший Патриарх и всё духовенство, пишутся учебники богословия. Почему же нельзя в таком стиле пересказать всё остальное хотя бы для того, чтобы самостоятельно прочитать перед походом в храм, понять, какие смыслы несет предстоящее богослужение?

Сначала я взялся за Служебник и Требник — очень много было просьб от священников перевести на внятный русский язык все, что мы употребляем в храме, да и самому хотелось во многом разобраться. И по многочисленным отзывам я понял, что это имеет смысл, это нужно людям.

Потом появился Краткий православный молитвослов для мирян. Я взялся за него, потому что современный молитвослов собран из частей монастырского обихода и не дает мирянину нужного молитвенного дерзновения. После перевел Часослов, который также можно использовать дома или для занятий в воскресных школах. Потом Псалтирь. Сейчас готовится Четвероевангелие.

Сейчас мы с издательством «Никея» работаем над переизданием Псалтири в моем переводе. Я считаю, что сотрудничество с крупнейшим православным издательским домом России само по себе говорит о качестве моей работы и о ее востребованности сегодня. Это будет уже исправленная версия, еще раз вычитанная. До этого все мои книги издавалась в частных изданиях, но я рад, что они появились на свет и пригодились очень многим.

Все эти книги появляются именно из практической необходимости, а не как какой-то теоретический проект. Все эти тексты постоянно звучат в Церкви, и хотелось бы, чтобы они были для слушателей осмысленными. Ведь в них суть всей нашей веры. Если мы не хотим понимать, во что верим и чем руководствуемся, то вообще вопрос, что мы делаем в Церкви.

«Надо переводить не вместо, а вместе с церковнославянским»

— Что вы отвечаете тем, кто говорит: «Зачем переводить, если есть церковнославянский, на нем молились веками»?

— Я считаю, что перевод на русский язык должен быть не вместо церковнославянского, а вместе с ним. Благо у нас есть два прекрасных примера — Болгария и Сербия, где богослужение совершается одновременно и на церковнославянском, и на национальном языке. И никто не видит в этом трагедии, потому что это было грамотно сделано людьми, которых уважает вся Болгария или вся Сербия. До сих пор это не вызывает протестов. Там свои проблемы, но они с языком не связаны.

— У вас ведь даже есть специальный тег #всёпанятна...

— Да, это когда в соцсетях я пишу про чрезмерно самоуверенных людей, которые уверяют, что им все понятно в церковнославянском. Но если мы используем молитвенные фразы на языке, на котором не разговариваем и не думаем, то делаем из религии «декорацию», «экзотику», которая в критический момент может не помочь.

Не случайно старцы всегда говорили: после того, как ты привык к молитвенному правилу, ощутил, что есть молитва, ты можешь добавлять молитву своими словами. А молитва своими словами — это не каша, не нарезка из церковнославянских фраз, а крик души. Об этом крике вся Псалтирь. Кстати, когда в церковнославянском тексте мы встречаем «воззвах», то для благолепия переводим это как «взываем», но можем смело перевести и как «кричал». «Господи, к Тебе кричу — услышь меня».

Задача моего перевода — не обнажить яркость текста, подчас очень пронзительного и даже дерзкого, а сделать его уместным для келейного использования. Но предельное значение слов порой удивляет и поражает. Псалтирь и другие книги первого тысячелетия до Рождества Христова очень яркие по смыслу, очень непосредственные, в чем-то детские и подчас очень жесткие. Важно помнить: они родились из личной молитвы на понятном авторам языке, из молитвы своими словами, и это вдохновляет нас до сих пор.

— У вас есть пример проверки тех, кому всё понятно — «миром Господу помолимся». Расскажите, пожалуйста.

— Да, я даже в пособиях для воскресных школ встречал трактовку: «миром» значит «все вместе». Это не так. Это паронимы — звучат одинаково, но имеют разные смыслы. «Миром» с греческого — «эн ирини», то есть в мирном расположении духа. Правильнее было бы сказать диакону «мирно Господу помолимся» — и благолепно, и всем понятно. А если «миром» — вспоминается песня Кобзона «всем миром, всем народом, всей землей».

Да, я за то, чтобы хотя бы часть текстов, которые произносятся в храме, звучала на ясном языке. В том числе тайные молитвы. Там нет ничего такого, что могло бы оскорбить чувства молящихся или священника, какую-то тайну разболтать. Тайные они совершенно по другой причине, потому что относятся к таинству. Очень важно, чтобы мы понимали, что произносим в храме. Тогда появляется смысл в нашем присутствии, в совместной молитве. Впрочем, повторюсь, этот вопрос в компетенции священноначалия.

— Вы говорите о катехизическом значении богослужения...

— Если мы осознаем, что наше богослужение имеет катехизическое значение, что это не набор заклинаний, которые «надо пробормотать, иначе божество разгневается», — тогда мы поймем: тексты литургии и прочих богослужений, кроме паремий, Апостола и Евангелия, по преимуществу религиозная поэзия. Она имеет не только эстетический, но и обучающий, назидательный смысл. Значит, этот смысл надо считывать, распознавать. Например, прошения в ектениях произносятся от имени всех стоящих в храме. И если люди плохо понимают, что такое «благорастворение воздухов», почему пресвитерство «честное», а к диаконству надо добавить «во Христе», почему мы называем Богородицу «славной», а мучеников «добропобедными» как бы красиво это ни звучало, цели своей текст не достигает.

— Вы связываете это с проблемой участия верных в литургии?

— Да, это нужно, чтобы гармонизировать участие верных, чтобы уходить от синодальной практики, когда где-то вдалеке батюшка совершает, с точки зрения некоторых посетителей храма, «священный спектакль», хор что-то поет, слов не разобрать, люди стоят и ничего не понимают. Чтобы решить эту проблему, в середине XIX века в Киево-Печерской лавре, а потом и в других монастырях даже стали печатать книжечки с текстами молитв, которые надо было читать во время литургии параллельно с теми, что тихо читал священник. То есть литургия сама по себе, а молящиеся сами по себе.

Незадолго до этого появились попытки представить всю литургию как описание жизни Христа: малый вход — выход Христа на проповедь, Херувимская — положение во гроб, проскомидия — Рождество и т. п. Но это явление довольно позднее и, с точки зрения составителей литургии, совершенно неправильное. Главная задача литургии — совместная молитва, восхваление Бога и причащение Святых Христовых Таин. Но народ к XIX веку давно перестал причащаться регулярно, и надо было чем-то заполнить смысловой вакуум. Стали воспринимать литургию как череду евангельских событий, многие до сих пор так учат, и никого не смущает, что уже на проскомидии звучат тексты, относящиеся и к Рождеству, и к распятию, всё вперемешку, никакой последовательности событий и близко нет. Творцы литургии не пытались сделать ее спектаклем. Она составлялась по совершенно другим принципам.

«Оппоненты — это дети, которые могут быть агрессивными»

— Тема перевода для многих болезненна. Как вы отвечаете на резкие выпады?

— Хотя контрдоводы противников русского языка не выдерживают никакой критики, ни одного довода нет, который препятствовал бы введению русского языка, и в конечном счете остается просто отчаянное нежелание что-либо менять, надо помнить, что вся наша деятельность должна соответствовать нашему призванию. Если мы христиане, то должны видеть в оппонентах людей и единоверцев. Кого они видят в нас — это их ответ перед Богом и их головная боль. Иными словами, надо уважать мнение несогласных с нами и их право на такое видение Церкви, но и не отказываться от своих здравых убеждений.

— Но ведь люди боятся, что станет «как у протестантов», потеряется благоговение...

— Надо понимать: у людей разные уровни духовной жизни. Кто-то застревает на первом этапе до конца жизни. При этом это могут быть чудесные люди, замечательные, которые Евангелие исполняют практически. Готовы помочь, оказать помощь в любой ситуации. Но в плане веры, религиозности у них невероятная каша в голове. Потом кто-то начинает подниматься дальше, читать книги и внезапно осознает, что его прежние убеждения были недостаточны. Человек уже ищет осмысленной молитвы, понимания смыслов и причин возникновения нашего богослужения. Но не должно быть никакого превозношения одних над другими. В конце концов, нет никакой гарантии, что, скажем, профессор богословия не будет подлецом. 

Как говорил авва Евагрий Понтийский — который одновременно еретик и выдающийся учитель Церкви, как иногда бывает, — богослов тот, кто чисто молится. То есть богослов не тот, кто выучил учебник по догматическому богословию, а тот, кто меняет свою жизнь через чистую молитву и труд над собой. Богословие — это всегда практика.

И если мы при этом кого-то унижаем, то теряем весь смысл своего делания. Повторюсь: у людей разные уровни духовной жизни. На каких-то уровнях они могут огрызаться, быть злыми, яростно отвергать русский язык, изменения в богослужении. Они как подростки — могут быть агрессивными в какой-то период, неуютными в общении. Но это наши дети. Не выгонять же их из дома за это? Не уходить же самим?

Точно так же здесь. Не выгонять же из Церкви людей за то, что они остались немножко пубертатными подростками в своем сознании. Им приятнее ходить крестными ходами, чем читать Евангелие. Им приятнее жития святых, которые от чего-то исцеляют, какие-то чудеса. Людям это нравится. Но это не значит, что они стали плохими христианами. Они просто идут своим духовным путем, как могут.

Надо учиться молиться вместе. Как сторонники частичной русификации богослужения мы предлагаем, но не заменяем. Ни в коем случае не отменяем все то, что сложилось — все хорошо на своем месте и для своих целей. Никакая научная работа не отменит учебник для первого класса. Поэтому свои переводы и я, и другие делаем не для насильственного повсеместного внедрения, а для тех, кто готов воспринять новые смыслы и руководствоваться ими для собственного духовного роста. Если для человека это слишком много — ничего страшного, читайте то, что есть. Пускай все будет в жизни христианина, а он выбирает то, что ему в этот момент помогает.

Подготовлено по беседе «„Не все переводится одинаково“»: игумен Силуан (Туманов) о языке богослужения и гранях смысла