Дело в том, что нам выпало жить в переломный момент церковной истории, какого раньше никогда не было. А именно: закончилась эпоха «симфонии». 1700 лет Церковь выполняла свои задачи в симбиозе с государством, точнее говоря — с империей. Огромный пласт церковной традиции возник на этой почве; идеология «симфонии» почти срослась с церковным учением. Но эпоха империй кончилась. Общество расцерковилось. Церковь неизбежно возвращается к образу существования, похожему на период до 313 года, — к жизни христиан в языческом окружении и решению всех церковных вопросов силами исключительно самой Церкви. Господь вернул Церковь нам же в руки; мы оказались не готовы к этому. Мы ностальгически вцепляемся в церковно–имперскую идеологию, подменяя ею собственно церковное самосознание, в чём и заключается одна из главных причин сегодняшней общественной слабости Церкви. В своё время вышеназванная идеология сыграла свою положительную историческую роль; но время это безвозвратно ушло. В силу набравшей огромный размах исторической инерции мы ещё даже не приступили к осмыслению этого факта. Но если мы этого не поймём, не почувствуем, то никаких наших проблем мы решить не сможем, и то возрождение Русской Церкви, о котором говорил протопресвитер Иоанн Мейендорф, останется лишь чем–то внешним, некоей иллюзией, лубочной картинкой.

Церковь всегда нова. В своём существе она всегда опережает время, ибо в ней уже совершено Воскресение Христово, в ней люди уже обретают вечную жизнь. Церковь на Соборах, в лице святых отцов всегда смело осмысляла современность и давала ответ на все её вызовы с подлинно евангельской точки зрения. Исторически, по причинам, которые сейчас нет возможности разбирать, произошло так, что этот процесс как бы «затормозился», стал в Церкви «не главным»; на первое место вышла имперско–охранительная идеология, которую Вл. Соловьёв обозначил термином «ви–зантизм». Под «византизмом» в контексте нашего рассуждения имеется в виду, конечно, не богатство богословия, не каноны, богослужебные чины, обрядовые, культурно–эстетические традиции и проч.; всё это — прекрасное и вечное достояние Церкви; но именно идеология, внешняя для Церкви, «цементирующая» её, превращающая Церковь в этнографический музей. «Византизм погубил греческую империю», — писал Вл. Соловьёв[12]. Византизм в наши дни — не просто идеология, но в некотором смысле духовное явление, носящее все признаки евангельского фарисейства, хранить себя от которого заповедал нам Господь, сказав: берегитесь закваски фарисейской (Лк. 12, 1). Оно влечёт за собою превращение Церкви из жизни во Христе в систему запретов и долженствований, подмену подлинно христианских отношений формально–казарменными, страх принять историческую реальность, боязнь думать, ксенофобию… Никакого отношения к Православию, к святым отцам, к подлинной церковной традиции такой византизм не имеет. Он — форма, в которой выражалось Православие в эпоху империи; эпоха ушла, и многое в этой форме осталось без содержания.

Отсюда, на мой взгляд, неуспех миссии, отсюда — маргинальное положение сегодняшней Церкви в российском обществе. Бог сошёл на землю, чтобы спасти нас, и, оставив девяносто девять овец, взыскать одну заблудшую. Православная Церковь–это очи Бога, руки и ноги Его; она должна, непременно обязана поступать так же. А это значит — обращаться к людям на их языке и свидетельствовать им о Христе, о богатстве церковной жизни Им и с Ним — ни о чём другом. Но у нас плохо получается говорить о Христе Спасителе, о христианской нравственности и подлинной церковности; да и примеры этого мы слабо являем. Мы способны предложить людям по большей части лишь византийскую оболочку Церкви и всякие схемы, а не Живого Христа. Если наша Русская поместная Церковь не освободится от имперской охранительной византийской идеологии, то будущее её тревожно: она совсем перестанет восприниматься нашими соотечественниками в качестве полного выражения Христовой истины. Речь здесь совершенно не идёт о реформах, о «демократии» в Церкви, о модернизме или приспособленчестве к миру сему, лежащему во зле (1 Ин. 5, 19) (наоборот, визан–тизм и есть во многом такое приспособление); но об осмыслении пастырской и миссионерской сути Церкви, положении её в истории и осознании, что цель Церкви — не империя, а Царство Божие, которое внутрь нас есть (Лк. 17, 21).