Василий Великий о богатстве и бедности, собственности и деньгах

Эта книга представляет собой собрание выписок из творений Василия Великого на социально-экономические темы. Василий Великий — один из самых значительных Отцов Православной Церкви. Он — один из тех, кто сформулировал важнейший догмат христианства — Триединство Божье. Он — тот, кто сформулировал правила восточнохристианского монашества. Здесь мы можем узнать его взгляды на экономику и общество.

Святитель Василий начинает с того, что человек — существо социальное, ибо создан Богом-Любовью для любви:

«Человек есть животное кроткое и общительное, а не уединенное и дикое. Ничто так не свойственно нашей природе, как иметь общение друг с другом и нужду друг в друге и любить соплеменных».

Грех извратил природу человека, то есть — по мысли Василия Великого — грех извратил социальную любовь, общественную природу человека. Христианство (монашество как его живой идеал) есть возвращение к той жизни, ради которой создавал людей Господь: жизни в любви, жизни без собственности, жизни сообща в равенстве:

«Возлюбив общение и совокупную жизнь, возвращаются они [монахи-киновиты] к тому, что по самой природе хорошо. Ибо то общение жизни называю совершеннейшим, из которого исключена собственность имущества, изгнана противоположность расположений, в котором с корнем истреблены всякое смятение, споры и ссоры, все же общее, и души, и расположения, и телесные силы, и что нужно к питанию тела и на служение ему, в котором один общий Бог, одна общая купля благочестия, общее спасение, общие подвиги, общие труды, общие венцы, в котором многие составляют одного и каждый не один, но в ряду многих. Нарушение равенства везде бывает в унижаемых началом и предлогом зависти и неприязни. Поэтому и заповедь приняли мы от Господа подражать благости Его, сияющего солнце Свое одинаково на праведныя и на неправедныя (Мф. 5, 45)».

Частная собственность противоестественна. Если бы ее не было, не было бы нищеты и социальных разделений:

«Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и принес с собою в жизни? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностию представляемое для общего всем употребления; таковы точно и богатые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других. Если бы каждый, взяв потребное к удовлетворению своей нужды, излишнее предоставлял нуждающемуся, никто бы не был богат, никто бы не был и скуден».

Частная собственность есть грабеж, собственность это кража, учит святитель Василий:

«Кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему принадлежит. Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого какого названия? Алчущему принадлежит хлеб, который ты у себя удерживаешь; обнаженному — одежда, которую хранишь в своих кладовых; необутому — обувь, которая гниет у тебя; нуждающемуся — серебро, которое закрыто у тебя. Поэтому всем тем делаешь ты обиду, кого мог бы снабдить. Скажешь: хороши слова, но золото лучше. Не хищник там [на Страшном Суде] обвиняется, но осуждается не делившийся с другими».

Собственник — не только вор, но и убийца:

«Каких же достоин наказаний, кто проходит мимо [голодных]? Что еще можно прибавить к такой жестокости? Не стоит ли он того, чтобы причислить его к лютым зверям, признать злодеем и человекоубийцею? Кто имеет возможность уврачевать зло, но добровольно и по любостяжательности откладывает сие, того, по справедливости, можно осудить наравне с убийцами».

Но, скажут, собственность нужна для детей. Святитель Василий с этим не согласен:

«“Но богатство необходимо для детей”. Это благовидный предлог любостяжательности; ссылаетесь на детей, а удовлетворяете собственному сердцу».

Всё является общим. Христианам нужно вернуться к первохристианской общности имуществ:

«Мы общее достояние прячем себе за пазуху, и собственностию многих владеем одни. Обратимся к примеру этих трех тысяч (Деян. 2:41–42); поревнуем первенствующему обществу христиан: у них все было общее, жизнь, душа, согласие, общий стол, нераздельное братство, нелицемерная любовь, которая из многих тел делала единое тело, различные души соглашала в то же единомыслие».

Василий Великий крайне много и крайне эмоционально обличает рост капиталов, процентный кредит, считает его верхом зла:

«Если берешь с бедного, то сие верх человеконенавистничества. Ты из чужих несчастий извлекаешь прибыль, со слез собираешь деньги, душишь нагого, бьешь голодного. У тебя нет жалости, нет и мысли о родстве со страдальцем. Скажи мне: денег ли и прибыли ищешь ты у бедного? Если бы он мог обогатить тебя, то чего бы стал просить у дверей твоих? Он пришел за помощью, а нашел врага; он искал врачевства, а в руки дан ему яд. Надлежало облегчить убожество человека, а ты увеличиваешь нужду, стараясь отнять и последнее у неимущего. Как если бы врач, пришедши к больным, вместо того чтобы возвратить им здравие, отнял у них и малый остаток сил, так и ты несчастия бедных обращаешь в случай к своему обогащению. И как земледельцы молят дождя для приумножения семян, так и ты желаешь людям скудости и убожества, чтобы деньги твои приносили тебе прибыль. Или не знаешь, что ты более приращаешь грехи свои, нежели умножаешь богатство придуманным ростом?»

Частная собственность, капитал есть причина всех социальных зол:

«Долго ли золоту быть силками для душ, удою смерти, приманкою греха? Долго ли богатству служить предлогом к войнам, из-за которого куют оружие, изощряют мечи? Ради него родные не знают естественных уз, братья смотрят друг на друга убийством. Ради богатства пустыни питают в себе убийц, море — разбойников, города — ябедников. Кто отец лжи? Кто виновник ложных подписей? Кто породил клятвопреступление? Не богатство ли? Не старание ли о богатстве? Что с вами делается, люди? Кто вашу собственность обратил в средство уловлять вас? Имение дано вам в пособие жизни, а не в напутие к злу, на искупление души, а не в повод к гибели».

Давать нуждающемуся кредит в процент — грех. Обществу следует ввести беспроцентный или вовсе безвозмездный кредит:

«Какой же совет дает Господь? “Взаим” дадите, от нихже не “чаете восприятии” (ср.: Лк. 6, 34–35). Скажешь: какой же это заем, с которым не сопряжена надежда возвращения? Вникни в силу речения и подивишься человеколюбию Законодателя. Когда будешь давать бедному ради Господа, это будет и дар и заем — дар по безнадежности получить обратно, заем по великодаровитости Владыки, Который Сам за него заплатит и, взяв малость чрез бедного, воздаст за то великим. Ибо «милуяй нища взаим дает Богови» (Притч. 19, 17). Ужели не захочешь, чтобы общий всех Владыка принял на Себя ответственность заплатить тебе? А ежели какой-нибудь богач в городе обещается заплатить за других, не примешь ли его поручительства? Но Бога не допускаешь платить за убогих? Отдай серебро, которое лежит у тебя напрасно, не отягощая бедного приращениями, и будет хорошо обоим — тебе, потому что серебро сбережется в безопасности, и взявшему у тебя, потому что он чрез употребление извлечет из него пользу».

Василий Великий не идеализирует бедных. Капитал из богатых делает воров и убийц, а из бедных — рабов и социально, и морально:

«Как одержимые водяною болезнью остаются в той мысли, что они тучны, так и этот человек [должник] представляет себя богатым, непрестанно то занимая, то отдавая деньги и новыми долгами уплачивая прежние, так что самою непрерывностью зла приобретает себе доверие к получению вновь. Потом, как больные холерою, непрестанно извергая вон принятую ими пищу и прежде, нежели желудок совершенно очищен, наполняя его новою пищею, опять подвергаются рвоте с мучительною болью и судорогами, так и эти люди, меняя один рост на другой и прежде, нежели очищен прежний долг, делая новый заем, на некоторое время повеличавшись чужим имуществом, впоследствии оплакивают собственное свое достояние. Как многие, видев себя богатыми во сне, понесли ущерб! Согласись отказаться от всего, только не от свободы».

Логика накопления капитала делает из людей зверей, делает и богатых и бедных — грешниками, но, подчеркивает святитель Василий, корень зла — в капитале. Грешат и богатые и бедные, но главный грех в том, что заставляет людей грешить — в богатстве:

«Как представлю взорам твоим страдания бедного? Осмотрев внутренность дома, видит он, что золота у него нет и никогда не будет; домашние приборы и одежда точно таковы, как и у всякого нищего; все они стоят не многих оволов. Что ж еще? Обращает, наконец, взор на детей, чтобы, отведя их на торг, в этом найти пособие против голодной смерти. Представь при этом борьбу неминуемого голода и отеческой любви. Голод угрожает самою бедственною смертию, а природа влечет к противному, убеждая умереть вместе с детьми. Много раз собирается он идти, много раз останавливается; наконец препобежден, вынужденный необходимостию и неумолимою нуждою. И над чем еще задумывается этот отец? “Которого прежде продать мне? На которого приятнее взглянет хлебопродавец? Не взять ли старшего? Но уважаю его старшинство. Или младшего? Но жаль его возраста, который не чувствует еще несчастий. Этот сохраняет в себе ясные черты родителей; а этот способен к учению. Увы, какое затруднение! Что со мною будет? На которого из них напасть мне? У какого зверя занять мне душу? Как забыть природу? Если всех удержу при себе, то увижу, как все будут истаевать от голода. Если продам одного, то какими глазами буду смотреть на остальных, сделавшись уже для них подозрительным, так что перестанут мне верить? Как буду жить в доме, сам доведя себя до бесчадия? Как пойду за стол, на котором обилие произведено такими средствами?” И он после бесчисленного множества слез идет продавать любезнейшего сына!

Болезнь алчущего — голод — есть страдание, возбуждающее жалость. Верх всех человеческих бедствий — голод: всякой смерти мучительнее такой конец. Голод есть медленное зло, продолжительное мучение; кроющаяся и таящаяся внутри смерть, каждую минуту угрожающая и все еще замедляющая. Мучение голода нередко вынуждало многих преступать пределы естества, делало, что человек касался плоти ему единоплеменных, и что мать своего сына, которого произвела на свет из утробы, опять без милосердия принимала в утробу. Каких же достоин наказаний, кто проходит мимо [голодных]?»

Вообще, Василий Великий критикует общество в целом не только за его грехи, но вообще за бессмысленность; критикует навязанное людям желание потребления, карьеры, успеха, ввергающие их в рабство обществу, греху, злу; а ведь главное правило по Василию, как мы уже цитировали “согласись отказаться от всего, только не от свободы”:

«Ребенок достигает возраста и начинает бояться родителей или домашних слуг. Стал взрослым отроком
и отдан в науку учителям. Вот страх, не знающий отдыха! Ленится, принимает побои, проводит ночи без сна, но выучивается, вполне успевает, заходит далеко в науках, приобретает добрую о себе славу, просвещен всеми родами познаний, исполнен опытности в законоведении, со временем достигает мужеского возраста, посвящает себя военной службе. Опять начало еще больших скорбей! Боится начальников, подозревает злонамеренных, прилепляется к корысти, везде ее ищет, сходит с ума, домогаясь прибыли; неусыпен, проводит жизнь в тяжбах. Рассчитывая выгоды, оставляет родину никем не влекомый, служит невольно, трудится сверх силы, проводит в заботах ночи, работает неутомимо днем, как раб. Нужда запродала его свободу. Потом, после всего этого, после многих трудов и угождений, удостоен он почестей, возведен на высоту чинов, управляет народами, повелевает войсками, величается, как первый сановник в государстве, собрал груды богатства; но с трудами текло вместе и время, с чинами пришла и старость, и прежде, нежели насладился богатством, отходит похищенный из жизни, и в самой пристани терпит кораблекрушение. Ибо вслед за суетными надеждами идет смерть, посмевающаяся смертным».

Итак, есть грешники в элитах, есть грешники в низах общества: «законные» грабители и убийцы правят массами, а иные представители Церкви освящают такой грешный порядок: 

«[Князья] по сребролюбию, для гнусной корысти, сделались общницы татем. Под татями, конечно, разуметь должно не тех только, которые подрезывают карманы или крадут платье в бане, но также и тех, которые, предводительствуя войском или приняв начальство над городами и народами, иное отнимают тайно, а другое открыто берут с насилием. А если признаваемый начальствующим в Церкви берет что-нибудь у подобных людей, или для собственного своего употребления, под предлогом подобающей ему по предстоятельству почести, или под видом снабжения бедных в Церкви, то и он бывает общником татьбы. Ибо, когда надлежало обличить, усовестить, отклонить крадущих от несправедливости, он охотно простирает руку за подарком и ублажает крадущего. Кого надлежало тем более ненавидеть, чем более крадет, того готов он хвалить, ухаживая за ним, сопровождая его, не отходя от его дверей и касаясь тех рук, которыми расхищал он все как наедине, так и всенародно. Поступая таким образом, по всей справедливости называемся общницы татем. Нам надлежало бы попрать беспорядки целого мира и его призраков, когда видим, что в судилищах большие тати наказывают малых, а мы за что ненавидим рабов, в том им удивляемся; первых убегаем, потому что они тати, а на последних взираем с изумлением, потому что они чрез татьбу разбогатели».

Разумеется, такая ситуация не может продолжаться долго, Господь разрушит такое общество, причем святитель подчеркивает, что от греха элит пострадают все, даже невинные: такова диалектика социального зла:

«Овцы у нас многоплодны, но нагих больше, чем овец; кладовые затеснены множеством хранимого в них, а утесненного не милуем. За сие-то и Бог не отверзает руки Своей, потому что мы заградили братолюбие. Пусть покажут чтители любостяжания, собирающие до преизбытка богатство, какая сила или польза их сокровищ, если разгневанный Бог еще долее продлит наказание! Голос молящихся раздается напрасно и рассевается в воздухе, потому что и мы не слушали умоляющих. За тебя осудил Бог и на сие бедствие: потому что ты, имея, не подавал; потому что ты проходил мимо алчущих; потому что ты не обращал внимания на плачущих; потому что ты не оказывал милости кланявшимся тебе. И за немногих приходят бедствия на целый народ, и за злодеяние одного вкушают плоды его многие».

Итак, зло, грех коренится в логике капитала. Зло — от первородного греха, Христос преодолел первородный грех. Святитель Василий так рисует взаимосвязь этих мыслей:

«Разреши первообразный грех подаянием пищи. Ибо как Адам худым вкушением передал нам грех, так мы загладим сие зловредное вкушение, если удовлетворим нужде и голоду брата. Слышите, народы! внемлите, христиане! Сие говорит Господь, не собственным Своим гласом вещая, но, как органами, возглашая устами рабов».

Вопль социально угнетенных — голос Божий, возвещающий о социальной справедливости, коя есть победа над грехом.

В книгу полностью вошли семь бесед Василия Великого, посвященные социально-экономическим вопросам; выписки, зачастую обширные, из других творений святителя; а также подборка его писем, из которых видно как епископ должен вести себя в отношении общества: призывать власти к социальной, нравственной политике, защищать обделенных, невинно осужденных — христианизировать политику вплоть до механизмов взимания налогов и назначения/отставок чиновников.